Сказки нового Безбашмака

Когда Ксюша Соколова и Лена Ерофеева покинули Push Start, Игорь сбросил секундомер на телефоне, который остановил, когда услышал, как кончает Лена, до нуля. Примерно в ту же секунду он получил сообщение от Ксюши, и оно было голосовым. Он нажал на воспроизведение, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое — явное удовлетворение от того, что всё получилось. Особенно Игоря радовало то счастье, которое он смог подарить. Даже если это счастье было таким… нестандартным. — Честно, Игорёк, я не представляла, что в жизни такое бывает, что селебрити трахается с поклонницей, — хихикая, говорила Соколова. — Я даже обалдела. Семнадцать минут полёта, блин... Я в шоке. И, кажется, я теперь не девственница, даже несмотря на то, что там ничего не порвано. А Рудин так не трахает... Да он вообще не трахает. Понимаешь, вообще. То ли у него хер маленький, то ли он не хочет меня... А может, он вообще гей? Я ждала качественного секса, а мне в ответ — хер на палочке. А вот то, что было с Леной... Это, как я и сказала, я вообще не представляла. Лена волшебница. Слушай, Игорь... А можно почаще такие встречи? Мне понравилось с тобой общаться. И Настя классная. Кстати, я наше с Леной видео опубликовала кое-где. У Митьки сгорела жопа. Он стал писать, что ему стыдно, что он уверен, что это всё не по-настоящему. Ну конечно, блин! Я просто сказала Ленке, что люблю её, чисто в пылу страсти. В порнухе про чувства по-настоящему не орут. Я орала чисто от удовольствия. — О как! — хохотнула Настя. — Значит, оргазм не симулированный? Не знаю, как ты, Игорёк, но моя внутренняя Татьяна Тарасова ставит 6.0. И вообще, я думаю, что это был не просто секс. Это было что-то большее. Освобождение. И для Ксюши, и для Лены. Они обе были в клетках — каждая в своей. Ксюша — в клетке гламура, фальши, ожиданий. Лена — в клетке страха, неуверенности, запретов. И сегодня они разбили эти клетки. Вместе. И это прекрасно. Знаешь, Игорь, я смотрела на них и думала: а ведь мы все такие. У каждого своя клетка. Свои прутья. Свои ключи, которые мы прячем, боимся использовать. А надо просто взять и открыть. И выйти. На свет. К другим. К себе. И не бояться, что за порогом — пустота. Потому что за порогом — жизнь. Настоящая. Та, которую мы сами выбираем. — Полюсь? — Игорь повернулся к примостившейся рядом Полине Лесной. — Ты как? Я тут кое-что рассказать хочу. Артур Шагинян, бывший аранжировщик «Василис Прекрасных», мне писал вчера вечером про полупросравшиеся исходники альбома «Не уходи». Пиздец, вроде же всё на харде хранил, я же помню, он видеодемонстрацию присылал, и в папках видно исходники было. Ремейки делать хочет, как было со «150 по попутной». Он пишет, что исходники второго альбома — это была его душа, его кровь, его пот. А теперь они рассыпаются. Как песок сквозь пальцы. Как время. Как память. И он не хочет их терять. Он хочет их спасти. Как когда-то мы спасли друг друга. Как спасли Вику. Как спасли Настю. Как сейчас спасаем Ксюшу. Это ведь тоже ремейк. Только не песни, а жизни. Переписываем старые треки, убираем фальшь, добавляем искренность. И надеемся, что новый звук лучше старого. Что он настоящий. — А Илья Сергеевич? — Лесная подняла глаза и прижалась к Игорю. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась та самая профессиональная хватка, которую она приобрела за годы работы с музыкой. — У него же что-то в вавках было, нет? И голоса Оли и Лины, и инструментал, и прочее. Ты же мультитреки показывал как-то. Кстати, ты ремейк «150 по попутной» кому первому отправлял — Ольке или Линке? Я просто знаю, что для тебя это было важно. Не просто техническая работа, а что-то личное. Как послание. Как прощание. Как надежда. — Лине, её папе Серёже, маме Ире, — ответил Игорь. — Тем, кого уважаю и люблю, всегда первым всё кидаю. Лина поразилась, что из говнокачества получилось, как она выразилась, улахвянное звучание. Даже голос Маши Правдиной вместо Олиного ей вкатил. И вообще про опыт в проекте она писала... Ща... «Я рада, что мы со Сметаниной не играли в лесбиянок, как нам предлагали», — писала. Концепция подруг из аниме ей больше нравилась, потому и развивали. Алёна Шкипер, текстовик, после первого альбома слилась, когда Илья Сергеевич начал какую-то дичь творить, за которую неоднократно извинялся официально. А что касается исходников второго альбома... Так я ж их вроде сохранял, когда Артур мне в качестве референсов присылал их, я помню. Мы с девчонками работали над альбомом так шестым-седьмым, и я использовал как референсы те исходники, с них звучание снимал. Так что ремейк получится сто пудов. Голос Лины оставлю, голос Оли заменю на вокалоида или на перепевку Маши Правдиной. Инструменты обновлю. И знаешь, Полюсь, я думаю, что это будет правильно. Не потому, что я хочу стереть Олю. А потому, что я хочу дать новую жизнь этим песням. Без той боли, которая была с ними связана. Без тех воспоминаний, которые тянут назад. Чистое, светлое, обновлённое звучание. Как и мы все сейчас. Как и этот город. Как и наша жизнь. Он замолчал, и в его глазах было что-то далёкое, почти мечтательное. Полина смотрела на него и думала о том, как много этот человек сделал для музыки — не для славы, не для денег, а просто потому, что не мог иначе. Потому что музыка была для него не работой, а жизнью. Потому что он умел слышать то, что другие пропускали мимо ушей. И потому что он умел делать из хаоса гармонию. Как сейчас. Как всегда. Она вспомнила, как сама когда-то бросила музыку — испугалась, что не получится, что недостаточно талантлива, что не впишется. А Игорь не боялся. Он просто делал. И учил её делать. Не оглядываясь на мнение других. Не спрашивая разрешения. Просто — творил. И это было главным уроком, который она от него получила. Когда они спустились вниз, Радаев выудил из рюкзака ещё один компакт-диск с копией ремейка альбома «150 по попутной». Обложка диска была такой же, как и у оригинального издания, но корешок диска был золотым. Игорь повертел диск в руках, любуясь тем, как свет играет на золотой поверхности — как на солнце, как на надежде, как на чём-то, что не тускнеет со временем. — Андрюх, лови! — Игорь кинул диск Захарову, стоявшему за стойкой и ждавшему, когда остынет кофе. Диск пролетел по воздуху, сверкнув серебристой поверхностью, и Андрей поймал его одним ловким движением — привычным, отточенным, как у человека, который ловил не только диски, но и пули. — Это на твой день рождения, тебе сегодня тридцать два, насколько я помню. Из лимитированного тиража дисочек. Да, трекерный звук, однако вытащил по качеству как смог, да и дописки софтовых синтов вытянул. Настя уже оценила, ей понравилось. Да, сестрёныч? — Да, милый, — с улыбкой кивнула Настя, прижимаясь к Игорю с другой стороны. — Ты обошёлся с этой музыкой так, как она того требовала. С любовью. С уважением. С пониманием того, что за ней стоит. Не просто ноты и ритмы. А жизнь. Люди. Их надежды и разочарования. Их взлёты и падения. Их любовь и боль. И ты сохранил это всё. В каждой ноте. В каждом аккорде. В каждом звуке. Спасибо тебе. — Вот это лучшая рецензия, — Игорь погладил Горынину по волосам и добавил уже ей на ушко: — Я люблю тебя, мой дорогой сестрёныч. Очень-очень сильно. Ты у меня самая лучшая и красивая. И самая любимая, конечно же. Я никогда тебя не отпущу, Настюш. Никуда, ни в чьи грязные руки. Ты же мой сестрёныч, моя малышка. Моя миниатюрная принцесса. Ты — мой свет в этом тёмном мире. Моя надежда. Моя семья. Та, которую я выбрал сам. И которую никогда не предам. Обещаю. — Игорёк, а кто щас занимается «Небожителями»? Не Орешкин? — подал голос Егор Пузырёв, который задумчиво уписывал за обе щеки блинчик с чем-то приятно пахнущим. Он жевал медленно, смакуя, и в этом жесте было что-то от его сценического образа — спокойного, уверенного, знающего себе цену.— А то я часто в Москве где-то с сентября-октября 2022 слышал какую-то фамилию на букву Н. И вроде звучит знакомо, а вроде и думаю, кто такой, блядь, где я мог его слышать. Мне Ленка говорила, что там какой-то продюсер из Питера пришёл, вроде нормальный, но я фамилию забыл. А сегодня вспомнил, когда вы про Ксюшу говорили. Так кто? Не томи. — Нежданов какой-то... — почти задумчиво ответил Игорь. — Из Санкт-Петербурга мужик. В отличие от Орешкина, он ни ведущих, ни участников не домогается. Орешкин, я слышал, в последний раз домогался Ксюшиной соведущей, Карины Бородицкой. В итоге Карина ему соврала, что она лесбиянка, и он отцепился. А чего Ксюша не соврала, что она лесбиянка, когда этот Орешкин к ней начал шары катить, я не пойму. Просто вот Орешкину что ни скажи, он начнёт сомневаться. Он из тех, кто верит только в то, что хочет видеть. А хочет он видеть грязь. Потому что в грязи ему комфортно. Потому что грязь оправдывает его собственную. Как мой батя говорил: «Игорь, есть люди, которые ищут в других то, что ненавидят в себе. Они не могут жить иначе. Им нужны враги. Им нужны грешники. Им нужно, чтобы кто-то был хуже. Тогда они могут чувствовать себя… не такими уж плохими». Орешкин из таких. И Нежданов — из других. Я его по интервью знаю. Он говорит: «Шоу должно быть интересным. Но не за счёт унижения участников. Не за счёт их боли. А за счёт их таланта. За счёт их историй. За счёт их жизни». И это — другой подход. Человеческий. Настоящий. Жаль, что таких мало. Очень мало. Но они есть. И это даёт надежду. Игорь замолчал, вспоминая, как сам когда-то сталкивался с такими людьми — теми, кто ищет в других то, что ненавидит в себе. Теми, кто проецирует свои страхи, свои комплексы, свои пороки на окружающих. Он научился их узнавать. И научился их избегать. Потому что с ними нельзя было строить ничего настоящего. Только иллюзии. Которые рано или поздно рушатся. Как карточный домик. Как песочный замок. Как всё, что построено на лжи.

***

В это время Ксюша Соколова вернулась домой, в квартиру номер сорок два дома номер шестнадцать на Васильевской улице. Рудина дома не было. Она прошла в спальню, достала из сумочки двойной фаллоимитатор — тот самый синий, продолговатый предмет, как его называли Игорь и Настя, — и спрятала его в шкаф. Её пальцы дрожали, но не от страха, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда возвращаешься домой после чего-то важного и понимаешь, что этот дом уже не тот. И ты уже не та. И всё, что было раньше, осталось где-то там, за дверью, которую ты закрыла. И больше никогда не откроешь. Затем она выудила несколько нарядов и, снимая себя на телефон, начала их мерить. В ход пошла её любимая чёрная кожаная куртка, затем жёлто-чёрная полосатая кофточка... Ксюша то раздевалась, то одевалась в новый наряд, крутилась перед камерой, как модель, как девушка, которая впервые в жизни примеряет не одежду, а себя. Настоящую. Ту, которую прятала под слоями глянца, фальши, чужих ожиданий. Она смотрела на своё отражение в экране телефона и не узнавала себя. Та, кто смотрела на неё оттуда, была другой — свободной, счастливой, живой. У неё не было страха в глазах. Не было той вечной тревоги, которая поселилась в ней с тех пор, как она стала «Ксенией Александровной Соколовой, телеведущей». У неё была улыбка. Настоящая, живая, почти вызывающая. Ксюша улыбнулась своему отражению и подумала: «Вот она я. Наконец-то. После стольких лет. Я нашла себя. Не в мужчине, не в работе, не в деньгах. А в себе. В Лене. В этом дне. В этом моменте». Получившееся видео она сначала отправила Карине Бородицкой, потом Игорю. В сообщении для Радаева она подписала: «Игорёк, какой наряд лучше?». Ответ пришёл через пару минут: «Ксюш, вот если отбросить тот факт, что я не шарю в моде, я скажу, что ты охуенна во всём, что наденешь. Особенно вот это красное платьице супер. Надевай почаще». Ксюша перечитала сообщение несколько раз, потом улыбнулась и отправила Радаеву сердечко. Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя — на растрёпанные волосы, на чуть припухшие губы, на лёгкий румянец на щеках — и вдруг поняла, что впервые за долгое время ей нравится то, что она видит. Не потому, что она красиво одета. Не потому, что у неё идеальный макияж. А потому, что она — счастлива. По-настоящему. Не притворно. И это счастье светилось изнутри, делая её прекрасной. Прекраснее, чем любой наряд. Любая причёска. Любой макияж. Она провела пальцем по стеклу, обводя своё отражение, и прошептала: — Ты справилась, Ксюшенька. Ты вырвалась. Не оглядывайся. Никогда. Только вперёд. С новыми друзьями. Затем Соколова набрала Игорю: «Спасибо тебе, зайчик. Мне был нужен нормальный мужской взгляд, как никогда». Игорь прочитал сообщение и улыбнулся. Он сидел на диване, прижимая к себе Настю, и чувствовал, как его сердце наполняется теплом — не от коктейля, не от похвалы, а от того, что он смог сделать чью-то жизнь чуть лучше. Чуть светлее. Чуть счастливее. — Вот, блин, даёт! Жизнь надо прожить так, чтобы малознакомая телеведущая тебя зайчиком назвала, — сказал Радаев, отрывая от губ трубочку из стакана колы. — Смотри-ка, пишет, что Рудин дома. Молчит, аки рыба. Не орёт, посуду не бьёт. Только вот сказал: «Сука ты, Соколова!», больше ничего. Щас, блядь, ага. Думали, он заткнётся? Нет, через час сто пудов истерить начнёт. Такие, как он, не умеют проигрывать молча. Им нужно, чтобы все знали, какие они несчастные жертвы. Им нужно, чтобы мир вращался вокруг них. А когда мир перестаёт вращаться — они ломаются. И это зрелище не для слабонервных. Спустя пару минут Ксюша прислала Игорю видео. На стоп-кадре была видна часть полицейской формы, спина Рудина. — А вот это интересно. Насть, Поль, смотрите, что мне Ксю прислала! Щас поглядим. Игорь запустил видео. На экране было видно, как Рудин, бледный, с трясущимися руками, стоит посреди комнаты, а перед ним — двое полицейских. Один из них, тот, что помоложе, держал в руках какой-то документ. Второй, постарше, с усталыми, но внимательными глазами, смотрел на Рудина с выражением, которое бывает у людей, видевших такое, от чего нормальный человек сошёл бы с ума. Им было не впервой. Им было всё равно. Они просто делали свою работу. — Рудин Дмитрий Александрович? — спросил голос полицейского. — Сержант главного управления МВД республики Безбашмак Боков Виталий Павлович. Вы обвиняетесь в клевете на гражданку Горынину Анастасию Константиновну, а также на гражданку Соколову Ксению Александровну. А также поступила информация о вашем сотрудничестве с опасным преступником Горыниным Константином Дмитриевичем. Ваша девушка, Ксения Александровна Соколова, написала на вас заявление по статье 176 УК республики Безбашмак за нарушение неприкосновенности частной жизни. — Вы с ума сошли? Какое нарушение?! — завопил Рудин. Его голос сорвался на фальцет, и в этом крике было столько отчаяния, столько страха, что даже полицейский на мгновение замер. — Какая, на хуй, клевета?! Что Ксюха, что Настька — они реально лесбиянки! Причём поехавшие! Особенно Ксюха! Да вы видели видео, где она трахается с какой-то... — Ложные обвинения, — перебил Диму Боков. го голос был спокойным, ровным, как у человека, который привык иметь дело с истериками и знает, что лучший способ их остановить — не поддаваться. — Да и даже если бы Ксения Александровна была лесбиянкой, что вам с того? Если бы Анастасия Константиновна была лесбиянкой, что вам с того? Но они не являются оными. И вы это знаете. Вы знаете, что наговариваете на них. Вы знаете, что пытаетесь обелить себя за их счёт. И это — не просто клевета. Это — подлость. Которая, поверьте, ещё аукнется. В суде. В общественном мнении. В вашей собственной совести. Если она у вас, конечно, есть. На видео послышался шум борьбы, затем голос Рудина, уже не такой уверенный: —Пустите! Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Я всё расскажу! Вы ещё пожалеете! Потом раздался звук захлопывающейся двери, и видео оборвалось. — Боков — молодец, — сказал Игорь, убирая телефон. — Красиво его отшил. А ведь правда: если бы Ксюша была лесбиянкой, что с того? Если бы Настя была лесбиянкой, что с того? Это не преступление. Это не порок. Это не болезнь. Это — просто часть жизни. Часть того, кто ты есть. И никто не вправе тебя за это осуждать. А уж тем более — использовать как оружие против тебя. Но такие, как Рудин, всегда лезут туда, где пахнет жареным. Потому что им нужна грязь. Им нужны скелеты в шкафах. Им нужно, чтобы другие были хуже, чем они. Тогда они могут чувствовать себя... не такими уж плохими. Но это — иллюзия. Которая разбивается при первом же столкновении с реальностью. Настя молчала, но её пальцы сжали руку Игоря. Она думала о том, как несколько лет назад, когда они только начинали встречаться с Митей, он казался ей другим — добрым, заботливым, понимающим. Она не замечала тогда, что за этой маской скрывается пустота. Что его «доброта» была лишь способом получить то, что он хотел. Что его «забота» была лишь формой контроля. Что его «понимание» было лишь умением подстраиваться под её желания, чтобы потом использовать их против неё. Она не замечала. Потому что не хотела замечать. Потому что боялась остаться одна. Потому что думала, что любовь — это когда терпишь, прощаешь, закрываешь глаза. А теперь знала: любовь — это когда видишь. Настоящего человека. Настоящие чувства. Настоящую жизнь. Без масок. Без фальши. Без страха. Она вспомнила, как в день, когда они расстались, Митя сказал ей: «Ты никогда не найдёшь никого лучше меня». А она нашла. Не мужчину — себя. И это было лучше, чем любой мужчина. Любая любовь. Любое обещание. — Ну что, пиздец, да, ублюдку? — к ребятам подошёл Толян в обнимку с Анной Трофимовой. — Мы с Аней самую вкуснятину пропустили. Гуляли по Игнатьевскому парку в Западном. Там колесо обозрения — ну чисто Сокольники или в Новосибе на набережной на Речном вокзале! Мы там, Игорёк, Ксюшку Соколову, ну, ведущую «Небожителей», встретили с полчасика назад. Радостная такая. Сфотографировались с ней, она тебе привет передавала. Говорила, что хочет ещё общаться. Дружбу предлагает. Сказала, что ты — настоящий. Что таких, как ты, мало. И что она горда, что познакомилась с тобой. И ещё сказала: «Передайте Игорю, что он — лучший. Лучший из всех, кого я встречала. Лучший друг. Лучший человек. Лучший». — Ну что ж, я только за, — с улыбкой кивнул Игорь. — С ведущей реалити, которое Лида Ретро, ну, Лида Васильева, в своих реакциях называет приятным кринжем, я ещё не дружил. Но почему бы и нет? Жизнь — она такая. Никогда не знаешь, с кем сведёт. С кем подружишься. Кого полюбишь. И иногда самые неожиданные встречи оказываются самыми важными. Самыми нужными. Самыми настоящими. Вот, например, кто бы мог подумать, что я подружусь с дочерью того самого Горынина, который хотел меня уничтожить? А вот — подружился. И она стала мне ближе, чем родная сестра. Потому что родство — это не кровь. Это выбор. Это доверие. Это любовь. В дверях показалась высокая шатенка лет двадцати восьми с подтянутой фигурой в розовом топике с пуговками и зелёных шортах. Она стояла на пороге, оглядывая зал с любопытством и лёгкой робостью — как человек, который впервые пришёл в незнакомое место и не знает, чего ожидать. Её глаза были внимательными, цепкими — такими, которые всё замечают и ничего не упускают. В её облике было что-то от Насти — та же порода, та же стать, тот же взгляд, который говорит: «Я не боюсь. Я справлюсь. Я — сильная». Но в отличие от Насти, в ней не было грусти. Была только решимость. И ещё — какая-то странная, почти материнская нежность, которая чувствовалась в том, как она смотрела на Игоря — не как на мужчину, а как на человека, которого нужно защитить. Или, может быть, поблагодарить. — Игоря Радаева можно? — спросила она. — Я Надя, старшая сестра этого придурка Митьки Рудина. Игорь, я бы хотела с тобой познакомиться, если ты не против. Игорь поднял голову и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что человек пришёл с миром. Не с войной. Не с претензиями. Не с требованиями. А просто с желанием быть услышанным. И, может быть, понять. — Не против, — сказал он, вставая и протягивая руку. — Проходи, Надя. Присаживайся. Рассказывай, с чем пожаловала. Только предупреждаю: если ты пришла защищать братца — тебе не сюда. Если пришла понять — милости просим. А если пришла просто познакомиться — тем более. У нас тут все свои. Все, кто хочет быть своим. И кто готов быть честным. Хотя бы с самим собой. — Я большая поклонница твоих обзоров, Игорь, — начала Надя, садясь на диван напротив. Её голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который привык говорить правду, даже когда это больно. — Когда ты сделал серию обзоров «Небожителей», я на твой канал просто подсела. Мне нравится Ксюша Соколова на экране, мы дружим и сотрудничаем с ней. А когда я узнала, что Дима эксплуатирует и её, и Настюшу Горынину, меня чуть удар не хватил. Я просто убить его хотела. А тут мне коллега передала, что его замели. Я сначала не поверила. Думала, шутка. Потом увидела видео. И поняла — это правда. Свершилось. Наконец-то. Я ждала этого момента годы. Годы, Игорь. С тех пор, как поняла, что мой брат — не человек, а... не знаю, как сказать помягче... паразит. Который питается чужими жизнями. Чужими страхами. Чужими надеждами. И мне было стыдно. Стыдно, что он — моя кровь. Что у нас одна фамилия. Что люди смотрят на меня и думают: «Такая же, как он». А я — не такая. Совсем не такая. Я — другая. Я хочу, чтобы ты это знал. Я пришла не за тем, чтобы оправдываться. А чтобы сказать спасибо. За то, что ты сделал то, что я не смогла. Остановил его. Показал ему, кто он есть на самом деле. Пусть даже через боль. Пусть даже через скандал. Это было нужно. Это было правильно. И я благодарна тебе. От всего сердца. И я бы хотела с тобой дружить. Не так, как твоя Алёна, а по-настоящему. Без фальши. Без игр. Без ожиданий. Просто — быть рядом. Поддерживать. Помогать. Если ты позволишь. Если захочешь. Она замолчала, и в её глазах блеснули слёзы — не от слабости, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда встречаешь человека, который понимает тебя без слов. Который не осуждает, не учит, не даёт советы, а просто принимает. Такую, какая ты есть. Со всей твоей болью, со всеми твоими страхами, со всеми твоими секретами. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много людей несут в себе эту боль. Как много людей стыдятся за тех, кто им не чужой по крови, но чужой по духу. Как много людей боятся говорить правду, потому что правда может разрушить семью, карьеру, репутацию. Но Надя не боялась. Она пришла. Она сказала. И это дорогого стоило. — Надя, — тихо сказал Игорь, — спасибо тебе за эти слова. Они много для меня значат. И знаешь... Я тоже хочу с тобой дружить. По-настоящему. Потому что ты — не твой брат. И никогда им не была. И не будешь. Ты — другая. Ты — светлая. Ты — настоящая. И я рад, что ты пришла. Очень рад. Добро пожаловать в нашу компанию. Добро пожаловать в Push Start. Добро пожаловать домой. И не надо про Алёну, пожалуйста. Она не достойна того, чтобы её вообще упоминали. Она дрянь. И шлюха. А я уже достаточно натерпелся от шлюх. Я устал. Я хочу покоя. Я хочу мира. Я хочу тишины. И я хочу, чтобы рядом были те, кто не предаст. Не продаст. Не использует. Как ты. Как Настя. Как Полина. Как все, кто сейчас в этом зале. Вы — моя семья. Моя настоящая семья. Та, которую я выбрал сам. И которую никогда не променяю ни на что. Никогда. Он замолчал, и в зале повисла тишина. Но это была другая тишина — не тяжёлая, не свинцовая, а светлая, очищающая. Как после грозы, когда воздух пахнет озоном и свежестью, и кажется, что можно начать всё сначала. И Надя, глядя на Игоря, чувствовала, как её сердце наполняется теплом. Она вдруг поняла, что пришла сюда не зря. Что она нашла то, что искала — не месть, не справедливость, а просто — место, где её принимают. Такую, какая она есть. Без условий. Без ожиданий. Без страха. И это было дороже любых слов. Любых обещаний. Любых надежд. — Спасибо, Игорь, — прошептала она, и в её голосе дрожала благодарность. — Спасибо тебе. За этот день. За знакомство. Я никогда не забуду этого. Никогда. — И я никогда не забуду, — ответил Игорь, обнимая Надю. — Потому что это — наша история. Наша с тобой. И она только начинается. Он обвёл взглядом зал — Настю, прижавшуюся к нему, Полину, сидящую рядом, Толяна с Анной, Андрея за стойкой, Лизу с Ирой, которые что-то переставляли в подсобке, — и почувствовал, как его сердце наполняется чем-то тёплым, светлым, таким, что он не мог назвать, но знал — это счастье. Счастье быть здесь, с этими людьми, в этом городе, в этот вечер, когда старые друзья снова рядом и когда впереди — целая жизнь, полная музыки, песен и надежды. И он знал, что это счастье — не случайность. Не подарок судьбы. А результат. Результат выбора, который они сделали. Каждый из них. Когда сказали «нет» страху. Когда сказали «да» правде. Когда выбрали свободу. И они будут беречь это счастье. Потому что оно общее для них. И потому что второго шанса не будет. Второго шанса не будет никогда. Только этот. Только сейчас. Только здесь. И они не упустят его. Никогда.