Сказки нового Безбашмака

На следующий день в строгий, наполненный тихим, размеренным гулом деловой активности вестибюль юридической фирмы «Весы Фемиды» на улице Никулина вошли Алиса Матвеева и Лариса Баринова. Алиса, как всегда, была безупречна: на ней были белоснежная блузка и туфли на среднем каблуке — не убийцы, как у Тепловой-клона, а удобные, позволяющие быстро передвигаться по городу. Её волосы были собраны в низкий, строгий пучок, из которого выбивалась всего одна, тщательно продуманная небрежная прядь. Она выглядела как дорогая, но не крикливая картина — та, которую хочется рассматривать вблизи, замечая детали, ускользающие при первом взгляде. В её облике чувствовалась та самая «дорогая простота», о которой пишут в глянцевых журналах, но которую редко встречают в реальной жизни. Алиса знала: сегодняшняя встреча — не просто знакомство. Это разведка боем. И от того, как она себя покажет, зависит, откроется ли Настя или спрячется за привычной маской послушной дочери. Лариса не отставала, но выбрала иную тактику — более мягкую, более «домашнюю», если это слово вообще применимо к ней. На ней был свободный кардиган цвета слоновой кости, под которым угадывалась простая, но качественная хлопковая рубашка, и длинная юбка в пол, которая при каждом шаге создавала эффект парения. Волосы она распустила, и они падали на плечи лёгкими, чуть вьющимися волнами, обрамляя лицо. Она выглядела как девушка, которая пришла не «производить впечатление», а просто быть. И в этой «простоте» была своя, особая сила. Лариса знала: иногда именно тот, кто не пытается казаться важным, вызывает больше всего доверия. Особенно у тех, кто устал от важности. Особенно у тех, кто всю жизнь прожил в тени чужого величия и теперь не знает, как выбраться на свет. Когда девушки вошли в вестибюль, первым человеком, попавшим под обаяние их образов, стала Настя Горынина. Она сидела за стойкой администратора, перебирая какие-то бумаги, но на самом деле её мысли были далеко — там, где отец, которого арестовали, где его тёмные дела, где та жизнь, которую она никогда не выбирала, но которая выбрала её. Ей было двадцать пять, но она чувствовала себя на все пятьдесят — уставшей, выгоревшей, опустошённой. Каждое утро она вставала с мыслью: «Зачем? Зачем всё это? Зачем я здесь?». И каждый вечер засыпала с той же мыслью. Никто не знал, что она плачет по ночам. Никто не знал, что она боится собственной тени. Никто не знал, что внутри неё живёт страх — такой огромный, что, казалось, он вот-вот разорвёт её на части. В этот момент Настя переписывалась с Надей Федотовой из процессуального отдела. Надя была её подругой ещё с университета — они вместе учились на юрфаке МГУ, вместе пережили первую сессию, первую влюблённость, первое разочарование в людях. А потом судьба развела их: Надя осталась в Москве, устроилась в какую-то крупную фирму, а Настя уехала в Ипинбас, чтобы быть ближе к отцу. Не потому, что хотела. А потому, что чувствовала: если она не будет рядом, никто не остановит его. Никто не скажет ему «нет». Никто не попытается спасти тех, кто попадёт в его сети. И она осталась. И каждый день смотрела, как он всё глубже погружается в эту тьму. И каждый день чувствовала себя беспомощной. Как сейчас, когда её пальцы зависли над экраном телефона, а в голове крутились слова, которые она хотела написать, но не могла: «Надь, я не знаю, что делать. Он опять... он опять кого-то нашёл. Я чувствую. Я всегда это чувствую. Но я не могу его остановить. Я не знаю, как». Вместо этого она написала: «Всё нормально. Просто устала». И отправила. Потому что говорить правду было слишком страшно. Первой к девушке подошла Лариса. Её взгляд, обычно скользящий мимо людей, как мимо предметов интерьера, на этот раз остановился на Насте, затем пробежал по бейджику с надписью «Горынина А.К., администратор» и милой фотографией Насти, и в нём не было привычной отстранённости. В нём было что-то другое — тепло, почти материнское, хотя Лариса была всего на несколько лет старше. Она смотрела на Настю и видела не «дочь врага», не «потенциальную союзницу», не «объект для манипуляции». Она видела человека. Уставшего. Напуганного. Одинокого. Такого же, какой она сама была когда-то, до того, как встретила Игоря и Алису. — Привет, милая, — голос Ларисы прозвучал низко, мелодично, как контральто в тихой комнате, заставляя обычное приветствие звучать как интимное обращение. — Отлично выглядишь. Прямо сияешь изнутри. И рубашка очень милая. Этот цвет тебе невероятно идёт, подчёркивает теплоту кожи и глазок. Знаешь, есть девушки, которые носят одежду. А есть те, кого одежда носит. Ты — из первых. Всё на тебе сидит так, будто сшито специально. Даже эта простая рубашка — она твоя. Ты её не надеваешь — ты её проживаешь. Настя подняла глаза. В её взгляде мелькнуло удивление — не испуг, а именно удивление от того, что кто-то, кого она видит первый раз в жизни, говорит с ней так, будто они давние подруги. Будто она знает её. Будто она понимает. И в этом «будто» было что-то такое, от чего у Насти перехватило дыхание. Она вдруг вспомнила, как в детстве, когда ей было страшно, мама говорила: «Настя, не бойся. Всегда найдётся кто-то, кто протянет тебе руку. Ты просто должна её увидеть». Она тогда думала, что мама говорит о Боге. А теперь поняла: мама говорила о людях. О тех, кто не проходит мимо. О тех, кто замечает. О тех, кто готов протянуть руку, даже если эта рука не сулит ничего, кроме правды. — Спасибо... — ответила она, и её голос прозвучал чуть хрипловато, как будто она давно не разговаривала. — Вы... вы ко мне? Или по какому-то вопросу? Я администратор, могу записать вас на приём к любому юристу. Если вы, конечно, не знаете, к кому именно. У нас здесь хорошие специалисты. Особенно Светлана Александровна Карпухина — она ведёт самые сложные дела. Если у вас что-то серьёзное, лучше к ней. — Можно увидеть начальника процессуального отдела Светлану Александровну Карпухину, золотце? — присоединилась к Бариновой Алиса. — Мы знакомые её младшей сестры. Нам нужно обсудить кое-что… очень деликатное. И, знаешь, — она понизила голос до шёпота, который был слышен только Горыниной, создавая иллюзию исключительной близости, кокона доверия посреди безликого пространства, — если захочешь присоединиться к нашему маленькому женскому кружку, двери открыты. Ты производишь впечатление человека, который заслуживает знать правду и быть среди тех, кто её отстаивает. Кто устал от фальши. Кто устал притворяться. Кто устал бояться. Мы все когда-то были такими. И мы перестали. И ты перестанешь. Я в этом уверена. — А как вас представить Светлане Александровне? — спросила Настя, и в её глазах загорелось любопытство — то самое, которое появляется, когда чувствуешь, что за обычным визитом скрывается нечто большее. Она уже поняла, что эти женщины пришли не за юридической консультацией. Они пришли за чем-то другим. И это «другое» имело к ней отношение. Она не знала, радоваться этому или бояться. Но знала: отступать поздно. Она уже сделала выбор — просто взяв трубку. И теперь оставалось только идти вперёд. Как в тумане. Не видя дороги. Но чувствуя, что кто-то держит за руку.  — Вы… вы очень яркие. И наряды… потрясающие. Я таких в жизни не видела, — вырвалось у неё, и она тут же покраснела, но не от стыда, а от внезапной смелости. Смелости, которой она не знала за собой. Смелости, которая проснулась в ней от одного только присутствия этих женщин. — Алиса Дмитриевна Матвеева, малышка, — пропела Алиса, плавным движением поправляя блузку. — Но для такой очаровательной и милой хозяйки этого царства бумаг и правил — просто Алиса. А это Лариса Вадимовна Баринова.  — Но можно просто Лариса, котёнок, — игриво подмигнула Лариса, и её палец нежно коснулся тыльной стороны ладони Насти. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Настя почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от страха, а от того, что кто-то коснулся её просто так, без причины, без намёка, без скрытого смысла. Просто потому, что захотел. — Не стесняйся, пожалуйста, это не идёт такой очаровашке, как ты. Ты слишком красивая, чтобы стесняться. Слишком светлая, чтобы прятаться. Слишком живая, чтобы бояться. — Присядьте, пожалуйста, — спокойно сказала Горынина. — Сейчас напишу Свете. Она тут же запустила пальцы под полочку стойки, на клавиатуру компьютера, и напечатала Карпухиной-старшей: «Свет, тут к тебе гостьи. Знакомые Маши, твоей сестры. Через сколько сможешь принять?». После этого она перешла в переписку с Игорем Радаевым и скинула ему какую-то фотографию из папки «Для друзей» с рабочего стола компьютера. На ней был блондин в чём-то белом на синей рубашке, в джинсах и модных кроссовках. К фотографии Настя приписала: «Игорёк, это Митя, ну, Дима Рудин, мой бывший парень. Он сейчас с какой-то гламурной фифой, блондинкой, тусит, потому что отец вбил ему в голову, что якобы я лесбиянка, своими приёмчиками». Ей было больно писать эти слова. Не потому, что она скучала по Мите — нет, он давно стал чужим. А потому, что она скучала по себе. По той Насте, которая умела верить. Которая не боялась любить. Которая не ждала предательства от каждого нового человека. Ответ от Игоря пришёл почти мгновенно. Настя прочитала его и невольно улыбнулась — той самой улыбкой, которая появляется, когда понимаешь, что тебя не только услышали, но и поняли. И приняли. Такую, какая ты есть. Со всей твоей болью, со всеми твоими страхами, со всеми твоими секретами. «Настюх, чё за фифа? Я, кажется, по телеку какую-то блондинку видел, тоже москвичка. Шоу «Небожители» вела, Ксения... Соколова, что ли? На Собчак смахивает. Я у Митьки фотку с ней давеча видел. Не пара она ему», — написал Радаев. Через пару минут прилетело ещё одно сообщение от него: «Вот Митька повёлся на вертихвостку из телека, как придурок. Значит, не ценил и не любил. А я люблю тебя, Настюш. Как подругу, но люблю. Ты классная. Ты яркая. Ты настоящая. Не дай никому заставить тебя сомневаться в этом. Особенно себе. Ты — самая красивая девочка в Ипинбасе, я это знаю точно. И если когда-нибудь захочешь поговорить — я рядом. Всегда. Днём и ночью. В дождь и в солнце. Просто позвони. Я приду». Настя перечитала сообщение дважды. Потом убрала телефон в карман и подняла глаза на Ларису и Алису. В её взгляде было что-то новое — какая-то решимость, которой не было минуту назад. Она вдруг поняла, что не одна. Что есть люди, которые знают правду. Которые на её стороне. Которые не судят. И которые пришли, чтобы помочь. Она не знала, как именно, но чувствовала — это начало. Начало чего-то нового. Того, что она давно ждала, но боялась назвать. Того, что она считала невозможным. Того, что она похоронила глубоко внутри, чтобы не мучиться. А теперь — оно воскресало. Как весенний цветок после долгой зимы. Как надежда. — Света сказала, что может принять вас через десять минут, — произнесла она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Пока вы ждёте, могу предложить вам кофе. У нас тут неподалёку есть автомат. Кофе, правда, не очень, но лучше, чем ничего. Или воды. Или чая. Я могу сбегать в столовую, там получше. Если хотите, конечно. — Не надо, зайка, — с улыбкой мотнула головой Алиса. — Лучше просто поболтай с нами эти десять минут. Расскажи о себе. Что ты любишь? Чем увлекаешься? Что тебя радует? Что тебя вдохновляет? Я хочу знать не администратора Горынину. Я хочу знать Настю. Ту, которая прячется за этой стойкой. Ту, которая улыбается, когда никто не видит. Ту, которая плачет по ночам, но никогда не жалуется. Расскажи мне о ней. Пожалуйста. Настя помедлила мгновение, словно собираясь с духом, потом кивнула и села на стул, стоявший рядом с её рабочим местом — не за стойку, а рядом, так, чтобы быть на равных. Это был жест, который Алиса оценила: Настя не пряталась за барьером, не отгораживалась, а выходила на контакт. Как будто говорила: «Я с вами. Я готова слушать. Я готова говорить. Я готова доверять». Она села, поправила юбку, откинула волосы назад — и в этом жесте было что-то такое, от чего у Алисы защипало в носу. Потому что она узнала этот жест. Это был жест человека, который решился. Который сделал выбор. Который сказал: «Хватит. Дальше — только вперёд». — Алис, я в туалетик схожу? — шепнула Лариса на ухо Матвеевой. — Давай, — кивнула писательница, и Лариса, плавно поднявшись, направилась к двери с табличкой «WC», оставляя Алису наедине с Настей. Перед выходом она обернулась, посмотрела на Настю долгим, тёплым взглядом и улыбнулась — той улыбкой, которая говорила: «Всё будет хорошо. Я вернусь. Мы вместе. Ты не одна». — Настя, — тихо начала Алиса, когда они остались вдвоём, и её голос стал мягче, почти интимным, как у исповедницы, которая говорит с тем, кому доверяет тайну. — Я знаю, кто твой отец. И я знаю, что он сделал. Не смотри так, я не враг. Я пришла не судить. Я пришла помочь. Потому что я знаю, что ты не такая, как он. Я чувствую это. И я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Мы с Ларисой, Игорь, Вика, другие — мы все прошли через то, что он нам сделал. И мы выжили. И мы хотим, чтобы и ты выжила. Чтобы ты не сломалась. Чтобы ты не позволила ему победить. Ты готова говорить об этом? Ты готова рассказать, что ты знаешь? Что ты видела? Что ты чувствовала? Настя смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. В её глазах боролись страх и надежда. Страх — перед тем, что если она начнёт говорить, то не сможет остановиться. Что все эти годы молчания вырвутся наружу одним мощным потоком, и её захлестнёт. И надежда — на то, что кто-то наконец-то её услышит. Кто-то, кто не скажет: «Ты преувеличиваешь», «Он же твой отец», «Не выноси сор из избы». Кто-то, кто просто примет её правду. Какой бы она ни была. Кто-то, кто не отвернётся. Кто-то, кто останется. Даже когда будет страшно. Даже когда будет больно. Даже когда захочется всё бросить и убежать. — Я знаю, — наконец сказала она, и её голос дрогнул. — Я знаю всё. С самого детства. Я видела, как он меняется. Как из доброго, заботливого отца он превращается в... в этого. В того, кто командует клонами, кто манипулирует людьми, кто... кто продаёт их страхи. Я видела книги, которые он приносил домой. Я слышала разговоры, которые он вёл по ночам, думая, что я сплю. Я находила амулеты в его кабинете, когда убиралась в его отсутствие. Я даже не знаю, что и думать... Мои показания против него в полиции принимали, но ничего с его делом не делали. Говорили: «Нет доказательств», «Недостаточно улик», «Вы же его дочь, вы можете ошибаться». А я не ошибалась. Я знала. Я всегда знала. Но никто не слушал. Никто не верил. И я перестала говорить. Перестала пытаться. Перестала надеяться. И замолчала. На много лет. — Настюш, не надо думать об этом. Всё у тебя будет хорошо, — нежно погладила Горынину по голове Алиса. Её пальцы перебирали волосы Насти, успокаивая, возвращая в реальность, в которой не было места страху. Только здесь и сейчас. Только тепло её рук. Только тишина, в которой можно было наконец-то выдохнуть. — У меня для тебя кое-что есть в знак нашей новой дружбы. Она достала из сумочки небольшой свёрток, перевязанный белой ленточкой, и протянула его Насте. Свёрток был лёгким, почти невесомым, и от него пахло чем-то сладким, цветочным — как от дорогого крема или духов. Настя взяла его дрожащими руками, развязала ленточку и развернула бумагу. Внутри оказалась небольшая книга в тёмно-синем переплёте — «Моя любимая мымра», четвёртая редакция, с дарственной надписью от Алисы: «Насте — с надеждой, что однажды ты сможешь простить себя за то, в чём не виновата. И за то, в чём виновата — тоже. Потому что прощение — это не про других. Это про нас. Твоя Алиса». — Это... это мне? — прошептала Настя, не веря своим глазам. Она провела пальцами по обложке, чувствуя под пальцами мягкую, дорогую кожу. Запах новой книги — типографской краски, бумаги, чего-то ещё, неуловимого — наполнил её ноздри, и этот запах был запахом новой жизни. Той, которая только начиналась. — Но я... я не заслужила... я ничего не сделала... я просто... — Ты просто самая красивая девочка, которую я встречала, — закончила за неё Матвеева. — Просто знай это. Ты не игрушка для своего отца, ты не просто администратор в юридической фирме. Ты красавица, Настенька. И ты имеешь право на счастье. На любовь. На жизнь, в которой не будет страха. И мы поможем тебе это всё получить. Обещаю. Не я одна — мы все. Игорь, Лариса, Вика, Полина, Макс, Андрей — все, кто прошёл через это. Все, кто знает, что такое тьма. И все, кто нашёл в себе силы выйти на свет. Мы с тобой. Всегда. Что бы ни случилось. Настя прижала книгу к груди, и на её глазах выступили слёзы — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда получаешь то, о чём даже не смела мечтать. Она вдруг почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает. Что-то, что она заморозила много лет назад, чтобы не чувствовать боли. И это «что-то» оказалось её душой. Которая всё это время была жива. Просто спала. И теперь просыпалась. От тепла чужих рук. От добрых слов. От надежды, которая оказалась сильнее страха. — Спасибо, — прошептала она, и голос её дрожал. — Спасибо тебе, Алиса. Я не знаю, что сказать... Я не знаю, как благодарить... Я просто... — Ничего не говори, — Алиса обняла её, и в этом объятии было столько тепла, что Настя наконец-то позволила себе заплакать — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их, давая им течь. — Просто прими тот факт, что тебя поддерживает твоя любимая писательница. Настя обняла Алису в ответ, и они сидели так примерно пять минут. В голове каждой роились только самые радужные мысли: о том, что всё будет хорошо, о том, что когда-нибудь вся эта мистика закончится, и Настя снова сможет спокойно жить, работать, общаться с друзьями и заниматься тем, что любит. О том, что страх — это не навсегда. Что тьма не вечна. Что всегда есть те, кто протянет руку. Нужно просто не бояться её взять. — Алиса... — нежно прошептала Настя, прерывая молчание. — Да, малышка? — игриво отозвалась Матвеева. — А можно я тебя... можно я тебя поцелую? — Настя подняла на неё глаза, и в них было что-то такое, от чего у Алисы перехватило дыхание. Не кокетство, не игра, не намёк. А просто — благодарность. Чистая, искренняя, как у ребёнка, который хочет обнять того, кто его спас. — По-дружески. Просто... просто чтобы ты знала, как я... как я ценю то, что ты для меня сделала. Даже не знаю, что именно ты сделала, но я чувствую — это важно. Ты важна. Для меня. Спасибо. Алиса посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая появляется, когда понимаешь, что твои слова, твои жесты, твоё время были потрачены не зря. Что ты смог достучаться. Что ты смог помочь. Что ты смог сделать чью-то жизнь чуть светлее. И это — главное. Это — ради чего стоит жить. — Давай, — сказала она, и Настя, чуть наклонившись, поцеловала её в щёку. Лёгко, почти невесомо, как целуют старых друзей после долгой разлуки. Но в этом поцелуе было что-то большее, чем просто дружеский жест. Было обещание. Была надежда. Было то самое, с чего начинаются большие истории. В этот момент из туалета вернулась Лариса. Она увидела их — обнимающихся, с мокрыми от слёз глазами, — и ничего не сказала. Просто подошла и обняла обеих, прижимая к себе, как самых близких людей. И это объятие было неловким, тёплым, каким-то удивительно правильным. Как будто они знали друг друга всю жизнь. Как будто не было ни страха, ни боли, ни предательства. Была только любовь. Та самая, которая не предаёт. Которая не продаётся. Которая не боится темноты. — Алис, пошли? — спросила Баринова. — Настюша, можешь пойти с нами. Настя колебалась всего мгновение. Потом кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и поднялась со стула. Она чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Что-то сдвигается, освобождая место для нового. Для того, что не боится. Для того, что верит. Для того, что надеется. Она вдруг подумала: а что, если это и есть тот самый момент, который она ждала всю жизнь? Момент, когда можно перестать бояться и начать жить? Не для кого-то, а для себя? Не оглядываясь на отца, на его манипуляции, на его страх, который он передал ей, как наследство? Она не знала. Но хотела узнать. И была готова рискнуть. — Пойдёмте, — сказала она, и в её голосе не было страха. Была только решимость — та самая, которая появляется, когда понимаешь, что отступать некуда. Что позади — только прошлое. А впереди — будущее. И ты сама выбираешь, каким ему быть. Она взяла Алису и Ларису под руки, и они втроём направились к лифту, который вёл на третий этаж, где располагался кабинет Светланы Карпухиной. В лифте они молчали, но это молчание было не неловким, а каким-то уютным, домашним. Как будто они были не просто знакомыми, а старыми друзьями, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Настя смотрела на своё отражение в зеркальной стене лифта и видела там не ту, кем была ещё час назад — испуганную, загнанную в угол, с потухшими глазами. Она видела другую — с ясным взглядом, с лёгким румянцем на щеках, с улыбкой, которая ещё не родилась, но уже обещала что-то тёплое.

***

Уже на третьем этаже Алиса и Лариса зашли в кабинет. Пока шёл какой-то разговор, Настя, видимо, приняв в голове какое-то решение, достала телефон, включила фронтальную камеру и посмотрела на себя. Затем ресепшенистка приняла соблазнительную позу, лёгким движением руки распустила волосы и начала дерзко расстёгивать пуговки на рубашке, обнажая цветастую маечку под ней. Она смотрела на своё отражение в экране телефона и не узнавала себя. Та, что смотрела на неё оттуда, была другой — смелой, свободной, уверенной. У неё не было страха в глазах. Не было той вечной тревоги, которая поселилась в ней с тех пор, как отец начал свои тёмные игры. У неё была улыбка. Настоящая, живая, почти вызывающая. Настя сделала несколько селфи — сначала осторожно, пробуя, потом всё смелее, откровеннее, чувствуя, как внутри неё разливается тепло. Она не знала, зачем она это делает. Может быть, чтобы запомнить этот момент. Может быть, чтобы доказать себе, что она — жива. Что она — не игрушка. Что она — не функция. Что она — личность. Которая имеет право на то, чтобы её видели. Такой, какая она есть. Без страха. Без оглядки. Без отца, который всегда говорил ей, что она «должна быть скромнее», «не выставлять себя напоказ», «не привлекать лишнего внимания». А она больше не хотела быть скромной. Она хотела быть собой. И это было важнее любых советов. Она выбрала лучшее фото и отправила его Игорю с подписью: «Игорёк, смотри, какая я стала. Спасибо тебе за то, что поверил в меня. За то, что не побоялся. За то, что сказал, что я красивая. Ты не представляешь, как много это для меня значит. Я никогда не слышала этого от мужчин. Никогда. Ты первый, кто сказал мне это просто так. Без намёков. Без ожиданий. Без условий. Спасибо тебе. Я тебя очень люблю. Как друга. Как брата. Как человека, который спас меня. Даже не зная, как именно. Ты моя сестрёнка по духу, по правде, по жизни. И я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Обещаю». Ответ пришёл через минуту: «Настюх, ты бомба. Правда. Очень сексуально. Я тоже тебя люблю, как сестричку». Настя улыбнулась и отправила Игорю сердечко и поцелуйчик. Тот ответил: «Тоже тебя целую, сестрюнь!». Затем Настя поправила юбку и вошла в кабинет. — Свет, можно? — спросила она с порога. — Наши уважаемые гостьи меня пригласили поучаствовать. — Проходи, Настюш, — кивнула Карпухина-старшая. — А мы с Алисой и Ларисой успели немного познакомиться и перейти на «ты». Они мне нравятся. В них есть что-то настоящее. Не то что в некоторых, кто приходит сюда с фальшивыми улыбками и пустыми глазами. Они — живые. И это подкупает. — Это взаимно, Светик, — с улыбкой сказала Алиса. — С тобой тоже очень приятно общаться. Бля!... Последнее слово Матвеева выкрикнула, потому что почувствовала, как у неё кольнуло в виске. В глазах всё поплыло, и Алисе показалось, что рядом с ней материализовался клон Алёны Романенко, сжимающий в руке какой-то кристалл. Она хотела закричать, но не могла — голос пропал, как будто кто-то сжал её горло невидимой рукой. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги, и она увидела, как клон Алёны улыбается — той самой улыбкой, которую она видела на фотографиях, когда Игорь показывал ей их совместные снимки. Только тогда эта улыбка казалась искренней. А теперь — она была пустой. Мёртвой. Как у куклы. Как у манекена в витрине, за которым никто не наблюдает. В воздухе повисло напряжение — то самое, которое бывает перед грозой, когда небо становится фиолетовым, а тишина — звенящей. Кристалл в руке клона замерцал тёмно-фиолетовым светом, пульсируя в такт сердцебиению Алисы, и этот свет был холодным, липким, как чужие руки, которые лезут в душу. Клон сделал шаг вперёд, и на полу не осталось следов — только пустота, только холод, только тьма, которая сгущалась с каждым её движением. — Что с тобой, Алиса? — встревожилась Настя, подбегая к Матвеевой и поддерживая её за локоть. — Тебе плохо? Тебе вызвать врача? Что случилось? Ты побледнела, как мел! — Клон... — прохрипела Алиса, показывая рукой в угол комнаты. — Там... там клон... Алёны... с кристаллом... Он... он пытается... сделать что-то... с нами... со мной... с вами... — Ебать-копать... — выдохнула Настя. — Ну, сейчас у меня кто-то получит по своим оккультным щам! Горынина щёлкнула пальцами, и в кабинете материализовались Пётр и Евгений из OCCULTBUSTERS. Они появились из ниоткуда — сначала лёгкое мерцание в воздухе, как от нагретого асфальта в летний день, потом два силуэта, которые обретали плотность, цвет, жизнь. Пётр был уже с включённым детектором, Евгений держал наготове свой жезл. Они не задавали лишних вопросов — они знали своё дело. И знали, что каждая секунда на счету. — Добрый день. Пётр Дмитриевич Венков, — представился Пётр. — А это Евгений Александрович Слесарев. Мы — команда OCCULTBUSTERS. Что у вас тут? — Там клон Алёны Романенко... — прохрипела Алиса. — С кристаллом... Он пытается... что-то сделать... Настя, Света... берегитесь... Он не должен до вас дотронуться... не должен... Пётр и Евгений переглянулись. В их глазах не было страха — была только холодная, профессиональная решимость. Пётр достал из кармана комбинезона небольшой прибор, похожий на детектор металла, и направил его в угол комнаты. Прибор запищал — пронзительно, громко, как будто предупреждал об опасности. Евгений, не мешкая, выхватил из-за пояса что-то похожее на небольшой жезл с мигающим на конце красным огоньком. Они действовали синхронно, как будто были частями одного организма — тренировка, которую они прошли в БЗН, давала о себе знать. Они не в первый раз участвовали в таких операциях и каждый раз видели одно и то же: за маской «великого мага» скрывается мелкий, жалкий человек, который боится собственной тени. И его клоны — такие же жалкие, такие же пустые, такие же мёртвые внутри. — Вижу, — сказал Пётр, всматриваясь в показания прибора. — Энергетический след. Свежий. Клон был здесь не более пяти минут назад. И кристалл — да, мощный. Такой, который может влиять на сознание на расстоянии. Настя, ты уверена, что хочешь участвовать? Это может быть опасно. Не физически — психически. Кристалл такого типа воздействует на эмоции, на память, на то, что человек считает своей личностью. Он может заставить тебя усомниться в себе. В своей реальности. В том, что ты знаешь о себе. Он может украсть у тебя воспоминания. Или подменить их. Ты готова к этому? — Уверена, — твёрдо сказала Настя, и в её голосе не было колебаний. Она смотрела на то место, где, по словам Алисы, только что стоял клон, и чувствовала, как внутри неё поднимается злость. Не на клон — на отца. На то, что он продолжает. На то, что даже за решёткой, даже без амулета, он всё ещё может причинять боль. — Он не будет больше контролировать мою жизнь. Никто не будет. Хватит. Я сказала «хватит», и я это сделаю. Не ради мести. Ради свободы. Ради того, чтобы наконец-то вздохнуть полной грудью. Не боясь, что кто-то отравит воздух. — Тогда держись рядом, — кивнул Евгений. — И не подходи к кристаллу, если мы его найдём. Он может быть заражён. Тем же, чем был заражён клон. Или хуже. Мы не знаем, что твой отец успел в него вложить. Но знаем, что это небезопасно. Даже для нас. Даже с нашей защитой. Пётр и Евгений начали обыскивать кабинет, водя приборами по стенам, по полу, по потолку. Приборы пищали то громче, то тише, и по этому писку можно было понять, где искать. Настя, Алиса, Лариса и Светлана стояли в стороне, не мешая, но и не прячась. Они смотрели, как профессионалы делают свою работу, и чувствовали, что этот момент — не просто поиск кристалла. Это момент истины. Момент, когда они наконец-то смогут закрыть эту главу. Ту, в которой были страх, боль, предательство. И открыть новую. Ту, в которой будет только свет. И надежда. И жизнь. — Есть! — крикнул Пётр, останавливаясь у книжного шкафа. — Здесь. За папками. Евгений, подсвети. Евгений подошёл и направил жезл на указанное место. Красный огонёк замигал быстрее, а потом вспыхнул ярко-красным, почти ослепительным. Пётр осторожно раздвинул папки и достал небольшой кристалл — тёмно-фиолетовый, почти чёрный, с мерцающими внутри искрами. Он был тёплым на ощупь — Петр чувствовал это даже через перчатку. И от него исходил слабый, едва уловимый запах — тот самый, который Алиса почувствовала в кабинете. Запах страха. Или, может быть, смерти. Или того, что между ними — той самой тьмы, которая не имеет названия, но которую чувствуешь кожей, когда она рядом. — Вот он, — сказал Пётр, показывая кристалл остальным. — Судя по всему, Горынин создал его ещё до ареста. И активировал дистанционно. Через клон. Хотел, чтобы кристалл воздействовал на вас. На всех, кто помог посадить его. На Алису, на Ларису, на Вику, на Игоря... На Настю, на Свету... На всех, кто был на его пути. Но теперь — всё. Кристалл будет уничтожен. — Как? — спросила Алиса, и в её голосе слышалась надежда — та самая, которая, казалось, уже умерла, но теперь воскресала, как весенний цветок после долгой зимы. — Как вы его уничтожите? — Обычным молотком, — усмехнулся Евгений. — Магия — она только до первого удара. А после — просто осколки. Которые можно смести и забыть. Как и того, кто их создал. Анастасия Константиновна, доверяю сделать это вам. Настя посмотрела на кристалл, потом на Петра, потом на Евгения. В её глазах не было страха. Была только решимость. Она протянула руку, и Пётр, помедлив мгновение, вложил кристалл в её ладонь. Он был тёплым — слишком тёплым для камня. И вибрировал. Как будто умолял о пощаде. Но Настя не слушала. Она сжала его в кулаке и почувствовала, как вибрация усиливается, как кристалл пытается сопротивляться, влиять на неё, заставлять её передумать. В её голове зазвучали голоса — отца, который говорил: «Не смей, Настя. Ты не имеешь права. Я твой отец». Матери, которая шептала: «Осторожнее, дочка. Ты можешь пострадать». Даже Митя — тот самый, бывший — вдруг сказал: «Ты слабая. Ты не справишься. Отдай кристалл им. Пусть они делают свою работу». Но Настя не слушала. Она знала — это не её голоса. Это голоса страха. Которые кристалл использует, чтобы выжить. Она сжала зубы и сделала шаг к столу Светланы. Она подошла к столу Светланы, взяла с него тяжёлую бронзовую статуэтку — Фемиду с весами, — затем замахнулась...  — Получай, сука! — выкрикнула Настя и со всей силы наотмашь ударила по кристаллу. Кристалл разлетелся на тысячу осколков. Они сверкнули в воздухе, как маленькие звёзды, и упали на пол, рассыпаясь серебристой пылью. От них пошёл дым — едкий, с горьким привкусом, как от сожжённой бумаги. И в этом дыму Алисе почудились чьи-то лица — те, кого Горынин уничтожил, те, кого он сделал своими марионетками, те, кто так и не смог вырваться. Они смотрели на неё — не осуждающе, а с благодарностью. Как будто говорили: «Спасибо. Ты освободила нас». Алиса зажмурилась, а когда открыла глаза — дым рассеялся. Осталась только тишина. И запах свободы. Тот самый, который она так долго искала. И наконец нашла. — Mission accomplished! — произнёс восьмибитный голос откуда-то сверху, и в этом голосе было что-то торжественное, почти библейское. Как будто невидимый диктор подводил итог долгой и трудной битве и объявлял победителей.

***

Тем временем в Push Start царила своя, особая атмосфера. День клонился к вечеру, и в зале зажглись мягкие, тёплые лампы, которые превращали антикафе в уютное убежище от внешнего мира. Игорь сидел на диване в обнимку с Полиной Лесной, положив голову ей на плечо. Полина перебирала его волосы, и этот жест был таким уютным, таким домашним, что Игорь чувствовал, как напряжение, которое копилось в нём последние дни, начинает понемногу отпускать. Он закрыл глаза и слушал, как за окном шумит вечерний Ипинбас — далёкие голоса, смех, музыка. И в этом шуме было что-то успокаивающее. Как будто город говорил ему: «Ты дома. Ты в безопасности. Всё позади». — Игорюш, — тихо сказала Полина, — а ты не хочешь... ну, не знаю... проверить? Вдруг там что-то осталось? Вдруг она ещё... где-то есть? — Что проверить, Полюсь? — Игорь поднял на неё глаза, и в них была усталость, но не было страха. — Алёну? Она умерла. Я видел документы. Я разговаривал с врачом. Её нет. Физически. А душа... душа её давно умерла. Ещё до того, как её тело перестало дышать. Может быть, тогда, когда она решила, что власть важнее любви. Или когда она выбрала Теплову-клона вместо меня. Или когда она... не знаю. Но я не хочу о ней думать. Не хочу вспоминать. Не хочу знать, есть ли она где-то ещё. Для меня она мертва. Давно. И я хочу, чтобы ты поняла это. Пожалуйста. — Я понимаю, — Полина поцеловала его в макушку. — Но, может быть, тебе станет легче, если ты убедишься? Если ты сам увидишь, что её нет? Не в новостях, не в документах, а... просто. Везде. В Интернете, в базах, в памяти людей? Может быть, это поможет тебе закрыть эту главу. Окончательно. Бесповоротно. Игорь помолчал. Потом, не говоря ни слова, достал телефон и открыл браузер. Полина смотрела на экран, чувствуя, как её сердце бьётся быстрее — не от страха, а от предчувствия. Она знала, что этот момент важен. Что он может стать точкой невозврата. Тем рубежом, после которого уже нельзя будет оглядываться. Только вперёд. Игорь ввёл в поисковую строку: «Алёна Романенко актриса». Нажал «Поиск». Результаты появились почти мгновенно. Но это были не те результаты, которые он ожидал увидеть ещё неделю назад. Не было страницы в Википедии, которую он сам когда-то правил, добавляя фильмографию. Не было ссылок на новости о её съёмках. Не было фотографий с красных дорожек и фестивалей. Был только один результат — короткое уведомление на сайте Гильдии актёров Ипинбаса: «Романенко Алёна Дмитриевна, 23.04.1999 г.р., исключена из реестра актёров республики». Игорь открыл Википедию. Ввёл «Алёна Романенко». Страница не загрузилась — система выдала сообщение: «Страница не найдена. Возможно, она была удалена или перемещена». Он проверил историю правок — страница была удалена администраторами три дня назад. Причина: «Удаление страницы несуществующего человека». Игорь усмехнулся. — Вот такие пироги, — повернулся Радаев к Полине Романенко. — Полин, что скажешь? Полина Романенко, которая всё это время сидела в обнимку с Черепом, положив голову ему на плечо, вдруг замерла. Её лицо, ещё минуту назад такое спокойное, почти отрешённое, вдруг изменилось. В глазах появилось что-то, чего никто из присутствующих не видел раньше. Не горе, не облегчение, а странная, почти пугающая смесь. Она смотрела на экран телефона Игоря, на сообщение «Удаление страницы несуществующего человека», и в её взгляде было столько, сколько нельзя было выразить словами. Она медленно выпрямилась, отстранилась от Макса, который удивлённо посмотрел на неё, и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Несуществующего человека... Вот как. Вот как они это назвали. Несуществующего. Она замолчала, и в этой тишине было что-то тяжёлое, давящее. Игорь, Полина Лесная, Макс, Андрей, все, кто был в зале, смотрели на неё, не решаясь прервать молчание. Потому что понимали: сейчас происходит что-то важное. Что-то, что нельзя прерывать. Что-то, что должно случиться. — Знаешь, Игорь, — наконец сказала Романенко-старшая глухим голосом, — я всю жизнь была для родителей «несуществующим человеком». Они видели только её. Только Алёну. Она была звездой, она была смыслом, она была всем. А я... я была просто старшей сестрой. Которая должна была помогать, подстраиваться, уступать. Которая не имела права на свои желания, на свои мечты, на свою жизнь. Потому что Алёна была важнее. Всегда. А теперь... теперь она умерла. И они... они даже не позвонили мне. Не спросили, как я. Не сказали, что любят. Они просто... исчезли. Как будто меня никогда не было. Как будто я — тоже «несуществующий человек». — Звезда, блядь... Пизда! — засмеялась Полина Лесная. — Она в нашем Игорьке не видела парня, не видела друга, а видела только игрушку для манипуляций. И ты для своих предков была не дочь ни хуя, а функция. Помощница. Прислуга. Которая всегда под рукой, но которую никогда не замечают. Пока ты нужна — ты есть. Как только перестаёшь быть нужной — ты исчезаешь. Как будто тебя и не было. Это больно. Я знаю. Я сама через это прошла. Но знаешь что? Мы не обязаны быть для них существующими. Мы можем существовать для себя. Для тех, кто нас видит. Для тех, кто нас ценит. Для тех, кто нас любит. Настоящих. В этот момент дверь Push Start открылась, и на пороге появился Максим Рыбников — тот самый режиссёр, который когда-то снимал Алёну в фильме «Девушка-судьба», который дал ей первую серьёзную роль, который верил в неё, когда никто не верил. Он был высоким, плотным, с усталыми, но живыми глазами, в которых читалось столько, сколько не вычитаешь в самых толстых книгах. На нём был простой серый свитер, джинсы и старые, разношенные кроссовки — он не любил официальность, не любил, когда его называли «мэтром», не любил, когда перед ним заискивали. Он был из тех режиссёров, которые сами носят камеру, сами монтируют, сами пишут музыку, если не хватает бюджета на композитора. И в этой простоте была сила. Потому что он делал кино не для денег, а для души. И за это его уважали даже те, кто не смотрел его фильмов. — Максим Сергеевич, проходите, — кивнула Лиза Петренко из-за стойки. — Рада вас видеть. — Игорёк, — сказал Рыбников глухим голосом. — Я хочу кое-что рассказать. Про Алёну. Про то, что было после октября 2022. Ты должен это знать. Игорь поднял голову. В его глазах было удивление — Рыбников, как он знал, когда получил от Максима информацию о  редко появлялся в Push Start, предпочитая работать дома или в маленькой студии на окраине Ипинбаса, где никто не мешал. И если он пришёл, значит, случилось что-то важное. Что-то, что нельзя было сказать по телефону. Что-то, что требовало присутствия. — Садись, Макс, — сказал Игорь, освобождая место на диване. — Рассказывай. Мы слушаем. Рыбников сел, тяжело опустившись на диван, как будто нёс на плечах многопудовую ношу. Он обвёл взглядом зал, посмотрел на Полину Романенко, на Полину Лесную, на Макса Череповского, на остальных, и в его взгляде было что-то, что заставило всех замереть. Потому что в этом взгляде была боль. Такая, которую не скроешь, не спрячешь, не притворишься, что её нет. — В октябре 2022 года, — начал Рыбников, и его голос дрожал, — я предложил Алёне новую роль. Главную роль в фильме «Чайка над городом». Это был мой проект, который я вынашивал пять лет. Пять лет, Игорь. С 2017 года! Я переписывал сценарий, менял операторов, искал деньги, отказывался от компромиссов. И наконец нашёл инвестора. Человека, который поверил в меня. И я подумал: «Вот она, Алёна. Это её роль. Она создана для неё». Я позвонил ей, пригласил на встречу, рассказал о проекте. Она слушала, улыбалась, кивала. А потом... потом сказала: «Макс, я подумаю. Ты не против, если я дам ответ через пару дней?». Я сказал: «Конечно, Алёна. Думай. Я подожду». Я ждал. День, два, три, неделю. Потом позвонил сам. Она не взяла трубку. Написал сообщение — не ответила. Приехал к ней домой — дверь не открыла. А через месяц я узнал, что она подписала контракт с другим режиссёром. С тем самым Шадриным из Нижнего Новгорода, который потом её... ну, вы знаете. Она выбрала его. Потому что он обещал ей больше денег. Больше славы. Больше экранного времени. И раскрыть её внутреннюю, блядь, Леди Икс. Игорёк знает, о чём я, пояснит, если попросите. Потому что она не верила в мой проект. Потому что она не верила в меня. Или потому, что она просто... продалась. Рыбников замолчал, и в этой тишине было что-то тяжёлое, давящее. Игорь смотрел на него, и в его глазах была не злость, а понимание. Потому что он сам прошёл через то же самое. Через предательство. Через ложь. Через пустоту, которую оставляют после себя люди, которым ты верил. — Я пытался с ней поговорить после того, как Шадрина арестовали, — продолжил Рыбников. — Думал, может быть, она одумается. Может быть, захочет вернуться. Я пришёл к ней, сел напротив, посмотрел в глаза и сказал: «Алёна, я готов забыть всё, что было. Я готов дать тебе второй шанс. Не потому, что ты талантливая. Потому что я знаю: ты можешь быть лучше. Ты можешь быть настоящей. Если захочешь». А она... она посмотрела на меня и сказала: «Макс, отвали. Ты мне не нужен. Твой фильм — говно. Твоя вера в меня — говно. Ты сам — говно. Иди на хуй». И закрыла дверь перед моим носом. Я стоял в парадной, смотрел на эту закрытую дверь и думал: «Как? Как она могла? Я же дал ей всё. Я вытащил её из безвестности. Я поверил в неё, когда никто не верил. Я... я любил её. Не как женщину. Как актрису. Как душу. Которая умела чувствовать. А она... она растоптала эту любовь. Как ненужную вещь. Как мусор». — Макс, — тихо сказал Игорь, положив руку на плечо Рыбникова. — Я знаю, что ты чувствуешь. Потому что я чувствовал то же самое. Когда узнал, что она сливает наши планы Тепловой-клону. Когда понял, что она никогда меня не любила. Что я был для неё просто... ступенькой. Трамплином. Средством. Она использовала меня, чтобы подняться. А когда поднялась — пнула. Как и тебя. Как и многих. Но знаешь что? Это не наша вина. Это её выбор. Она выбрала быть такой. И мы не можем изменить это. Мы можем только принять. И идти дальше. — Я знаю, Игорь, — Рыбников поднял на Радаева глаза, и в них были слёзы — не от слабости, а от той странной, щемящей боли, которая бывает, когда прощаешься с тем, что когда-то было дорого. — Я знаю. Но мне всё равно больно. Потому что я видел её другой. Я видел ту Алёну, которая могла бы быть. Которая смеялась на съёмочной площадке, когда мы дурачились между дублями. Которая плакала над сценарием, когда читала финальную сцену. Которая говорила: «Макс, спасибо тебе за то, что ты есть. Ты изменил мою жизнь». А потом... потом эта Алёна исчезла. И осталась только пустая оболочка. Которая играла роль. Которая лгала. Которая предавала. И я не знаю, когда это случилось. Может быть, когда она встретила Теплову-клона. Может быть, когда отец Насти Горыниной начал свои тёмные игры. Может быть, она всегда была такой. Просто я не хотел этого видеть. — Не вини себя, Макс, — сказала Полина Лесная, подходя к нему и садясь рядом. — Ты не мог знать. Никто не мог. Она была хорошей актрисой. Может быть, даже слишком хорошей. Она играла роль, а мы верили. Это не наша вина. Это её выбор. И мы не можем нести ответственность за чужой выбор. Мы можем нести ответственность только за свой. — Спасибо, Полина, — Рыбников вытер глаза рукавом. — Спасибо тебе. И вам всем. За то, что вы есть. За то, что не боитесь говорить правду. За то, что не боитесь быть собой. Я, наверное, никогда не смогу забыть ту Алёну, которую я знал. Ту, которая была настоящей. Но я могу простить себя за то, что не смог её спасти. Потому что нельзя спасти того, кто не хочет спасаться. И я могу идти дальше. Снимать кино. Делать то, что люблю. Жить. И вы тоже. Идите дальше. Не оглядывайтесь. Не жалейте. Не бойтесь. Потому что жизнь — она одна. И она слишком коротка, чтобы тратить её на тех, кто не ценит. Он замолчал, и в зале повисла тишина. Но теперь это была другая тишина — не тяжёлая, не свинцовая, а светлая, очищающая. Как после грозы, когда воздух пахнет озоном и свежестью, и кажется, что можно начать всё сначала. — Ну что, команда, — сказал Игорь, обводя взглядом зал. — Кажется, мы пережили ещё один удар. И остались живы. Не сломались. Не отступили. Значит, мы сильнее, чем думаем. Сильнее, чем они. Сильнее, чем любые тёмные силы. И мы пойдём дальше. Вместе. Потому что вместе — мы сила. Потому что вместе — мы семья. Потому что вместе — мы можем всё. Он поднял кружку с чаем, и все, кто был в зале, подняли свои кружки. Чокнулись. Улыбнулись. И выдохнули. Потому что знали: самое страшное позади. А впереди — только жизнь. Которую они заслужили. Которую они отвоевали. Которую они не отдадут никому. Никогда.