Сказки нового Безбашмака

Вечером, где-то около семи часов, Игорь, Полина Лесная, Надя и Настя вышли из кинотеатра «Забор» с яркими впечатлениями от фильма. Игорь и Надя, хоть и целовались всю середину фильма, оценили оный очень высоко. Фильм «Звёздная принцесса» оказался именно тем, чего они ждали — красивая картинка, хороший сценарий, отличная игра актёров радовали глаз и ухо, и Полина Шевцова в главной роли была великолепна. Игорь ещё в начале фильма подумал: «Вот бы Алёна так играла. Вот бы она так жила. Но нет. Алёна играла роль, а Полина живёт. И это чувствуется. Каждой клеткой. Каждым взглядом. Каждым движением». Он вспомнил, как однажды, когда они с Алёной смотрели один из фильмов с ней, он поймал себя на мысли, что не верит ей. Не верит ни одному слову, ни одному жесту, ни одному взгляду. А сегодня, глядя на Полину Шевцову на экране, он верил. Каждой секунде. Каждой эмоции. Каждой слезинке, которая скатывалась по её щеке. И это было странно — верить актрисе, которую он знал лично, и не верить той, с кем прожил три года. Но правда, как известно, познаётся в сравнении. Вся четвёрка шла за руки по пересечению Штабной и Цветочной улиц, наслаждаясь тёплым вечерним воздухом. Город жил своей обычной жизнью — где-то играла музыка, где-то смеялись дети, где-то спорили продавцы с покупателями, а над всем этим витал запах олеандров и свободы. Игорь любил этот запах. Он напоминал ему о том, что они выбрали правильный путь. Что не зря уехали. Что здесь, в этом городе, они могут быть собой. Без оглядки. Без страха. Без фальши. Он вспомнил, как в первые дни после переезда ему казалось, что он никогда не привыкнет к этому запаху — слишком резкому, слишком навязчивому, слишком чужому. А теперь он не представлял без него жизни. Как без воздуха. Как без музыки. Как без любви. — Надюш, а ты чего вообще ко мне присосалась на тридцать седьмой минуте фильма? — с улыбкой спросил Игорь, глядя Рудиной в глаза. — Я, конечно, не против поцеловаться, но не весь же фильм сосаться сидеть. Тем более, Полина ругалась бы. Ох, еб… Он еле увернулся от аниматора в ростовой кукле штурмовика, который чуть его не задел. Штурмовик, пошатываясь, прошёл мимо, и Игорь проводил его взглядом, усмехнувшись. «Вот она, эмиграция, — подумал он. — Даже штурмовики здесь другие. Не злые. Просто немного пьяные. И, наверное, счастливые. Потому что могут быть собой. Даже в таком дурацком костюме. Даже под такой дурацкой маской. Потому что маска — это не всегда ложь. Иногда это игра. А игра — это жизнь. Настоящая. Невыдуманная». — Не могу тебя не целовать, Игорюш, — тоже улыбаясь, ответила Надя. — Ты очень вкусный. И пахнешь вкусно. И руки у тебя тёплые. И глаза… знаешь, когда ты смотришь на меня, я чувствую, что я — не просто женщина. Я — что-то большее. Я — вселенная. Которая вращается вокруг тебя. И это не страшно. Это приятно. Потому что ты — центр, который держит. Который не даёт разлететься. Я думала, что после Димы я никогда не смогу никому доверять. А с тобой — могу. Потому что ты не врёшь. Потому что ты не играешь. Потому что ты — настоящий. И это дорогого стоит. В кармане Радаева пропищал телефон. Он достал его и увидел голосовое сообщение ВКонтакте от Полины Иващенко. Сердце пропустило удар — не от страха, а от предвкушения. Он не видел Полину почти два года с тех пор, как они пообщались в последний раз, и до её отъезда из Санкт-Петербурга. Они переписывались, созванивались, но живого общения не хватало. Не хватало её голоса, её смеха, её глаз, которые умели смотреть так, что забывалось всё на свете. И вот она здесь. В этом городе. Практически в двух шагах от него. Он вдруг вспомнил, как в день их последней встречи она стояла на перроне, махала ему рукой и кричала: «Игорь, приезжай! Мы обязательно увидимся! Я буду ждать!». И он обещал. И не приехал. Потому что думал, что успеется. Потому что был дураком. А теперь время пришло. И он не хотел его упускать. — Игорюш, привет, это Поля, — вещала Иващенко. — Та самая, которая тебя любит из-за Алёны. Просто Алёна, когда училась в СПбГУ, включала твою музыку, показывала твои видео… Когда ты приезжал в Питер впервые в 2020-м по просьбе Максима Рыбникова, я тебя в кафе «Международное» на Рубинштейна видела. Ты был с Алёной и, видимо, какими-то своими друзьями из Новосибирска. Я сейчас на Штабной возле клуба «Аргон» с Катей Морозовой и Дашей Корнеевой, своими одногруппницами. Они тоже в Ипинбас уехали, когда их родители стали им навязывать патриотические взгляды. В «Аргоне» сегодня был ретро-вечер. И я подумала, что ты бы оценил это место. Игорюш, ты мне очень нравишься. Не так, как Алёне, не с дурацкими манипуляциями и прочим. Поучи меня, пожалуйста, безбашмакскому, если будет возможность и время. И спасибо, что помог мне с дипломом по уголовному праву в прошлом году, а то Арзамасцев меня заебал с правками в тех местах, где они были не нужны. Да, я помню, ты лингвист, а не юрист, но твоя помощь была бесценна. Максим Васильевич пытался что-то подтасовывать, чтобы занизить мне оценку, но комиссия его уделала и поставила мне пятёрку. Игорь слушал, и с каждым словом его брови поднимались выше. Он вспомнил тот день в «Международном», то, как Полина сидела за соседним столиком, как украдкой бросала на него взгляды, как покраснела, когда он поймал её взгляд. Он тогда подумал: «Какая милая девушка. Жаль, что она подруга Алёны». А теперь понял: не жаль. Ни капли. Потому что Полина была не «подругой Алёны». Она была Полиной. И этого было достаточно. Он вспомнил, как в тот день она подошла к нему, когда Алёна вышла на минуту, и сказала: «Игорь, ты замечательный. Не дай ей сломать тебя». Он тогда не понял. А теперь понял. Она знала. Знала, что Алёна — ложь. Знала, что он страдает. Знала, что ему нужна помощь. И предложила её. А он не принял. Потому что был слеп. Потому что хотел верить в иллюзию. Потому что боялся правды. Но теперь он был готов. И он хотел сказать ей спасибо. За всё. За те слова. За ту веру. За то, что она ждала. — Ух, чептэк тын мухтып… (Ух, ебать твою налево…) — выдохнул Радаев. — Полинка Иващенко нарисовалась. Вспомнишь солнце, вот и лучик. Полюсь, помнишь, я про неё рассказывал? Мы продолжаем дружить, несмотря на Алёну и вообще на всё говно, что пережили. Она на первом курсе, в 2018 году, была участницей одного из сезонов «Небожителей», именно через неё я с Ксюшей знаком. По-моему, это шестнадцатый сезон был. После семнадцатого Полина ушла в кино. Алёна настроила против Полины её первого и единственного парня, Витю Сухова. Ну, праправнука того самого Фёдора Сухова, красноармейца, который араба по имени Саид в пустыне спас и из чайника отпаивал. В Средней Азии это было. Короче, Алёна ему напела, что Полина положила глаз на Таню, его сестру. И он, дебил, повёлся. Ладно, хер с ней, с Алёной. В «Аргоне» сегодня латыши какие-то поют, говорят. Группа The Thunders. Там моя подруга на вокале, Наташа Егорова. Из Риги ребята. Поют и на русском, и на латышском, и на английском. Наташа — она особенная. У неё голос такой, что, когда она поёт, забываешь, где ты, кто ты, какой год на календаре. Она поёт так, как будто рассказывает историю своей жизни. И не важно, на каком языке. Потому что боль — она везде одинаковая. И надежда — тоже. И любовь — она не знает границ. Как музыка. Как свобода. Как мы. Четвёрка прошла дальше по улице, свернула налево и остановилась у неоновой вывески с надписью «Аргон». У входа Игорь заметил трёх девушек: одна из них была беловолосая с волосами до плеч, в белой рубашке и синей юбке, вторая — кудрявая с русыми волосами в зелёной кофточке, а третья — шатенка с короткой стрижкой в такой же белой рубашке и синих джинсах. Они стояли в обнимку и о чём-то оживлённо шептались. В свете неоновых огней они казались героинями старого фильма — красивыми, немного таинственными, немного печальными. Игорь замер на секунду, любуясь этой картиной. «Вот она, жизнь, — подумал он. — Не в Интернете, не на экране, а здесь. Рядом. Живая. Настоящая. С её запахами, звуками, прикосновениями. С её болью и радостью. С её надеждой и отчаянием. И я — часть этого. Мы все — часть. И это прекрасно». — Девчонки, блондинка — это Полина, — пояснил Игорь своим спутницам, после чего крикнул: — Поль! Полина обернулась. Её лицо осветилось узнаванием, и она, отпустив подруг, побежала к Игорю. Бежала она легко, как будто не было этих лет разлуки, как будто они виделись вчера, как будто ничего не случилось. Игорь раскрыл объятия, и она влетела в них, как влетают в дом после долгой разлуки — с криком, со смехом, со слезами на глазах. Он почувствовал, как её тело дрожит, как сердце колотится где-то под рёбрами, и понял: она ждала. Как и он. Может быть, даже больше. Потому что он был занят Алёной, каналом и музыкой, переездом, а у неё, кроме надежды, ничего не было. Надежды, которая, вопреки всему, не умерла. Он вдруг вспомнил, как в детстве, когда он терял что-то важное, мама говорила: «Игорь, не переживай. Всё, что потеряно, обязательно вернётся. В другом виде. В другое время. Но вернётся». Он не верил. А теперь верил. Потому что Полина вернулась. И он не хотел терять её снова. — Игорь! — закричала Полина, обнимая Радаева так крепко, что он едва мог дышать. — Боже, как я рада тебя видеть! Ты не представляешь! Ты даже не представляешь! Я так долго ждала этой встречи! Столько хотела тебе рассказать! Столько спросить! Ты изменился. Но в хорошую сторону. Ты стал… светлее. Спокойнее. Увереннее. Как будто сбросил какой-то груз. Я права? — Да, Полюсик, — кивнул Игорь, чувствуя, как тепло Иващенко разливается по его телу, согревая, успокаивая, давая силы. — Я сбросил с себя Алёну. Я вытащил у неё из головы паразита-пожирателя душ. Это жук такой. Там, короче, оккультная история. С клонами связанная. Но исход такой: она сдохла. И я не жалею. Я даже рад, потому что я её ненавидел. С самого начала нашего общения и дружбы. Столько крови она мне выпила, эта шлюха… Но честно, из вас двоих мне всегда больше нравилась ты. И любил я тебя. И люблю до сих пор. Просто потому, что ты не шлюха, в отличие от Алёны, и не притворялась, не играешь лесбиянку и не даёшь обещания, которые потом не выполняешь. Мне стыдно, что я повёлся на шлюху и псевдо-лесбиянку, которая насмотрелась фильмов про лесбиянок и настолько прогрузилась клипом «Тату», что потом не могла отделаться от мысли о том, что она якобы лесбиянка. Мне стыдно, что я повёлся на ту, которая даже банально стриптиз для меня не могла станцевать. Я узнал о фальшивом лесбиянстве Алёны вчера от майора из управления МВД по Советскому району Ипинбаса, Амирана Вахтанговича Руставели, и его подчинённого, сержанта Виталия Павловича Бокова. Я никогда её не любил, Полюсь, даже когда говорил ей, что люблю. Я тоже с ней играл. Я её использовал, потому что догадывался, что она дрянь. Я планировал её трахнуть и кинуть, а потом выставить её последней шлюхой, пиаря её как давалку за деньги во всех группах Питера в соцсетях, или зарезать, что успешно сделали до меня. Я жалею, что не послал Макса Рыбникова на хуй, когда он предлагал мне познакомиться со Шлюханенко. Я хотел сказать Максу, что она пластмассовая, что Алиса Матвеева утвердила на роль Карины Климовой в «Девушке-судьбе» ебаное говно. Я хотел предложить Максу Полину Шевцову, Машу Никифорову… Да хоть тебя, знай я тебя на момент 2019-го, когда общался с Максом насчёт подбора актёров и музыки. Имя Алёны стёрто из Интернета, пропали все её соцсети, даже канал на Ютубе. И страницы на КиноПоиске и Википедии тоже исчезли. Единственное, за что я благодарен Шлюханенко, так это за то, что она нас познакомила, моя дорогая и самая любимая Полюсечка. Полина слушала, и её глаза наполнялись слезами — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда слышишь то, о чём мечтал, но боялся поверить. Она вдруг поняла, что все эти годы она не ошибалась. Что Игорь действительно был другим. Что он действительно не любил Алёну. Что он действительно ждал её. И что теперь, когда всё встало на свои места, они могут быть вместе. По-настоящему. Без фальши. Без игр. Без страха. Она вспомнила, как в день их первой встречи в «Международном» она подумала: «Вот он. Тот самый. Тот, кого я искала». И не ошиблась. Потому что сердце редко ошибается. Ошибается ум. Который всё анализирует, сравнивает, сомневается. А сердце просто чувствует. И её сердце чувствовало его. Всегда. Даже когда он был с Алёной. Даже когда они не виделись. Даже когда казалось, что надежды нет. Она почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Что-то, что она заморозила много лет назад, чтобы не чувствовать боли. И это «что-то» оказалось её душой. Которая всё это время была жива. Просто спала. И теперь просыпалась. От тепла его слов. От искренности его признания. От любви, которая, наконец, нашла выход. — Игорь… — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты… ты правда это всё думал? Правда? Ты правда никогда её не любил? Ты правда… правда любил меня? Все эти годы? Даже когда не видел? Даже когда не знал, где я? Даже когда думал, что я забыла тебя? Я не забыла. Я не могла забыть. Я пыталась. Я встречалась с другими. Я пыталась убедить себя, что ты — не тот, что я придумала тебя, что настоящий ты — другой. А потом я поняла: нет. Не придумала. Ты настоящий. Ты такой, каким я тебя запомнила. И даже лучше. Потому что время не испортило тебя. Оно сделало тебя сильнее. Мудрее. Подлиннее. Спасибо тебе. За эти слова. За эту правду. Я ждала её три года. Три долгих года. И теперь я могу… я могу наконец-то выдохнуть. Потому что я знаю: я не одна. Мои чувства — не безумие. Они — правда. Настоящая. Живая. И ты — часть этой правды. Самая главная часть. Радаев внезапно приподнял Полину и подхватил на руки, как невесту. Иващенко повисла на шее Игоря, не разжимая объятий. Она чувствовала, как бьётся его сердце, и её сердце отвечало ему тем же ритмом. «Мы — одно целое, — подумала она. — Всегда были. Просто не знали. Или боялись признаться. А теперь не боимся. Потому что время пришло. И потому что мы оба это заслужили». Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте — в тепле его тела, в запахе его духов, в звуке его голоса, который шептал ей что-то нежное, успокаивающее, важное. И ей казалось, что они парят над землёй, над городом, над всей этой суетой, которая осталась где-то далеко внизу. А здесь, в этом полёте, была только любовь. Чистая, светлая, бесконечная. — Я чувствую, у тебя ножки устали, — с какой-то заботой в голосе сказал Игорь. — Давай мы зайдём, ты приляжешь, а я рядом посижу. Тебе принести что-нибудь? Что принести моей любимой девочке? Я тебе ножки помассирую, если хочешь. Всё, что угодно, Полюсик. Для моей любимой девочки ничего не жалко. Что хочет попить мой сладенький Полюсик? — Кофе, — ответила Полина дрожащим от счастья голосом. — Кофе с корицей. И с пенкой. Как в тот раз, в «Международном», когда мы с тобой впервые поговорили. Помнишь? Ты заказал мне капучино, и я спросила: «Почему с корицей?». А ты сказал: «Потому что корица — это тепло. А тебе нужно тепло. Ты холодная. Не снаружи, а внутри. И я хочу тебя согреть». И ты согрел. Ты согрел меня тогда. И согреваешь сейчас. Спасибо тебе, Игорь. За всё. За этот день. За этот вечер. За эту встречу. Я никогда не забуду. — Не за что, Полюсенька, — Игорь чмокнул Иващенко в губы. — Девки, идём. Я в випку с Дашей, Полиной и Катей. Полина хочет полежать. А ты, Полин, бери Настю и Надю и иди к бару. Если кто-то странный появится или, что ещё хуже, Алёна восстанет из мёртвых, свистите. Просто я знаю, что некоторые антиоккультные ритуалы не всегда проходят гладко. Если труп оживает и материализуется, значит, жди настоящего Сектора Газа. Как пел Юра Хой, «серебряные пули скорее заряжай, осиновые колья быстрее доставай». Катюш, Дашуль, идём. Катя и Даша, страхуя Игоря со спины, последовали за ним. Замыкали строй Настя, Надя и Полина Лесная. Они вошли в клуб, и их сразу накрыла атмосфера — полумрак, неоновые огни, запах духов и дыма, звуки музыки, которые доносились из зала, где уже играли The Thunders. Наташа Егорова, высокая шатенка с длинными волосами и низким, хрипловатым голосом, пела что-то на латышском, и в этом пении было столько тоски, столько надежды, столько любви, что Игорь на секунду замер, забыв, куда идёт. Он вспомнил, как в детстве мама пела ему колыбельные на украинском, и он не понимал слов, но чувствовал каждую ноту, каждую паузу, каждое дыхание. Так же и сейчас — не понимая языка, он чувствовал. И это было важнее слов. Потому что музыка — это язык души. А душа не знает границ. Она говорит на одном языке со всеми. На языке любви. На языке боли. На языке надежды. — Девчат, это «Белые розы» на латышском, — пояснил Игорь. — Артур Иванов, барабанщик, переводил. Он говорил: «Наташа, ты не представляешь, как это звучит на нашем языке. Слова другие, а боль та же. Надежда та же. Любовь та же. Потому что музыка — она не знает границ. Она везде. Она для всех. Она — наша общая». И он прав. Музыка — она как воздух. Её не видно, но без неё нельзя дышать. А когда дышишь — забываешь, где твоя страна, где чужая, где своё, где чужое. Остаётся только чувство. Чистое, незамутнённое, настоящее. Игорь с Полиной на руках, Даша и Катя поднялись в VIP-зону и прошли к синим диванчикам. Игорь заботливо положил Полину на диванчик, снял с неё туфли, сел рядом и начал массировать ей ступни одной рукой, другой обнимая за плечо Дашу. Полина, чувствуя ступнями пальцы Игоря, начала тихо постанывать от удовольствия. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте — в тепле его рук, в музыке, доносящейся из зала, в запахе его духов, который она помнила ещё по тому дню в «Международном». Ей казалось, что она парит. Что нет ни тела, ни времени, ни пространства. Есть только ощущение. Ощущение счастья, которое она не испытывала никогда. Или очень давно, в другой жизни, когда была ребёнком и верила, что всё будет хорошо. А потом перестала верить. А теперь снова верила. Потому что Игорь вернул ей эту веру. Не словами — делами. Не обещаниями — присутствием. Просто тем, что был рядом. И не уходил. — О да… Да, Игорёк… — стонала Иващенко. — Это… это невероятно… Твои руки… они как… как музыка… как та самая песня, которую я искала всю жизнь… Нежнее… сильнее… я хочу чувствовать тебя… каждую секунду… каждое движение… Боже, как же хорошо… Я не хочу, чтобы это заканчивалось… Никогда… Пусть этот момент длится вечность… Пусть мы застынем в нём… как на фотографии… как во сне… как в мечте, которая стала реальностью… — Тише, тише, Полюсик, — шепнул Игорь, наклоняясь к её уху. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Отдыхай. Я никуда не уйду. Я буду рядом. Всегда. Обещаю. Он приподнялся, и его лицо вдруг озарила какая-то странная улыбка — не та, которой он улыбался Алёне, не та, которой он улыбался на камеру, а та, настоящая, которая появлялась, когда он чувствовал, что всё правильно. Что он на своём месте. Что он с теми, с кем должен быть. И что он наконец-то может дышать полной грудью. Он вдруг подумал о том, как много лет он искал это чувство. Как много раз он ошибался, принимая за него что-то другое — страсть, привычку, жалость, страх одиночества. А теперь нашёл. И не хотел терять. Никогда. — Девчонки, слушайте, у меня, кажется, мыслительный процесс запустился. Помнишь, Кать, я тебе рассказывал, что гуглил всех режиссёров, у которых Алёна снималась? Была одна странная режиссёрша, которая и насадила, видимо, Алёне лесбиянство, усиливая её детские и подростковые фантазии. Имя не помню. На букву Н, кажется… Полюсь, напомнишь? У меня просто, кажется, план есть. Если эта режиссёрша повёрнута на лесбиянстве, против которого я, напомню, ничего не имею, то её можно задушить игрой в это самое лесбиянство. — Наталья Юрьевна Неверова, — вспомнила Иващенко. — Она прогрузилась фильмом «Покажи мне любовь», я слышала… Ну, тот шведский фильм про школьниц, с которого концепцию лесбийского имиджа «Тату» Елена Кипер слизала. Неверова была уверена, что все женщины — бисексуалки по природе, просто не все это осознают. Она говорила: «В каждой женщине живёт лесбиянка. Нужно только помочь ей выйти наружу». И она «помогала». Своим актрисам. На съёмочной площадке. В гримёрках. На закрытых показах. Она считала, что делает доброе дело. А на самом деле ломала людей. Как Алёну. Которая не была лесбиянкой, но под влиянием Неверовой и фильмов, которые та заставляла её смотреть, начала думать, что она — лесбиянка. И эта мысль засела в ней. Как вирус. Как рак. Как проклятие. И убила её. Не сразу, но убила. Неверова — убийца. Не с пистолетом, не с ножом, а со своей «правдой», которую она считала единственно верной. И знаешь, Игорь, я думаю, что Неверова не остановится. Она найдёт новых Алён. Новых девочек, которые будут смотреть на неё с восхищением и верить каждому слову. И будет делать с ними то же самое. Пока кто-то не остановит её. И этот кто-то — мы. Потому что мы знаем правду. Потому что мы видели, к чему приводит ложь. Потому что мы не можем молчать. Не имеем права. Игорь слушал Полину и чувствовал, как внутри него закипает злость. Не та, слепая, что толкает на глупости, а холодная, расчётливая, которая помогает думать, анализировать, планировать. Он вдруг понял, что Неверова — это та же Алёна, только в другом возрасте, с другим опытом, с другой властью. Та же манипуляция. То же навязывание. То же нежелание видеть, что другие могут быть другими. Что их правда может отличаться от её правды. Что мир не чёрно-белый. И он решил, что с этим нужно что-то делать. Не ради мести — ради справедливости. Ради тех, кого Неверова сломала. Ради Алёны, которая, может быть, могла бы стать другой, если бы не её влияние. Ради всех, кто ещё не сломан. И кто ещё может быть спасён. Он вспомнил, как в детстве отец говорил ему: «Игорь, если видишь несправедливость, не молчи. Молчание делает тебя соучастником». Тогда он не всегда следовал этому совету. А теперь — будет. Потому что он вырос. Потому что он понял цену молчания. Потому что он видел, к чему оно приводит. К смерти. К пустоте. К одиночеству. И он не хотел, чтобы кто-то ещё прошёл через это. — Наталья Юрьевна, значит, — задумчиво протянул Игорь. — Что ж, Наталья Юрьевна, мы ещё встретимся. Я уверен. В этом городе. В этой жизни. И тогда посмотрим, кто кого. Посмотрим, чья правда сильнее. Посмотрим, кто умеет не только говорить, но и слушать. Я этой Наташе такое покажу… Я ей так покажу, она охренеет… Катюш, принеси кофе, о котором Полина просила. Радаев достал телефон и отправил в Telegram-чат с Толяном, Анной Трофимовой и остальными эмодзи сирены, а затем сообщение: «Внимание всем! Есть информация по поводу того, кто дополнительно насаждал Алёне лесбиянство! Завтра в одиннадцать собираемся в Push Start, я приведу Полину Иващенко и её подруг и всё расскажу». Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Полину, которая лежала на диване с закрытыми глазами и тихо дышала, на Дашу, которая прижималась к нему плечом, на Катю, которая уже бежала к бару за кофе, и вдруг понял, что этот вечер — не просто встреча старых друзей. Это начало новой главы. Главы, в которой будет место и правде, и справедливости, и, возможно, даже любви. Той самой, которую он искал. Которую наконец нашёл. И которую не отдаст никому. Он вдруг подумал о том, как много людей собралось вокруг него за последние месяцы. Как много тех, кто стал ему близким. Как много тех, кто готов поддержать, помочь, защитить. И он был благодарен судьбе за каждого из них. За Настю, за Полину Лесную, за Надю, за Вику, за Толяна, за всех. Потому что без них он был бы один. А с ними — он был частью чего-то большего. Частью семьи. Частью команды. Частью жизни, которая продолжается, несмотря ни на что. — Полюсь, — тихо сказал он, наклоняясь к Иващенко. — А ты знаешь, что я люблю тебя? Не так, как любил Алёну — с претензией, с ожиданием, с условиями. А просто так. Потому что ты есть. Потому что ты — свет. Потому что ты — надежда. И я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Где бы я ни был. Я приду. Потому что ты моя. Моя девочка. Моя Полина. Моя любовь. Моя «та самая». Та, которую я искал. Та, которую я нашёл. Та, которую никогда не отпущу. Полина открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. Благодарность. Нежность. Обещание. И что-то ещё — тёмное, глубокое, почти запретное, что она прятала глубоко внутри, но что сейчас, в этом полумраке, в этом уютном коконе VIP-зоны, вырывалось наружу. Она вдруг поняла, что ждала этого момента всю жизнь. Ждала, не зная, чего ждёт. А теперь знала — его. Его слов. Его рук. Его любви. И она не хотела терять это. Никогда. Она вспомнила, как в детстве, когда она боялась темноты, мама говорила: «Полина, зажги свет. И темнота уйдёт». Она зажигала. И темнота уходила. А потом выросла и забыла этот совет. А теперь вспомнила. И поняла: свет — это не лампочка. Это люди. Которые рядом. Которые любят. Которые не дают погаснуть. И Игорь был её светом. Самым ярким. Самым тёплым. Самым нужным. И она не хотела, чтобы он гас. Никогда. — Я знаю, Игорь, — прошептала она. — Я всегда знала. И я тоже тебя люблю. Несмотря на всё. Несмотря на Алёну, на расстояния, на время. Я люблю тебя. И буду любить всегда. Обещаю. Ты — моё чудо. Моё спасение. Моя жизнь. И я никому тебя не отдам. Никогда. Даже если придётся бороться. Даже если придётся ждать. Даже если придётся пройти через ад. Я пройду. Потому что ты — мой рай. И я хочу быть в нём. Всегда. Навсегда. Она притянула его к себе и поцеловала в губы — нежно, долго, со вкусом, с памятью, с обещанием. Игорь ответил на поцелуй, и в этом поцелуе было всё — прошлое, которое отпускало, настоящее, которое наполняло, и будущее, которое обещало. Даша и Катя, сидевшие рядом, переглянулись и улыбнулись. Они знали, что этот момент — не просто кадр из чужой жизни. Это часть их общей истории. Истории, в которой есть место и любви, и дружбе, и надежде. Истории, которая продолжается. Прямо сейчас. В этом клубе. В этом городе. В этой жизни. Которая, наконец, стала их собственной. Не чужой, не навязанной, не выдуманной, а настоящей. Как они сами. Как их любовь. Как их надежда, которая, вопреки всему, не умерла, а только окрепла и расцвела. Как цветы на окне. Как звёзды на небе. Как счастье в сердце, которое наконец нашло свой дом. И Игорь, глядя на Полину, на её сияющие глаза, на её счастливую улыбку, на её доверие, которое она дарила ему без остатка, понял: он не ошибся. Он наконец-то там, где должен быть. С теми, с кем должен быть. И он не променяет это ни на что. Никогда. Потому что это — его жизнь. Его любовь. Его счастье. Которое он заслужил. Которое он отвоевал. Которое он не отдаст никому.