Сказки нового Безбашмака

На следующий день где-то в половине третьего по ипинбасскому времени Игорь привёл Настю Горынину в Push Start. Дневной свет, проникающий сквозь витражные окна, заливал зал мягким золотистым свечением, которое делало пространство ещё более уютным, почти нереальным. Игорь любил это время — когда антикафе просыпалось после утренней тишины, когда появлялись первые посетители, когда Андрей начинал свою привычную возню за стойкой, а Лиза раскладывала по столикам маленькие вазочки с печеньем. В этом ритуале было что-то успокаивающее, напоминающее о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Он вспомнил, как впервые попал сюда — тогда, в апреле 2019 года, на игровой конференции, где они с Андреем только познакомились. Тогда зал выглядел иначе — меньше, темнее, с другой мебелью, но дух был тот же: уют, безопасность, ощущение, что ты не один. И сейчас, когда он входил сюда с Настей, он чувствовал то же самое. Только сильнее. Потому что теперь он входил не один. И не просто с подругой. А с тем, кто стал ему почти сестрой. — Настюш, познакомься, пожалуйста. Это Захаров Андрей Александрович, можно просто Андрей, — представил Игорь Захарова. — Мой давний товарищ, администратор этого места. Андрей, это Горынина Анастасия Константиновна, либо просто Настя. Актриса, администратор в «Весах Фемиды» и отличная подруга. Мы с ней соседи по лестничной площадке, кстати. И, как оказалось, у нас гораздо больше общего, чем просто этаж. — Нэптэк, Андрей Александр-кэзбэн (Здравствуйте, Андрей Александрович), — Настя сделала реверанс — лёгкий, изящный, как в старом фильме, где героини умели кланяться так, что это выглядело не смешно, а красиво. — Приятно познакомиться. А мне кажется, или я где-то уже видела этот зал? А, Игорюш? — Ыгы, — кивнул Игорь, открывая фотоальбом ВКонтакте. — На моих древних фотографиях от 2019 года, это с конференции игровой здесь. 13 апреля 2019. Андрей только начинал здесь работать, мы и познакомились. Здесь выступают разные слои населения, когда камерные концерты делают. И селебрити, и ноунеймы. Насть, падай. Он указал на мягкий диванчик, и Настя с лёгкостью на него опустилась, поджав под себя ногу. Этот жест делал её похожей на девушку из старых голливудских фильмов, где героини умели быть одновременно утончёнными и простыми. Игорь смотрел на неё и думал о том, как мало нужно человеку для счастья. Всего лишь место, где тебя принимают. И люди, которые не судят. Он вспомнил, как в первые дни после переезда в Безбашмак ему казалось, что он никогда не сможет привыкнуть к этому городу, к этим людям, к этой жизни. А теперь… теперь он не представлял себя без неё. Без этого зала. Без Андрея, который всегда готов помочь. Без Полины, которая умеет слушать. Без Насти, которая смотрит на него с таким доверием, что у него сердце замирает. — Сейчас Лиза напиточки принесёт, — Игорь сел рядом и обнял Настю за плечи. — Мне сегодня с утра Ксюша Соколова всю личку, кстати, забомбила. Рассказывала про свежий выпуск видеоблога своего, ещё про что-то. Про продюсера бывшего рассказывала, обосрала его всячески. Я загуглил биографию этого Алексея Орешкина, и там пиздец. В двух словах... Орешкин, блядь, рейтингодрочер. Как только Ксюша уходила в писательство или ещё что-то, этот козёл на неё наседал и требовал, как на ёбаном конвейере, сниматься в «Небожителях» до талого. Хотя мне, конечно, её не жаль. Если начала в таком говне сниматься, то уже не вылезешь. Дай Бог нездоровья. Так, Настюш, расслабься. Собака представляет: «Как достать соседа» в серии... — «Сделал гадость — сердцу радость», — подсказала явно осведомлённая в чём-то Полина Романенко, которая сидела за соседним столиком с кружкой зелёного чая и смотрела на Игоря и Настю с той особенной улыбкой, которая бывает у людей, знающих о жизни больше, чем хотят показывать. — Посмотрим на комедию, которая вокруг этого Рудина разыгрываться будет. Я в курсе про все его штучки, мы в МГУ вместе на маге юрфака учились. Знаешь, Настя, я его сразу невзлюбила. Есть такие люди — вроде бы и улыбаются, и слова правильные говорят, а внутри — пустота. Или хуже — холод. Он всегда смотрел на тебя как на функцию. «Ты — моя девушка», «ты — моя поддержка», «ты — моя…» Никогда — «ты». Просто «ты». Без притяжательных местоимений. И я тогда ещё подумала: «Бедная девушка, которая с ним свяжется». И вот, видимо, этой девушкой оказалась ты. Прости, что не предупредила. Я тогда не знала, что вы вместе. А когда узнала — было уже поздно. Но знаешь, что я поняла за эти годы? Люди, которые смотрят на других как на функции, никогда не бывают счастливы. Потому что счастье — это когда ты видишь человека. А не его роль. — Ничего страшного, Полина Дмитриевна, — с улыбкой кивнула Настя. — У меня теперь благодаря Игорю стоит мудак-фильтр. Он меня вчера прогрузил. Я теперь счастлива. Игорь научил меня не бояться ничего. Он сказал: «Настя, ты имеешь право быть счастливой. Не за что-то. А просто так. Потому что ты живая. Потому что ты есть». И я поверила. В первый раз в жизни. Не родителям, не подругам, не Митьке. А ему. Потому что он — настоящий. Я это чувствую. Она посмотрела на Игоря, и в её взгляде было столько тепла, что у него на секунду перехватило дыхание. Он вдруг подумал о том, как мало ему нужно было для счастья вчера — всего лишь знать, что Настя улыбается. Не играет, не притворяется, не надевает маску. А просто — улыбается. И этого было достаточно. И сейчас, когда она сидела рядом, прижавшись к нему, и пила колу через трубочку, он чувствовал, что все его вчерашние тревоги, все сомнения, вся боль от предательства Алёны — всё это отступало, уходило на второй план, становилось неважным. Потому что было то, что важнее. То, ради чего стоило жить. — Так, один штрих, — поднял палец Игорь. Он открыл чат с Леной Ерофеевой и записал ей короткое голосовое сообщение: — Лен, когда придёшь, Андрей тебе напиточек подаст, и ты во вторую випку поднимайся. Это зона такая типа балкончика с диванчиком. Располагайся. Я тебе закусочку принесу, чтоб не было скучно ждать. Ксюша просила передать, что любит тебя и скучает. И виртуально целует тебя. Он отправил сообщение и улыбнулся, представив, как Лена сейчас, наверное, краснеет, читая эти слова. Он знал Лену уже несколько лет — ещё с тех пор, когда она работала помощницей режиссёра на съёмках одного из фильмов, где он писал музыку. Она была тихой, незаметной, но в её глазах всегда горел тот самый огонь, который бывает у людей, которые умеют ждать. И дождались. Сегодняшний вечер был для неё — возможностью не просто отомстить, а быть собой. И Игорь понимал это, потому что сам прошёл через то же самое. Он помнил, как ждал, что Алёна наконец-то скажет правду, снимет маску, перестанет играть. И не дождался. А Лена — дождётся. Потому что Ксюша — другая. Потому что Ксюша — настоящая, несмотря на особенности характера. И потому что Лена заслуживает счастья. Больше, чем кто-либо. Он перевёл взгляд на экранчик над столиком, где светилась схема зала с подсвеченными секторами. — Та зона, Насть, про которую я говорю, это шестой сектор, — Игорь указал на уголок схемы на экранчике. — Типа как в Москве в «Урбане» было. Я там за Серёжей Ковалёвым, двоюродным братом Черепа, нашего Макса из «Боли поколений», и его дочкой сидел. Катюха Ковалёва здесь на второй курс психологички в ИГУ пойдёт. Они с Серёгой уехали сюда, потому что Алёна, жена Серёжкина, поддержала сама знаешь какие события, и Серёжка подал на развод. Катя моя фанатка. По моим роликам многому научилась, что и помогло ей первую сессию на пятаки закрыть автоматами. Девчонке сегодня девятнадцать стукнуло. Мы в пятый сектор випки с тобой пойдём, если хочешь. Это угловой. Особо не палимся, играем роли свидетелей. Ксюша на самом деле не особо Митьку и любит, судя по тому, что ни в одном последнем интервью про него ни слова, поэтому сто процентов предложит Лене снять то, как они развлекаются, на видео, чтоб потроллить его. Она авантюрная девушка. Я это понял, когда она в прошлом году на какой-то вечеринке в костюме панды танцевала стриптиз. Тогда все охренели. А она просто смеялась и говорила: «Жизнь — это игра. Играйте, пока можете». И знаешь, Насть, я думаю, она права. Мы слишком часто воспринимаем себя слишком серьёзно. А жизнь — она проходит. И если не играть, пока можешь, потом будет поздно. Они с Горыниной взялись за руки, подхватили стаканчики колы с трубочками и направились в пятый сектор VIP-зоны на втором этаже. Игорь указал на стульчик у высокого стола, который Настя тут же подвинула и крутанула, как ребёнок, который впервые видит вращающийся стул и не может удержаться, чтобы не покрутиться. — Прикольно, слушай, — Настя расплылась в улыбке, в которой было столько детской радости, что Игорь почувствовал, как его сердце наполняется теплом. — Капитан, вижу Лену. — Аналогично, — Игорь, приложив руки к глазам на манер бинокля, глянул вниз. — Взяла яичного цвета коктейль. Поднимается. Волосики-то как распустила! Смотри-ка... Она сегодня особенно красивая. Знаешь, Насть, когда девушка счастлива, она становится красивой. Даже если не накрашена, даже если волосы растрёпаны, даже если под глазами круги. Счастье — оно изнутри светится. И Лена сегодня светится. Я это вижу. И Ксюша, надеюсь, тоже увидит. Он помолчал, глядя вслед Лене, и добавил: — Знаешь, я ведь не просто так всё это затеял. Не только чтобы Митьку проучить. А чтобы Лена наконец-то поверила в себя. Чтобы она поняла: она имеет право на счастье. Не завтра, не когда-нибудь, а сейчас. Сегодня. В этом зале. С этой девушкой. Потому что если не сейчас — то когда? Мы слишком часто откладываем жизнь на потом. А потом не наступает. Наступает только сейчас. И если мы пропускаем его — мы пропускаем всё.

***

Поднявшись в шестой сектор VIP-зоны, Лена Ерофеева поставила напиток на столик и приняла соблазнительную позу на диванчике. Она откинулась на спинку, вытянув ноги, и провела рукой по волосам, поправляя их — жест, который был одновременно естественным и вызывающим, как будто она говорила: «Я здесь. Я готова. Жду». На ней были лёгкие шортики цвета фуксии и розовая рубашка с яркими пуговками. Лена знала, как она выглядит. И знала, что это работает. Она вообще многое знала о том, как влиять на людей — отец, который был психологом, научил её читать жесты, улавливать настроения, чувствовать, чего хочет другой человек, ещё до того, как он сам это осознает. И сегодня эти знания должны были пригодиться как никогда. Она посмотрела на свой коктейль — «Малиновый поцелуй», заказанный специально для Ксюши, — и подумала о том, как много времени прошло с их последней встречи. Три месяца. Три месяца, полных сомнений, страха, надежды. Три месяца, в течение которых она перечитывала их переписку, пересматривала старые фотографии, прокручивала в голове каждое сказанное слово. И каждый раз задавала себе один и тот же вопрос: «А что, если это не взаимно? Что, если она просто играет? Что, если я для неё — очередной эпизод?». Но сегодня, когда она получила приглашение, когда увидела сообщение Игоря, она поняла: больше нельзя сомневаться. Нужно рискнуть. Нужно сделать шаг. Даже если страшно. Даже если можно упасть. Потому что лучше упасть, чем всю жизнь стоять на месте и жалеть о том, что не попробовала. Она вспомнила, как отец говорил ей: «Лена, самый большой риск — это не рисковать. Тот, кто не рискует, не живёт. Он просто существует». И она больше не хотела существовать. Она хотела жить. Спустя несколько минут появилась Ксюша Соколова. Она была одета в кофточку с застёжкой, под которой была белая футболка с какой-то простенькой надписью, и синюю юбочку с моментально расстёгивающейся пуговкой. Лена заметила эту пуговку сразу — и поняла, что это не случайно. Ксюша готовилась к этому вечеру так же, как и она. Может быть, даже тщательнее. И от этого знания у Лены закружилась голова. — Привет, любимая моя, — Ксюша крепко обняла Ерофееву. — Я очень скучала. Рада тебя видеть. — Привет, зайка, — Лена обняла Соколову в ответ и погладила по спине. — Садись, пожалуйста. Я заказала нам коктейли. Твой любимый — «Малиновый поцелуй». Помнишь, ты говорила, что он напоминает тебе о лете в Крыму, когда тебе было восемнадцать и ты впервые почувствовала себя свободной? Я запомнила. Я запомнила всё, что ты говорила. Каждое слово. Потому что для меня это важно. Потому что ты важна. Ксюша села рядом, и Лена сразу же взяла её за руку. Их пальцы переплелись, и Ксюша почувствовала, как по телу пробежала тёплая волна — не от коктейля, а от этого простого, такого интимного прикосновения. Она вдруг подумала о том, как редко кто-то держал её за руку просто так. Не для фото, не для камеры, не для публики. А просто — потому что хотел. Потому что чувствовал. Потому что она была не «Ксенией Александровной Соколовой, телеведущей», а просто Ксюшей. Девушкой, которая боится темноты, которая плачет над глупыми фильмами, которая хочет, чтобы её любили. Не за что-то, а просто так. И сейчас, когда Лена сжимала её пальцы, она чувствовала, что это возможно. Что есть кто-то, кто видит её настоящую. И не отворачивается. — За нас, мой зайчонок, — Ксюша подняла стакан со своим коктейлем малинового цвета. Лёд звонко стукнул о стекло, и в этом звуке было что-то праздничное, почти новогоднее — как будто они отмечали не встречу, а что-то большее. Начало новой жизни. Или конец старой. Она не знала. И не хотела знать. Она хотела только чувствовать — этот вкус, это тепло, это присутствие. Хотя бы сейчас. Хотя бы минуту. — За нашу любовь и свободу. — За нас, — Лена чокнулась с ней и сделала глоток, не отрывая взгляда от её глаз. В этих глазах было столько, что она не могла выразить словами. Благодарность. Надежда. И что-то ещё — тёмное, опасное, почти запретное, что она прятала глубоко внутри, но что сейчас, в этом полумраке, в этом уютном коконе VIP-зоны, вырывалось наружу. — За тебя в первую очередь. Они обнялись крепче и о чём-то увлечённо зашептались с придыханием. Лена что-то говорила на ухо Ксюше, и та смеялась — тихо, заливисто, как девчонка, которой только что сказали, что она самая красивая на свете. Её голос, обычно такой уверенный, почти властный, сейчас звучал мягко, почти по-детски. И в этой мягкости было что-то такое, от чего у Лены замирало сердце. Она вдруг поняла, что Ксюша — не кукла, не марионетка, не «гламурная фифа», как называли её в жёлтой прессе. Она — человек. Который устал. Который хочет любви. Который боится одиночества. И который сейчас, в этот момент, доверяет ей свою душу. И это доверие было страшнее и прекраснее любого коктейля, любой ласки, любого обещания. — Зай... — с каким-то щемящим придыханием произнесла Ксюша. — Слушай, а ты не против, если я чуть-чуть разденусь для тебя? Лена замерла. Её сердце пропустило удар, потом забилось чаще, как у колибри. Она смотрела на Ксюшу, на её раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на чуть приоткрытые губы, и чувствовала, как по телу разливается жар. Не от коктейля — от предвкушения. От того, что сейчас произойдёт. От того, что Ксюша не просто играет — она действительно хочет. И Лена хочет. Они обе хотят. И это — самое главное. — Не против, — ответила она хрипло, почти шепча. — Раздевайся, любовь моя. Я хочу видеть тебя. Всю. Каждый сантиметр. Каждый секрет. Который ты прячешь от мира. Покажи мне себя. Настоящую. Без масок. Без фальши. Просто — тебя. Ксюша достала свой телефон и открыла приложение видеозаписи. — Держи телефончик и снимай меня... — простонала Соколова, протягивая Лене телефон. Затем она встала, поставила стакан и расстегнула на кофте застёжку, танцуя под звучащую музыку. Трек был лёгким джазовым и задавал настроение — это была медленная, тягучая композиция с хрипловатым мужским вокалом, который, казалось, рассказывал историю о любви, о потере, о надежде. Ксюша двигалась в такт, и каждое её движение было пластичным, текучим, как вода. Она расстегнула кофту, потом, не снимая её, провела руками по плечам, по груди, по бёдрам. Потом сняла кофту и, держась за спинку дивана, продолжила танец, медленно покачивая бёдрами. Футболка обтягивала её фигуру, и Лена видела, как под тканью угадывается каждый изгиб. Свет, падающий из окна, выхватывал её силуэт, делая его почти нереальным — как в старом кино, где героини танцевали не для зрителей, а для себя. Для той единственной, кто смотрел на них с любовью. Лена снимала, не отрывая глаз от происходящего. Её рука дрожала, но она старалась держать телефон ровно, чтобы видео получилось качественным. Она начала тихо постанывать, глядя на Соколову, и в этом стоне было столько желания, столько страсти, что Ксюша почувствовала, как её тело отвечает на этот звук. Она провела рукой по животу, по бедру, задержалась на пуговице юбки, но не расстегнула её — только поиграла с ней, дразня, обещая. Её глаза были полузакрыты, губы приоткрыты, и в этом образе было что-то от старых фотографий Мэрилин Монро — та же уязвимость, та же сила, та же готовность отдать себя всю, без остатка. Ксюша послала в камеру воздушный поцелуй и приняла телефон обратно. Её пальцы коснулись пальцев Лены, и это прикосновение было как разряд тока — короткий, но такой сильный, что обе вздрогнули. — А теперь я тебя... — прошептала она, и в её голосе было столько нежности, что у Лены перехватило дыхание. — Теперь твоя очередь. Я хочу видеть тебя. Всю. Каждый сантиметр. Каждый секрет, который ты прячешь. Ты готова? Лена начала медленно расстёгивать рубашку, задерживая пальцы на каждой пуговице чуть дольше, чем было нужно. Она двигалась плавно и соблазнительно — не специально, а потому что так вело её тело, потому что она чувствовала музыку каждой клеткой, потому что Ксюша смотрела на неё так, будто она была единственным человеком в мире, который имел значение. Она расстегнула последнюю пуговицу и, чуть повернувшись, позволила рубашке соскользнуть с плеч. Под ней была простая чёрная майка, но в том, как она её носила — небрежно, с вызовом, с той особенной грацией, которая бывает только у тех, кто не боится своего тела, — было что-то завораживающее. — Да-а-а... — протянула восхищённая Ксюша, когда Лена начала поигрывать с майкой, которую снимать явно не собиралась. — Покажи мне свою попочку... Повернись, зайка моя. Не стесняйся. Любимых людей не стесняются… Лена, чуть повернувшись, оголила ягодицу, поигрывая с резинкой шортиков. Жест был провокационным, почти наглым, но в нём было столько жизни, столько дерзости, что Ксюша не могла оторвать взгляд. Она смотрела на Лену и чувствовала, как внутри неё разгорается огонь — не тот, который сжигает, а тот, который согревает. Который говорит: «Это правильно. Это то, что нужно. Это — жизнь». Она вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствует себя живой. Не куклой, не марионеткой, не функцией. А человеком. Который хочет. Который может. Который не боится. — А теперь иди ко мне, — позвала Ксюша, протягивая руки. — Иди, моя сладкая. Я хочу обнять тебя. Я хочу почувствовать тебя. Я хочу запомнить этот момент навсегда. Лена подошла, и они слились в объятиях, не разрывая поцелуя. Камера на телефоне, который Ксюша держала в руке, продолжала снимать — дрожащий кадр, смазанные движения, отражения в маленьком экране. Но это не имело значения. Важно было только то, что происходило между ними. Важны были губы, которые не могли насытиться друг другом. Важны были руки, которые скользили по спинам, по плечам, по бёдрам. Важно было дыхание — частое, прерывистое, почти паническое. Важны были звуки — тихие стоны, которые вырывались из горла, когда язык касался шеи, когда зубы прикусывали мочку уха, когда ладонь ложилась на грудь. Ксюша мягко, но настойчиво потянула Лену за руку к дивану. Они опустились на мягкие подушки, и Ксюша нависла над Леной, опираясь на локти. Её волосы упали вперёд и коснулись лица Лены, и Лена почувствовала их запах — какой-то цветочный, сладкий, почти приторный, но не приторный, а манящий. Она закрыла глаза и позволила этому запаху наполнить её, как наполняют лёгкие свежим воздухом после долгого пребывания в душной комнате. — Снимай майку, — прошептала Ксюша, и её пальцы уже тянулись к краю ткани. Лена послушно подняла руки, и Ксюша стянула майку через голову, обнажая её грудь. Лена была красива — не той фотомодельной красотой, а настоящей, живой, с родинками на плечах, с лёгкой рыжинкой в волосах, с глазами, которые сейчас смотрели на Ксюшу с таким обожанием, что у той закружилась голова. Ксюша замерла на мгновение, глядя на неё, и в этом взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. «Ты — моя. Ты — самое прекрасное, что есть в моей жизни. Ты — то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Ты — моё счастье. Моё чудо. Моя Лена». — Боже... — выдохнула Ксюша, наклоняясь и целуя Лену в шею, спускаясь к ключицам, к груди. Её губы были горячими, влажными, и каждый поцелуй был как маленький взрыв, разрывающий тишину. Лена выгнулась, застонала, запустив пальцы в волосы Ксюши. Она чувствовала, как её тело отвечает на каждое прикосновение, как мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже. Она хотела этого. Она хотела, чтобы Ксюша продолжала. Чтобы целовала её всю, без остатка. Чтобы не останавливалась никогда. Ксюша не торопилась. Она ласкала Лену медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение, каждый звук, который вырывался из горла Лены. Она целовала её грудь, обводила языком соски, и Лена стонала всё громче, её тело извивалось под Ксюшей, как змея. Ксюша чувствовала, как сердце Лены колотится где-то под рёбрами, как её кожа покрывается мурашками, как её пальцы вцепляются в её плечи, оставляя красные полосы. И это знание — что она делает это с Леной, что она дарит ей это наслаждение — было слаще любого коктейля, любой похвалы, любого признания. — Раздевайся, — прошептала Лена, пытаясь стянуть с Ксюши футболку. — Я хочу видеть тебя. Всю. Сними всё. Покажи мне себя. Без остатка. Я хочу запомнить тебя такой. Навсегда. Ксюша поднялась, стянула футболку через голову и расстегнула юбку. Та упала на пол, и Ксюша осталась в одних трусиках — кружевных, полупрозрачных, таких, что Лена не могла оторвать взгляд. Ксюша была прекрасна — её тело было идеальным, но не пластиковым, а живым, с изгибами, с мягкостью, с той особенной грацией, которая бывает только у женщин, которые знают себе цену. Она стояла перед Леной, освещённая мягким светом, и в этом образе было что-то от древних богинь — тех, которым поклонялись, которых боялись, которых любили. Но Ксюша не была богиней. Она была просто женщиной. Которая хотела любви. Которая хотела быть желанной. Которая хотела, чтобы её видели. И Лена видела её. Всю. Без остатка. — Иди сюда, — позвала Лена, протягивая руки, и Ксюша опустилась на диван рядом с ней, прижимаясь всем телом. Их губы снова встретились, и этот поцелуй был глубже, страстнее, чем предыдущий. Лена провела рукой по спине Ксюши, спустилась ниже, сжала её ягодицу, и Ксюша застонала прямо в губы Лены. Она чувствовала, как её тело отвечает на каждое прикосновение, как внутри неё разгорается огонь, который невозможно потушить. И она не хотела его тушить. Она хотела гореть. Вместе с Леной. До конца. До последней искры. — Ксюшенька… Я хочу... — прошептала Лена, отрываясь от поцелуя. — Я хочу тебя... сейчас... Прямо сейчас. Не могу больше ждать. Я ждала три месяца. Три долгих месяца. Каждый день, каждую ночь. Я думала о тебе. О твоих губах. О твоих руках. О твоём голосе. Я хочу тебя. Всю. Без остатка. Пожалуйста. — Да, — ответила Ксюша, и её голос дрожал. — Да, да, да... Возьми меня. Я твоя. Вся. Навсегда. Лена перевернулась, оказавшись сверху, и её руки заскользили по телу Ксюши, изучая каждый сантиметр, каждый изгиб. Она целовала её живот, её бёдра, её внутреннюю сторону ног, и Ксюша извивалась под ней, хватая ртом воздух. Лена чувствовала, как её тело дрожит, как мышцы напрягаются, как дыхание становится всё чаще. И она знала, что Ксюша близко. Что ещё немного — и она кончит. И Лена хотела этого. Хотела, чтобы Ксюша кончила. Чтобы закричала. Чтобы сломалась. Чтобы отдалась ей без остатка. — Пожалуйста... — простонала Ксюша. — Пожалуйста, любимая, не останавливайся... Я сейчас... я сейчас... не останавливайся, пожалуйста... Лена не останавливалась. Она опустилась ниже, и её губы коснулись самого сокровенного места Ксюши через тонкое кружево. Ксюша вскрикнула, выгнувшись дугой, и Лена почувствовала, как её тело дрожит. Она провела языком по ткани, чувствуя вкус Ксюши, её запах, её желание. И это было самым интимным, самым прекрасным, что она когда-либо испытывала. — Сними их, — прошептала Ксюша. — Сними их, пожалуйста... Сними их, дорогая... Я хочу чувствовать тебя. Без ткани. Без преград. Без ничего. Только ты и я. Только наши тела. Только наша любовь. Лена медленно, не торопясь, стянула с Ксюши трусики, и они упали на пол рядом с юбкой и футболкой. Теперь Ксюша была полностью обнажена перед ней — и в этом было что-то такое, от чего у Лены перехватило дыхание. Не от вида тела — а от доверия. От того, что Ксюша позволила ей это. От того, что она была здесь, сейчас, беззащитная, настоящая. Лена смотрела на неё и думала о том, как много нужно сил, чтобы быть такой уязвимой. И как много нужно любви, чтобы принять эту уязвимость. И она принимала. Всю. Без остатка. Лена наклонилась и поцеловала Ксюшу в губы, а её рука скользнула между её ног. Ксюша вскрикнула — громко, отчаянно, и её тело выгнулось навстречу. Лена чувствовала, какая Ксюша влажная, горячая, готовая, и это знание пьянило её больше любого коктейля. Она чувствовала, как её пальцы скользят по нежной коже, как Ксюша вздрагивает от каждого прикосновения, как её дыхание становится всё чаще. Ксюша вскрикнула — громко, отчаянно, и её тело выгнулось навстречу. Лена ускорила темп, и Ксюша закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь, не стесняясь, не боясь, что кто-то услышит. — Ты моя, — прошептала Лена, и её пальцы начали медленный, ритмичный танец. — Только моя. Сегодня. Завтра. Всегда. Никому тебя не отдам. Никогда. Ты — моя. Моя Ксюша. Моя девочка. Моя любовь. Ксюша не могла говорить — только стонать, хватать ртом воздух, вцепляться в плечи Лены, оставляя на них красные полосы. Лена ускорила темп, и Ксюша закричала — громко, отчаянно, не сдерживаясь, не стесняясь, не боясь, что кто-то услышит. — Да! — кричала она. — Да, да, да, пожалуйста, не останавливайся, я сейчас, я сейчас... Лена, Лена, Лена... Я люблю тебя... Я так тебя люблю... И она кончила — с криком, с дрожью, со слезами на глазах. Её тело содрогалось в объятиях Лены, и Лена держала её, не отпуская, целуя её волосы, её лоб, её мокрые щёки. Ксюша плакала — не от боли, не от грусти, а от того, что впервые за долгое время она чувствовала себя живой. Не куклой, не марионеткой, не функцией. А человеком. Который хочет. Который может. Который не боится. — Тише, тише, — шептала Лена. — Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо. Ксюша всхлипывала, прижимаясь к Лене, и Лена чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с сердцем Ксюши. Она думала о том, как много лет она ждала этого момента. Как много раз она представляла его в своих мечтах. И как реальность превзошла все её ожидания. Потому что в мечтах не было слёз. Не было дрожи. Не было этого ощущения, что ты — часть кого-то другого, что вы — одно целое. А здесь — было. Всё. И даже больше. — Теперь моя очередь, — прошептала Ксюша, когда её дыхание выровнялось. Она перевернулась, оказавшись сверху, и её глаза горели. — Теперь я хочу тебя. Я хочу сделать тебя счастливой. Я хочу, чтобы ты кончила так же, как я. Я хочу, чтобы ты кричала. Я хочу, чтобы ты плакала. Я хочу, чтобы ты чувствовала то же, что чувствую я. Позволишь? — Да, — прошептала Лена, и её голос дрожал. — Да, Ксюша. Я твоя. Вся. Навсегда. Ксюша наклонилась и поцеловала Лену в губы, а её рука скользнула между её ног, нащупывая влажную ткань шортиков. Она расстегнула их, и Лена приподняла бёдра, позволяя Ксюше стянуть их. Потом Ксюша сняла с неё трусики, и теперь они обе были обнажены — и в этом не было ничего постыдного, ничего запретного. Только красота. Только нежность. Только любовь. Ксюша опустилась на Лену, и их тела слились в едином движении. Она целовала Лену в губы, в шею, в грудь, а её пальцы ласкали Лену с той же нежностью, с тем же ритмом, который Лена задала минуту назад. Лена стонала, извивалась, вцеплялась в плечи Ксюши, и её тело отвечало на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, на каждое движение. Ксюша чувствовала, как Лена близка, как её тело напрягается, как дыхание становится всё чаще. И она ускорила темп, желая, чтобы Лена кончила. Чтобы закричала. Чтобы сломалась. Чтобы отдалась ей без остатка. — Ты такая красивая, — прошептала Ксюша. — Ты даже не представляешь, как ты красива. Твои глаза. Твои губы. Твои волосы. Твоя кожа. Всё в тебе прекрасно. Всё. Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Ты — моя жизнь. Моё счастье. Моё всё. Лена стонала, извивалась, вцеплялась в плечи Ксюши, и её тело отвечало на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, на каждое движение. Она чувствовала, как внутри неё разгорается огонь, как напряжение растёт, как каждая клеточка тела кричит: «Сейчас, сейчас, сейчас!». — Я сейчас, — прошептала она. — Я сейчас... Ксюша, я... я... — Давай, — ответила Ксюша. — Давай, моя хорошая. Я с тобой. Я держу тебя. Я не отпущу. Никогда. Кончай, любимая. Кончай для меня. Лена кончила — с криком, с дрожью, со слезами на глазах. И Ксюша держала её, не отпуская, целуя её волосы, её лоб, её мокрые щёки. Они лежали в обнимку на диване, и их тела всё ещё дрожали от пережитого. Ксюша провела рукой по волосам Лены, убирая выбившуюся прядь, и её глаза были влажными — не от слёз, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда находишь то, что искал всю жизнь, но боялся назвать. — Я люблю тебя, — прошептала Ксюша, и в этом шёпоте было столько, сколько нельзя было выразить словами. — Я люблю тебя, Лена. Спасибо тебе. За этот день. За этот момент. За то, что ты есть. Ты — моё чудо. Моя награда. Моя жизнь. — Я тоже тебя люблю, — ответила Лена, и её голос дрожал. — Я люблю тебя, Ксюша. И я никогда тебя не брошу. Никогда. Обещаю. Что бы ни случилось. Где бы мы ни были. Я всегда буду с тобой. Всегда. — Это было... невероятно, — прошептала Ксюша. — Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Ты… ты волшебница. Хочу ещё. Завтра. И послезавтра. И всегда. Каждый день. Каждую ночь. Всю жизнь. Ты согласна? — Согласна, — улыбнулась Лена, и в её улыбке было столько счастья, что Ксюша почувствовала, как её сердце наполняется теплом. — Согласна на всё. На любые условия. На любые риски. На любую жизнь. Лишь бы с тобой.

***

Спустя несколько минут тишины Игорь и Настя услышали из шестого сектора стоны и скрип дивана. Звуки намекали на то, что ситуация принимает пикантный оборот. — Насть, кажется, шоу выходит на второй уровень, — Игорь глянул в направлении шестого сектора. — У Ксюши что-то синенькое там мелькнуло. Продолговатое... Смазка, что ль, какая? Бляха... Я не знаю, удивляться мне или нет, но они, похоже, снимают на видео то, как они занимаются сексом. Это... это уже не просто месть. Это искусство. Современное искусство. В жанре «реалити». Или порно. Я ещё не решил. Но определённо — это что-то новое. Что-то, чего я не ожидал. И что меня, если честно, немного пугает. И одновременно восхищает. Потому что они не боятся. Они делают то, что хотят. И им плевать, что подумают другие. Это ли не свобода? Настя засмеялась — тихо, чтобы не привлекать внимания, но в этом смехе было столько облегчения, столько радости, что Игорь почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Он вдруг понял, что ради этого момента стоило всё затевать — не ради мести, не ради справедливости, а ради этой улыбки. Ради того, чтобы Настя снова могла смеяться. Чтобы она забыла о боли, о предательстве, о страхе. Чтобы она просто была счастлива — хотя бы здесь, хотя бы сейчас, хотя бы на несколько минут. — Игорь, — прошептала Настя, прижимаясь к нему и пряча лицо у него на плече. — Это... это безумие. Но мне нравится. Мне очень нравится. Спасибо тебе. За то, что ты это сделал. За то, что ты рядом. За то, что ты — это ты. Я никогда не забуду этот день. Никогда. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Ты вернул мне веру. В людей. В себя. В то, что справедливость существует. Что добро побеждает зло. Что любовь — она есть. И что она — самая сильная магия. Сильнее любого кристалла. Сильнее любого отца. Сильнее любого страха. — Всегда пожалуйста, сестрюнь, — Игорь поцеловал её в макушку, чувствуя, как пахнут её волосы — чем-то сладким, цветочным, напоминающим о лете, о счастье, о чём-то светлом, что было у него в детстве и что он давно потерял, но теперь, кажется, начал находить заново. — Это только начало. Дальше будет веселее. Обещаю. Мы ещё не раз посмеёмся над этим. Будем вспоминать и удивляться, как мы могли. И благодарить судьбу за то, что она свела нас. Всех. В этом городе. В этом зале. В этот день. Из шестого сектора продолжали доноситься приглушённые звуки — стоны, шёпот, скрип дивана. Игорь представил, что сейчас там происходит, и усмехнулся. Он подумал о Дмитрии, который, наверное, сидит где-то в своей квартире, смотрит телевизор и даже не подозревает, что его мир рушится. Что его Ксюша сейчас не с ним. Что она с другой. Что она снимает это на видео. И что завтра, возможно, это видео увидит весь мир. Или, по крайней мере, те, кому оно предназначено. И это было справедливо. Не жестоко — справедливо. Потому что ложь должна быть наказана. Потому что предательство не должно оставаться безнаказанным. Потому что правда — она всегда побеждает. Рано или поздно. Сегодня — рано. И это — самое сладкое. Игорь прислушался и услышал приглушённое хихиканье двух девушек с придыханием. — Мне кажется, Ленка кончила, — хохотнула Настя, глядя на сосредоточенное лицо Радаева и тоже прислушиваясь. — Что там Ксюшка шепчет? — Что-то вроде... «Леночка, дорогая, это было..» — Игорь замолчал, вслушиваясь в приглушённые, прерывистые звуки, доносящиеся из-за перегородки. Голос Ксюши был низким, почти мурлыкающим, с той особенной интонацией, которая бывает только после… ну, после. — «…невероятно. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Ты… ты волшебница. Хочу ещё...». Чептэк-рыныстэк... (Ебать-колотить...) Я не ожидал, что это случится, но мне это определённо нравится. Насть, ты только представь лицо Митьки, когда он это увидит. Если, конечно, увидит. Хотя Ксюша, судя по всему, сделает всё, чтобы он увидел. Она — мстительная. Я это в ней всегда чувствовал. Просто она умеет прятать. До поры до времени. Ну что, абсолютный рекорд: семнадцать минут ровно. Девственности Ксюшу лишила, видимо, Лена. Митька не смог, похоже, ни разу. Так, они к нам идут. Со мной пообщаться хотят, видимо. Бляха, я сегодня нарасхват... К столику подошли хихикающие о чём-то между собой Ксюша и Лена. — Привет, — отсалютовал коктейлем Радаев. — Ксения Александровна, знакомься, это Настя Горынина. Она смотрела твои проекты, кроме «Небожителей», и думает, что у тебя есть какая-то природная харизма. Ксюша повернулась к Насте, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление, любопытство, узнавание. Она смотрела на Настю долгим, внимательным взглядом, и в этом взгляде не было ни кокетства, ни игры, а было что-то другое — интерес. Настоящий, живой интерес к человеку, которого она видит в первый раз. И это было неожиданно — для Насти, для Игоря, для самой Ксюши, которая привыкла, что люди интересуются ею, а не она — ими. — Приятно познакомиться, Настя, — Ксюша протянула руку, и Настя пожала её. — Игорь много о тебе рассказывал. Говорил, что ты талантливая актриса. И я вижу — не ошибался. В тебе есть что-то... особенное. Не знаю, как объяснить. Какая-то искра. Как у людей, которые умеют быть собой. Это редкость. Цени это. Не дай никому погасить эту искру. Она — твоя сила. Твоя магия. Твоя жизнь. — Спасибо, — Настя улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти домашнее. — Я тоже много о тебе слышала. Игорь говорил, что ты не такая, как кажешься. Что за гламурной обложкой скрывается настоящая, живая девушка. И теперь я вижу — он был прав. Ты — настоящая. Это... это приятно. В нашем мире, где все играют роли, встретить настоящего человека — это как глоток свежего воздуха. Как вода в пустыне. Как свет в темноте. — Ой, Насть, не начинай, — засмеялась Ксюша, но в её смехе не было фальши. — Я такая, какая есть. Иногда хорошая, иногда не очень. Но я устала притворяться. Устала быть «той самой Ксюшей Соколовой» из телевизора. Хочу быть просто Ксюшей. Которая любит коктейли, танцы и... и Лену, — она взяла Ерофееву за руку, и в этом жесте было столько нежности, что Настя почувствовала, как у неё защипало в носу. — Надеюсь, мы подружимся. Мне кажется, нам есть о чём поговорить. О жизни. О любви. О том, как не бояться быть собой. О том, как найти своё счастье. И как его удержать. — Обязательно подружимся, — кивнула Настя. — Я тоже так думаю. Они сели за столик — вчетвером, как старые друзья, хотя видели друг друга первый раз в жизни. И в этом было что-то удивительное, почти магическое — как будто судьба наконец-то свела тех, кто должен был встретиться. Игорь смотрел на них — на Настю, которая улыбалась, на Ксюшу, которая держала за руку Лену, на Лену, которая смотрела на Ксюшу с таким обожанием, что у него самого защемило сердце, — и чувствовал, как напряжение, которое копилось в нём последние дни, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать. Как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать. — Ну что, — сказал Игорь, поднимая свой стакан с колой, — за новую дружбу? За то, чтобы всё было хорошо? За то, чтобы правда побеждала? И за то, чтобы у каждого из нас было то самое, ради чего стоит просыпаться по утрам? — За новую дружбу! — поддержали девушки, и их стаканы звонко стукнулись о его. Игорь сделал глоток и посмотрел на Настю. Она смотрела на него, и в её глазах была благодарность — такая глубокая, такая искренняя, что он почувствовал, как к горлу подступает ком. Он вдруг понял, что всё, что он делал — спасение Вики, уничтожение клонов, этот странный план мести — всё это было не зря. Ради этого момента. Ради того, чтобы Настя могла улыбаться. Чтобы она знала: она не одна. Что есть люди, которые на её стороне. Которые не предадут. Которые будут рядом, что бы ни случилось. И он — один из них. Самый преданный. Самый любящий. Самый родной. — Насть, — тихо сказал он, наклоняясь к уху Горыниной, — ты только посмотри на них. На Ксюшу и Лену. Они счастливы. По-настоящему. Не притворно. И это — главное. Не месть, не справедливость, не доказательства. А просто — счастье. Которое они нашли друг в друге. Которое мы помогли им найти. И это, наверное, и есть самая лучшая месть. Не сделать больно, а помочь найти то, что делает счастливым. Даже если это счастье — не с тем, кого ты ждал. И не так, как ты планировал. Но оно — настоящее. Оно — живое. Оно — их. И это — прекрасно. Настя посмотрела на него, и в её глазах блестели слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда понимаешь, что ты не один. Что есть кто-то, кто думает о тебе. Кто заботится. Кто любит. Не за что-то, а просто так. Потому что ты — это ты. — Спасибо тебе, братик, — прошептала она. — За всё. За этот день. За этот план. За то, что ты есть. Я никогда не забуду этого. Никогда. — И я никогда не забуду, — ответил Игорь, обнимая её. — Потому что это — наша история. Наша с тобой. И она только начинается. Они сидели вчетвером за маленьким столиком, пили коктейли, смеялись, говорили о пустяках и о важном, и казалось, что весь мир замер, чтобы дать им этот момент. Момент тишины. Момент покоя. Момент счастья. И в этом моменте было всё — прошлое, которое отпускало, настоящее, которое наполняло, и будущее, которое обещало. И это было прекрасно.