Сказки нового Безбашмака

Вся следующая неделя с 22 по 29 мая прошла для всех как один миг. И началась она с того, что группа «Боль поколений» при содействии Игоря Радаева и Полины Лесной успешно дала мини-концерт в честь Дня республики по мотивам рок-оперы «Иисус Христос — Суперзвезда» в поэтическом переводе Игоря. Концерт прошёл на открытой площадке у Дворца культуры «Алтын Тон», где собралось несколько сотен человек — от студентов в кожаных куртках до пожилых пар в выцветших, но начищенных до блеска туфлях. Игорь стоял за кулисами, сжимая в руке микрофонную стойку, и смотрел на море голов, на поднятые руки, на горящие глаза. «Мы справились, — подумал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы сделали это. Не для денег, не для славы, а потому что могли». Он вспомнил, как пять лет назад, сидя во дворе НГПУ, набрасывал первые строчки перевода на клочке бумаги, думая: «Кому это нужно? Кто это будет читать?». А теперь эти строчки звучали со сцены, и люди подпевали, и в их голосах была та самая искренность, которую нельзя купить, нельзя подделать, нельзя срежиссировать. Она либо есть, либо её нет. И сегодня она была. И эта искренность, этот восторг зрителей, это чувство, что он сделал что-то по-настоящему важное, стоили больше, чем любые слова, сказанные когда-либо Алёной. Он вдруг понял, что всё, что он делал последние годы — переводы, музыку, обзоры, — он делал не для неё, а для себя. И для этих людей. Для тех, кто смотрит на него с надеждой. И этого было достаточно. Концерт понравился всем, кто там был, и Игорь получил много комплиментов как лингвист. Люди подходили к нему после выступления, жали руку, говорили: «Вы настоящий талант», «Как вы смогли так точно передать смысл, сохранив при этом ритм и рифму?», «Это лучше оригинала!». Игорь смущённо улыбался, благодарил, но в глубине души знал: это не его заслуга. Это заслуга тех, кто был рядом. Тех, кто верил в него. Тех, кто не дал сломаться. Макса Череповского, который вложил в музыку всю свою боль и надежду. Полину Лесную, которая пела так, что у зрителей слёзы наворачивались на глаза. Андрея Захарова, который организовал всё технически, несмотря на то, что аппаратура отказывала в последний момент, а он, как заправский маг, заставлял её работать простым прикосновением рук. Остатки клонов, сделанных Константином Горыниным, успешно развоплотили благодаря уничтожению носителей оных. Процесс был не быстрым и не лёгким — каждый клон требовал отдельного подхода, отдельного ритуала, отдельного «прощания». Пётр и Евгений из OCCULTBUSTERS работали без выходных, переезжая из одного конца города в другой, собирая осколки того, что когда-то было людьми, но превратилось в пустые оболочки. Игорь помогал им, как мог — носил тяжёлые ящики с оборудованием, участвовал в одном из ритуалов, когда Пётр сказал: «Игорь, у тебя есть дар. Ты можешь помогать нам. Если захочешь». Игорь хотел. Не потому, что ему нравилась магия — он до сих пор не до конца верил в неё, несмотря на всё, что видел. А потому, что он хотел помочь. Хотел, чтобы эта история наконец-то закончилась. Чтобы никто больше не пострадал. Чтобы те, кто выжил, могли спать спокойно, не боясь, что их разбудят чужие голоса в голове. Уже ближе к 29 мая Радаев получил рапорт от Петра Венкова в виде голосового сообщения: — Игорь Сергеевич, по поводу Алёны Романенко. Та Алёна, которую вы недавно развоплотили, была копией. Оригиналу Горынин и клон-Вика удалили извилину, отвечающую за любовь к вам. Оригинал после развоплощения клона тоже стёрся. Игорь слушал это сообщение, сидя на диване в Push Start, и смотрел в одну точку на стене, где висела афиша их концерта. В голове было пусто. Не больно, не обидно, не горько. Пусто. Как в той квартире, где они когда-то жили с Алёной вместе, когда он верил, что это навсегда. Он вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни злости, ни сожаления, ни даже любопытства. Только усталость. И странное облегчение — как после того, как вытаскиваешь занозу, которая сидела в тебе годами, и наконец-то можешь дышать полной грудью. — Спасибо, Пётр Дмитриевич, — ответил Игорь в голосовом сообщении, — но мне на неё, простите, насрать. Она меня при жизни заебала на десятки лет вперёд тем, что не танцевала для меня стриптиз, хотя обещала. Ну и хрен с ней, у меня теперь есть человек, который для меня это сделает точно. Он отправил сообщение, убрал телефон в карман и закрыл глаза. В голове всплыли слова Полины Лесной, сказанные ею в тот вечер, когда они сидели на набережной и смотрели на луну: «Игорь, ты заслуживаешь не той, кто обещает, а той, кто делает. Не той, кто играет роль, а той, кто живёт. Не той, кто врёт, а той, кто говорит правду. Даже если эта правда — «я тебя не люблю». Это лучше, чем ложь». Он тогда не понял. А теперь понял. И ему стало легче.

***

Вечером 29 мая, когда Игорь выходил гулять, на лестничной площадке он пересёкся с Настей Горыниной. Она стояла у своей двери, прижимая к груди какой-то пакет, и смотрела в окно, за которым медленно угасал закат, разливая по небу полосы оранжевого и багряного. В этом свете её волосы казались огненными, а лицо — почти прозрачным, как у фарфоровой куклы. Игорь замер на секунду, любуясь ею — не как мужчина женщиной, а как художник картиной. В ней было что-то неземное, что-то от старых фотографий, которые он видел у Анны Трофимовой, — та же чистота, та же светлая грусть, та же надежда, которая не умерла, несмотря ни на что. — Настюш, привет, — Радаев с готовностью обнял Настю. — Как ты, моя маленькая? Я вот начитался всякого про этот цирк с конями, то есть с клонами, теперь постоянно сравниваю с любимыми книгами, которые у Алисы читал и которые ей редактировал. Даже рад, что твоего псевдопапашку замели. Кстати, я тут статейку вчера нашёл. Про тебя. Про фильмы с тобой. Я помню, ты с моей подружкой снималась, Полиной Шевцовой из Новосибирска. Он открыл в телефоне статью с заголовком: «Анастасия Горынина: Актриса из Москвы с сибирской душой покоряет Безбашмак». — Тебя здесь сравнивали с Алёной Романенко, говорили, что ты на три головы выше неё в плане игры и прочего, — пробегаясь по статье, стал пересказывать Радаев. — И по красоте тебя выше неё ставят. Вчера слышал, как парень с девушкой у кинотеатра «Факел кыздыр», ну, «Синий факел», про тебя говорили, дескать, «Что там та Романенко? Настя Горынина на три башки выше! И красотка, и талант, и всё на свете». И они правы, сестричка. Я всегда тобой на экране восхищался. В последнем фильме с тобой моя музыка звучит, кстати. Это этот, как же его... «Ход принцессы». Первоначально моя музыка, которую туда взяли, должна была звучать в «Чайке над городом» Максима Рыбникова, где Алёна играла. Но она, как сука последняя, всё запорола, послав Макса на три буквы. А теперь эта музыка твоя. Вся до последнего арпеджио, до последнего легато. Судьба, Настюх. Судьба. Настя слушала, и на её губах появлялась та самая улыбка, которую Игорь полюбил в её фильмах — немного грустная, немного загадочная, но такая живая, что хотелось смотреть на неё бесконечно. Она вдруг подумала: а что, если судьба действительно существует? Что, если все эти годы, все эти фильмы, все эти встречи — не случайность, а путь? Путь, который вёл её сюда, к этому моменту, к этому человеку, к этому разговору? Она не знала. Но хотела верить. Затем Игорь достал из рюкзака какой-то компакт-диск. На диске красовалась фотография брюнетки с короткой стрижкой под мальчика и длинноволосой рыжей девушки. Они были в школьной форме, которая бывает только у японских школьниц из аниме, и держались за руки. На обложке было написано: «ВАСИЛИСЫ ПРЕКРАСНЫЕ. 150 по попутной». — Это лимитированный тираж альбома «150 по попутной» группы «Василисы Прекрасные», — вертя диск в руках, стал комментировать Игорь. — Половину материала здесь написал Артур Шагинян, мой знакомый, остальное Илья Сергеевич Коленвалов в содружестве с кем-то там, уже и не помню имён. Диск, кстати, с автографами Оли Сметаниной и Лины Руденко. При записи одной из песен Оля дооралась до того, что голос сорвала и все последние концерты хрипела. Коленвалов её заставлял орать почти с расщепом, за что потом извинялся сильно. Оля с Линой, кстати, сейчас друг от друга дистанцировались и формально под эгидой «Василис Прекрасных» ничего больше не делают. Последний альбом им делал я, потом Лина мне сказала: «Игорь, Оля меня заебала, я хочу от неё дистанцироваться». Там, короче, лютая история, если интересно, могу рассказать. — Расскажи, — попросила Настя, принимая диск и рассматривая автографы. Она провела пальцем по чёрным чернилам, чувствуя под подушечкой лёгкую шероховатость бумаги. — Я люблю такие истории. Про то, как люди ссорятся, мирятся, расходятся, сходятся... Это же жизнь. Настоящая. Не придуманная. Не как в тех сценариях, которые мне присылают продюсеры, где всё всегда заканчивается хэппи-эндом. А как на самом деле — с болью, с ошибками, с надеждой, которая иногда умирает, а иногда — нет. И знаешь, что самое интересное? Чаще всего надежда умирает не от ударов судьбы, а от предательства тех, кому ты верил. Тех, кто был рядом. Тех, кого ты считал своими. — Ну, короче, по словам Артура Шагиняна, Коленвалов по специальности детский и подростковый психиатр. Году в 2009 девчонки познакомились, потому что пели в одном ансамбле столичном детском. В 2010 выстрелил первый клип, которого я уже не помню толком, но, как мне позже, спустя пару-тройку лет, Лина рассказывала часто в переписке, концепция проекта — почти копия «татушек». Они с Олей не играли в лесбийскую пару, как «татушки», а решили переиначить концепцию Ильи Сергеевича. Артур им писал аранжировки на трекере типа FastTracker 2, как Галоян «татушкам», потом что-то озвучивал софтовыми синтами, что-то вставляли трекерное. В частности, в песне «Зеркала» звучит инструмент AnalogString трекерный кое-где. И вот, смотри: они должны были играть в лесбиянок, как «татушки», а в итоге всё было круче. Они просто играли в «подружек» из аниме. И, короче, Насть, смотри. Игорь развернул буклет, который прилагался к диску. Там были фотографии — старые, чуть выцветшие, снятые на плёнку. Оля и Лина, ещё совсем девчонки, обнимаются на фоне осеннего парка. Оля и Лина в гримёрке, одна поправляет другой волосы. Оля и Лина на сцене, их лица освещены софитами, а в глазах — тот самый огонь, который бывает только у тех, кто верит в то, что делает. — Шагинян в интервью, отрывок из которого к этому переизданию прилагается, рассказывал, что три раза покидал группу, когда Коленвалов, пардон, охуел и зажал ему отчисления за аранжировки. Он забирал комп, вытаскивал хард, говорил: «Всё, Илья, пока». Но Коленвалов умел залазить в башку, манипулировать. Году к 2014 Илье Сергеевичу стыдно стало. Уже году к 2022 Артур через Лину узнал, что та с Олей посралась из-за поддержки сама знаешь каких событий. Линка сейчас здесь, в Ипинбасе. Ольку же просто на лезвие нанизал разочаровавшийся фанат где-то в Печатниках. У Олега Кармунина в онлайн-интервью Лина раскрыла потом много фактов интересных и про закулисье, и про всякое говно. Тот, кто после ухода девчонок от Коленвалова исполнял обязанности продюсера, заставлял Олю во время одной из песен на каком-то концерте... дрочить. Просто запустить руку в джинсы и дрочить. Как там этого звали-то... Какой-то Андрей Семёнович Чугункин. Это было... Ща... Обзорщики чешут, году в 2019 в клубе «16 Тонн». Олька дрочила, конечно. Линке было неприятно, кринжово. Вот это издание альбома содержит те же треки, что и оригинал, с инструменталом, который я с одобрения Артура ремейкнул. Настя слушала, и её лицо становилось всё серьёзнее. Она смотрела на фотографии в буклете — на улыбающихся Олю и Лину, которые ещё не знали, что их ждёт впереди, — и думала о том, как легко разрушить то, что строилось годами. Как одно слово, один поступок, один выбор может перечеркнуть всё. И как трудно потом начинать сначала. Она вспомнила себя — как она начинала сначала после того, как отец разрушил её отношения с Митей. Как она училась доверять людям, зная, что любой из них может оказаться марионеткой. Как она искала ту самую, настоящую жизнь, в которой нет места лжи и предательству. И нашла. Здесь. В этом городе. С этими людьми. — Лина сейчас занимается каким-то проектом? — поинтересовалась Настя, возвращая диск в футляр и пряча его в сумку. Ей хотелось сохранить этот подарок — не как вещь, а как память. О том, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Даже после самого страшного предательства можно начать сначала. Даже когда кажется, что сил больше нет — они есть. Просто нужно время. И люди, которые верят в тебя. — Ыгы, — кивнул Игорь. — Сольным. Работает со мной, Настюш. Без Ольки ей кайфово. В разных там интервьюшках последних и у блогеров так полоскали тему того, что Лина Олю ненавидеть с 2020 стала... Просто из-за того, что Олька прогибалась под Чугункина и его извращенские хотелки. А у Лины границы были, рамки там, хуямки. Она знала, что, если не скажет «Андрюш, иди на хуй», Чугункин с неё не слезет. Лине, кстати, нравится ремейк «150 по попутной» в моём исполнении. Олькин голос, правда, тоже заменить пришлось. Перепела Маша Правдина из группы «Жесть» Юрика Шпаликова, это мой друг, гитарный преподаватель с канала TrashGuitarist. Игорь развернул следующий буклет. В нём были расписаны все данные по синтезаторам и ПО, использованному в оригинале и ремейке: от FastTracker 2 и сэмплов оттуда до супер-пилы из какого-то синтезатора Roland и драм-машины Akai серии S. Он водил пальцем по строчкам, объясняя Насте, что есть что, и в его голосе чувствовалась та самая страсть, которую она так любила в нём — страсть к деталям, к звуку, к тому, чтобы всё было правильно. — Вот тут технические сведения про звук Артура и про мой. К трекерам и софтовым синтам я добавил ещё и эмуляции модулей роландовских, драмки акаевские. Гитару живую кое-где записал. Артуру тоже обновлённый инструментал нравится. Если буду ещё ремейки делать, вместо Оли будет петь вокалоид какой-нибудь. В общем, этот диск — это моя дань тебе, сестрёночка. Мой подарок. Символ моей этой... Сука, не знаю даже правильного слова... Короче, дружески-родственной привязанности, во. Я обожаю тебя, сестрёныч. И за роли, и за видосики твои, которые ты мне кидаешь. Со съёмок там, ссылки на длинные ролики на канале. Ну, и за всю тебя. Ты — мой самый родной человечек во всём этом пиздеце. Кстати... Радаев задумался. — Есть в «Ходе принцессы» отсылка к «Красоте по-американски» интересная, ты в той сцене прикольно смотрелась. Настя улыбнулась, вспомнив ту сцену. Она играла девушку, которая впервые в жизни осознаёт свою силу — не над другими, а над собой. Ту, которая перестаёт бояться и начинает жить. Это была не просто роль. Это был её манифест. Её обещание самой себе. Она вспомнила, как стояла перед зеркалом в пустой комнате, и оператор шептал: «Настя, смотри на себя. Не играй. Просто смотри. Видишь? Ты красивая. Ты живая. Ты — это ты. И этого достаточно». И она смотрела. И видела. В первый раз в жизни. — Помню, — тихо сказала она. — Там, где я смотрю в зеркало и понимаю, что красива. Не потому, что кто-то сказал, а потому, что я сама это вижу. В первый раз в жизни. Знаешь, Игорь, до этого я всегда думала, что красота — это то, что другие видят в тебе. А потом поняла: красота — это то, что ты видишь в себе. Когда перестаёшь бояться. Когда принимаешь себя. Когда разрешаешь себе быть. Это сложно. Очень сложно. Но это того стоит. — А я только подтверждаю твою красоту, сестрюш, — Игорь нежно поцеловал Горынину в шею. — И нежность. И весь твой скрытый секс. Слушай, Насть... А хочешь, я тебе помогу отомстить твоему Митьке? Устроить ему несколько пакостей? Я даже знаю, как. Вот у тебя есть здесь какая-нибудь красивая знакомая? Я вот просто начитался, что Ксюшка, Митькина новая, ну, та светская львица, блин, вроде как би или лесбиянка. Мало ли, чё в прессе чешут. И вот представь. Представь его ахуй, когда он, специалист по спецэффектам для кино, увидит, что его Ксюша целуется или, ещё хлеще, трахается с симпатичной девушкой! А вообще был в моей голове сценарий в духе игры «Как достать соседа». Я даже кое-что вчера зарисовывал, арт на схожую тему. Он у меня на превьюшке одного из роликов про бытовуху красуется. Ролик тогда назывался так: «О самом грязном». Помнишь, про соседей? Короче, сестрюнь. Вот скажи, на каких девчонок может повестись эта фифа? Если что, можно встречу устроить в Push Start или «Каморке», поиграть в наблюдателей или сводников. Или свидетелей: я свидетель со стороны, так сказать, невесты, а ты... Ну, ты поняла, малышка. Только определи поди, кто в нашей парочке есть кто. Какой тебе вариант места встречи нравится? Пару секунд подумав, Игорь добавил: — Знаешь, Насть, почему я вдруг решился на такую помощь тебе? Ты моя любимая сестрёнка, пусть и не по крови, я тебя люблю, причём очень сильно, вот и захотел помочь. Не потому, что мне нужна месть. Не потому, что я злой. А потому, что я хочу, чтобы ты улыбалась. Чтобы ты знала: есть люди, которые на твоей стороне. Которые не предадут. Которые будут рядом, что бы ни случилось. И я — один из них. Самый преданный. Самый любящий. Самый родной. Ты для меня — семья, Настюх. Та, которую я выбираю сам. Не по крови, а по духу. И это важнее. — Игорюш... Братик... А ты научишь меня целоваться по-настоящему? — вдруг спросила Настя, сладко вздыхая в объятиях Радаева. Её глаза блестели — не от кокетства, а от того странного, щемящего чувства, когда понимаешь, что можешь быть собой. Уязвимой. Настоящей. Не играть роль, не притворяться, не бояться, что тебя осудят. А просто быть. — Конечно, Настюш. Ты же моя любимая сестричка, — ответил Игорь. — Вот давай я тебя на пробу чмокну, а ты ответишь, как умеешь. Игорь повернул голову Насти и поцеловал её в губы. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было что-то такое, от чего у Насти перехватило дыхание. Не страсть, не желание, а что-то другое — нежность, принятие, обещание. Как будто он говорил ей: «Ты не одна. Я с тобой. Всегда». Та ответила смело, не боясь, как будто целовалась всю жизнь. И в этом ответе было столько благодарности, что Игорь почувствовал, как к горлу подступает ком. — Умничка, — погладил Горынину по голове Игорь. — Итак, вернёмся к нашим баранам, в смысле, нашим изменщикам. Всё ради моего сестрёныча. Так, твоего придурка вроде полностью Рудин Дмитрий Александрович звать? Я знаю, он в соседней республике, Кыргбекистан, бывает. Раньше снимался там у режиссёра Дементия Ананасова. Дементий Алексеевич мужик нормальный. У него был где-то разбор «Небожителей», ему Ксюшка не вкатывает. Он весь выпуск говорил, что она, как ведущая, полное бревно. «Это вот как в России грёбаный «Дом-2», только про реальных селебрити и в сто раз хуже!» — говорил он. Плюс я лично с Ксюшей этой общался, она в общении приятная, но гламур внешний неприятен. Хотя сисечки у неё ничего. Я знаю, что девчонки, падкие на других девчонок, очень любят тискать друг другу сисечки при объятиях и поцелуях. Это, говорят, очень заводит. Как думаешь, от чьих ручек Ксю потечёт? — Слушай, я вспомнила про Ксюшкиного бывшего спонсора... Николай какой-то, Клименко, что ли... Вечно с битой ходил бейсбольной. Он её променял на её подружку, Стеллу... Фамилию её не помню, — включилась в нить истории Горынина. — А ещё... У меня есть подруга, большая фанатка других Ксюшиных проектов. Лена Ерофеева. Она очень любит Ксюшу, собственно, на этом и сыграем. Ленка — она такая... Она умеет быть нежной, когда надо. И страстной, когда надо. И вообще она хорошая. Настоящая. Не как эти... гламурные куклы. Она замолчала, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Игорь видел у неё в фильмах — когда её героиня придумывала что-то хитрое, смелое, почти безумное. Игорь улыбнулся — он узнал этот взгляд. Это был взгляд человека, который решился. Который сказал: «Хватит быть жертвой. Теперь я — охотник». И в этом была не жестокость, а сила. Та самая, которая рождается из боли, из страха, из унижения, когда понимаешь, что больше не хочешь страдать. Когда выбираешь не месть, а свободу. И это — самое сильное, что может быть. — Ерофеева? — переспросил Игорь, хмыкнув. — Это не та ли Лена, которая, когда видела фото Ксюши с её Коляном, вечно сокрушалась в духе «Почему он, а не я?! На его месте должна быть я!»? Вот, кстати, видел я отрывок из какого-то блога, в котором было видео, где Лена приехала на съёмочную площадку «Небожителей» и втайне от операторов сосалась с Соколовой. Ксюша чуть ли не раздевалась там перед ней, говорили. По крайней мере, судя по расстёгиванию кофточки, была готова раздеться. Кто-то снимал тогда на скрытый телефон продолжение. Они там чуть ли не трахались. У Ксю то ли вибратор был при себе, то ли фаллоимитатор как минимум двойной... В общем, Ленка, судя по её обширному, блин, портфолио, в любовь играть явно умеет. В том году, я читал, она успешно охмурила Вику Крупнову, новую пассию Толика Беспалова, бывшего Кристины Папиной из Питера, бывшей коллеги Алёны по съёмкам, чтобы ей помочь. — А, Кристина Папина — это та актриса, похожая на Лену Темникову из «Серебра»? — догадалась Настя. — Или на Аглаю Шиловскую, не помню... Читала эту историю. Ленка молодец. Короче, если они уединятся в випе и снимут свой тет-а-тет на видео, будет вдвойне бомба. И название какое-нибудь типичное для порнушных сайтов. Я даже представляю, как это будет. Обнимашки, поцелуйчики, раздевашки... Ксюша на всякие тусичи не берёт Митьку с собой, кстати. Что, кстати, играет на руку. — Значит, завтра Ксюша по-любому явится в Push Start, — поднял палец Игорь. — Она здесь, в Ипинбасе, после поддержки её бывшим продюсером известных событий. Митька твой от неё вроде сначала страдал, они бывшие соседи по дачному посёлку в Подмосковье, Тихие Зори вроде. Так вот, он ей сначала пакости в отместку за шум делал, а теперь они мутят... Бля, офигеть парадоксы! Так вот, Ксюша любит непафосные, простенькие места, видимо. И Ленку, видимо, тоже. Сценарий пишет сам себя. Красота, блин! О, смотри, Ленка хочет, чтобы я её нормально с Ксюшей познакомил, а то, говорит, вечно нормально пообщаться не дают. Пишет: «Игорь, а можно устроить нам с Ксенией Александровной полноценное общение? Как ни уединимся, вечно мешают». И со мной они тоже пообщаться хотят. Моя внутренняя Татьяна Тарасова уже тянется к табличке 6.0, бляха. Пошли гулять? — Пошли, — кивнула Настя, пряча диск в сумку и беря Игоря под руку. — Только давай не в парк. А то везде парочки, смотрят умильно, а у меня от умильных взглядов мурашки, как от отцовских амулетов. Лучше к набережной. Там ветер, простор и никто не будет спрашивать, почему мы смеёмся как ненормальные. Они вышли из подъезда, и вечерний Ипинбас накрыл их с головой — тёплый, пахнущий олеандром и жареным луком, с далёкой музыкой, доносящейся из открытых окон. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, какие бури только что отгремели в его стенах. Игорь любил это чувство — быть частью этой жизни, но при этом стоять чуть в стороне, наблюдая, как она течёт. Как река. Как время. Как музыка, которая звучит в каждом из нас, даже когда мы не слышим её. Они шли по тихой улочке, где фонари горели редко, а из-за заборов доносился собачий лай. Игорь смотрел на Настю — на её профиль, на волосы, которые ветер трепал и бросал ей в лицо, на лёгкую, едва заметную улыбку, которая не сходила с её губ. И думал о том, как много значат такие моменты. Не героические поступки, не громкие речи, не спасение мира. А просто прогулка с человеком, который понимает тебя без слов. Который не требует, не давит, не ждёт. Который просто есть рядом. И этого достаточно. — Насть, а ты не боишься? — спросил он, когда они свернули на набережную, и впереди открылась вода — тёмная, почти чёрная, с серебристой дорожкой от луны. — Ну, всей этой нашей авантюры с Ксюшей и Ленкой? Если Митька узнает, он же… он же может… — Что? — Настя подняла на него глаза, и в них не было страха. Была только усталая решимость — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что самое страшное уже позади. — Ударить? Он не посмеет. Он слишком дорожит своей репутацией «правильного парня». Опозорить? Он уже опозорил меня, когда повёлся на сказки отца. Что ещё он может сделать? Сказать, что я плохая актриса? Врут. Сказать, что я некрасивая? Тоже врут. Остальное мне уже не важно, Игорёк. Он для меня пустое место. Просто обидно, что он поверил не мне, а тому, кто хотел меня уничтожить. И не потому, что я его любила. А потому, что он мог быть другим. Но выбрал не ту сторону. Выбрал удобную ложь вместо неудобной правды. И это, наверное, самое грустное. Не потеря любви, а потеря надежды. Надежды на то, что он — лучше. Что он — не такой, как все. Что он — настоящий. Игорь сжал её руку крепче. Он понимал это чувство — когда тебя предаёт не враг, а тот, кого ты считал своим. Когда ложь оказывается сильнее правды не потому, что она убедительнее, а потому, что люди хотят в неё верить. Он вспомнил, как Алёна — та, настоящая, или та, которую он считал настоящей, — смотрела на него пустыми глазами, когда он просил её объяснить, почему она сливает информацию клону Тепловой. Она тогда сказала: «Ты просто не понимаешь, что такое власть». А он понял. Он понял, что власть для неё была важнее любви. Важнее честности. Важнее его. И это знание, может быть, и было самым страшным — не то, что она его предала, а то, что она выбрала предательство осознанно. И он ничего не мог с этим сделать. Только принять. И отпустить. Они вышли к парапету. Вода в реке была тёмной, почти чёрной, только луна оставляла на ней серебристую дорожку, которая дрожала и таяла, как надежда. Настя остановилась, оперлась на локти и посмотрела вдаль, туда, где огни города сливались в одну сплошную линию. — Игорь, — тихо сказала она, не оборачиваясь, — а ты когда-нибудь жалел? О том, что не уехал раньше? О том, что верил ей? О том, что… — Каждый день, — честно ответил Игорь, вставая рядом и тоже глядя на воду. — Каждый день, Настя. Но потом я понял: жалеть — это не значит жить прошлым. Это значит учиться на ошибках. И не повторять их. Я верил Алёне, потому что хотел верить. Потому что она умела создавать иллюзию. А я, как дурак, принимал иллюзию за реальность. Но теперь… теперь я знаю разницу. И ты знаешь. Мы оба знаем. Настя повернулась к нему, и в её глазах блестели слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей благодарности, которая бывает, когда встречаешь человека, который понимает тебя без слов. Который не осуждает, не учит, не даёт советы, а просто принимает. Такую, какая ты есть. Со всей твоей болью, со всеми твоими страхами, со всеми твоими секретами. — Спасибо тебе, братик, — прошептала она. — За то, что ты есть. За то, что не боишься. За то, что… что я могу быть собой рядом с тобой. Не играть роль, не притворяться, не бояться, что меня осудят. А просто — быть. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Ты — первый человек, с которым я могу молчать. И это молчание не давит. Оно — как… как одеяло. Тёплое. Уютное. Безопасное. — Всегда пожалуйста, сестрюнь. Я люблю тебя, — Игорь обнял её, прижав к себе, и они стояли так, глядя на воду, на луну, на огни, и чувствовали, как время замедляется, как уходят страхи, как остаётся только тепло и тишина. И в этой тишине было обещание. Обещание того, что завтра будет новый день. Что в нём будут новые встречи, новые песни, новые истории. И что они пройдут через всё это вместе. Не потому, что должны. А потому, что хотят. Потому что выбрали друг друга. Потому что стали семьёй. Не по крови, а по духу. А это — важнее. Это — навсегда. Они стояли на набережной, обнявшись, и вечерний Ипинбас шумел вокруг, не мешая, не вторгаясь, а просто — существуя. Как фон. Как декорация. Как напоминание о том, что жизнь продолжается. Что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет. Что даже после самой страшной бури наступает тишина. И что в этой тишине можно услышать самое главное — не голоса прошлого, не шёпот страха, не крики боли. А тихий, едва уловимый звук собственного сердца, которое бьётся ровно и спокойно. Которое говорит: «Ты жив. Ты дышишь. Ты здесь. И это — уже победа». — Насть, — тихо сказал Игорь, не отпуская Горынину, — а знаешь, что самое красивое в тебе? — Что? — спросила она, не поднимая головы. — Не лицо. Не фигура. Не волосы. А то, как ты смотришь на мир. С надеждой. Даже когда больно. Как ты улыбаешься. Даже когда хочется плакать. Как ты держишься. Даже когда внутри всё рушится. Это — настоящая красота, Настюх. Не та, которую показывают по телевизору. Не та, которую рисуют на обложках глянца. А та, которая идёт изнутри. Которую не купить, не продать, не подделать. Она либо есть, либо её нет. И у тебя она есть. И это — главное. Настя молчала. Но её пальцы сжали его руку чуть сильнее. И этого было достаточно.