Сказки нового Безбашмака

Руставели и Боков приняли оккультиста в рясе из рук бойцов БЗН, Игоря и Вики и кое-как усадили его в камеру предварительного заключения в отделе. Камера была небольшой, размером три метра на три метра, с бетонными стенами, покрытыми слоем краски, которая уже начала отслаиваться, с решёткой на маленьком окне под потолком и с одним-единственным стулом, прикрученным к полу. Задержанный оккультист сидел на этом стуле, вжавшись в спинку, и его лицо было бледным, как мел. Он впервые в жизни оказался по ту сторону решётки — и это было для него страшнее любого ритуала, любой магии, любого вызова демонов, которые он когда-либо практиковал. Потому что магия — она про власть. А тюрьма — про её отсутствие. И это осознание ударило по нему сильнее, чем любой амулет, который он когда-либо создавал. Как успел объяснить майору Руставели Игорь, этот тип, помимо создания злых клонов, мог насаждать ещё и гены, которых у человека изначально не было. И эта способность — или иллюзия способности — делала его особенно опасным. Потому что он вторгался в самую суть человека — в его природу, в его душу, в то, что делает человека собой. Он вспомнил, как в детстве отец говорил ему: «Сынок, есть вещи, которые нельзя трогать. Не потому, что они запретные, а потому, что они — не твои. Не тебе решать, кем кому быть». Тогда он не понял. А теперь понял. И ему стало страшно от того, сколько людей этот человек успел сломать до того, как его поймали. — Вы не поверите, но он, видимо, дистанционно через клон Виктории Ильиничны передал моей бывшей подруге, Алёне Дмитриевне Романенко, лесбийский ген, — пояснил Игорь, когда Руставели попросил конкретики. — Я, конечно, был в шоке, но рад, что больше гражданки Романенко нет. Она всё равно, как я вам и сказал, меня не любила, раз даже стриптиз для меня не могла станцевать. Я ждал. Год ждал. Два. Думал, может быть, стесняется. Может быть, не готова. А она просто... не хотела. Не для меня. Для кого-то другого. Может быть, для клона. Может быть, для себя. Не знаю. И знать не хочу. Радаев вдруг вспомнил, как в первые дни их знакомства, когда Игорь приезжал в Санкт-Петербург познакомиться по наводке Максима Рыбникова, Алёна обещала ему танец. «Игорёк, я для тебя так станцую, ты охренеешь», — говорила она, смеясь, запрокинув голову. И он верил. Ждал. Представлял, как это будет. А потом перестал ждать. Потому что понял: обещания, за которыми не стоят дела, — это просто слова. Пустые, красивые, ничего не значащие слова. Как актёрская игра. Как роль, которую она играла, а он — зритель, который поверил в спектакль. И когда занавес опустился, оказалось, что на сцене никого нет. Только декорации. И запах духов, который выветривается через несколько минут. Он вспомнил, как однажды, придя к ней домой, увидел на столе фотографию в рамке — они вдвоём на фоне Эрмитажа. Алёна тогда сказала: «Этот день был самым счастливым в моей жизни». И он поверил. А теперь думал: а был ли он для неё счастливым? Или она просто играла роль счастливой? И он никогда не узнает ответа. Потому что она умерла. И забрала свои тайны с собой. А он остался с вопросами. И с пустотой. Которая постепенно заполнялась другим — Полиной, Викой, музыкой, новыми смыслами. И это было хорошо. Но боль — она не проходит. Она просто уходит вглубь. И ждёт своего часа. — Вот же сука... — протянул Боков. — Моя Вероника для меня была даже на откровенные танцы готова. Ты представляешь, Игорь, мы с ней на третий день знакомства в клуб пошли, она меня за руку взяла и говорит: «Виталь, смотри, я для тебя станцую». И станцевала. Не стеснялась, не ломалась. Просто — делала то, что хотела. Потому что ей хотелось сделать мне приятно. Потому что она меня любила. А эта твоя... она что, вообще не понимала, что такое любовь? Боков замолчал, и в его глазах мелькнула грусть — по Веронике, которая уехала в другой город полгода назад, когда получила повышение, и они теперь видятся раз в месяц, но каждый раз — как в первый. «Любовь — это когда ты готов на всё, — сказал он тогда Игорю, когда они сидели в Push Start, и Андрей Захаров принёс двойные гамбургеры. — Даже на стриптиз. Даже на то, чтобы выглядеть дураком. Даже на то, чтобы быть уязвимым». И Игорь тогда подумал: а он готов? Готов ли он на всё ради Алёны? И ответил себе: да. А она — нет. Она не была готова. Ни на что. И это знание было горьким — не потому, что он её потерял, а потому, что понял: её никогда и не было. Была только роль, которую он принял за правду. И жил он с этой иллюзией уже три года. — Ну, Виталь, некоторых не понять, — усмехнулся Игорь. — Алёна просто любила ломаться, роли какие-то играть. Актриса, одно слово. Этот чептэксынды (членосос), — он указал на оккультиста, — просто её доломал через клон Вики. Кстати, Виталь, я пробил имя этого урода по его ебальнику через поиск по картинке... Ты охренеешь. Константин, сука, Горынин. Он же Змей Горыныч. Это погоняло такое. А я знаю его. И отца его. Это известный на всю республику деятель культуры Дмитрий Геннадьевич Горынин. Был первым секретарём президента Дудкина, царство небесное. Сын пошёл не в отца. Совсем не в отца. Отец — человек уважаемый, книги писал, лекции читал, театр основал. А сын — торгаш, который сначала пряностями торговал, потом амулетами, потом — душами. Или тем, что за них выдавал. — Это что же, этот хер в обмотках банальный торгаш, который сначала пряностями торговал и был барахольщиком, и в итоге увлёкся этими оккультными вещами? Вай, слющай, это же... — Руставели замялся. — Это ж полная дэградация личности, дарагой! Мамой клянусь! Слющай, это мне напоминает девяностые. Я только приехал в Ипинбас из Грузии, конкрэтно из Тбилиси. Тогда на рынках таких было — мама не горюй! Они продавали всё — от носков до амулетов «от сглаза», от печенья до «магических кристаллов», и все, как один, говорили, что их товар — самый лучший. А потом всэ поисчезали. Кто в тюрьму попал, кто в бизнес ушёл, кто просто спился. А этот — нет. Этот нашёл новую нишу. Страх. И продавал его, как самый дорогой товар. И покупали. Всегда находились те, кто хотел купить. Потому что страх — это самый прибыльный товар в мире. Он никогда не выходит из моды, генацвале. И этот гад, — Руставели кивнул на Горынина, — понял это раньше других. И воспользовался. И теперь будет отвечать. По всей строгости. — Так точно, Амиран Вахтангович, — ответил Игорь. — Я проверял. В Интернете информации достаточно. Такая вот ирония хуйни, извините. Даже ИП незаконно зарегистрировал. Он и налоги не платил — мы проверили. Вся его «магическая империя» держалась на страхе и на его магии. А без мании он — пустое место. Ни знаний, ни силы, ни даже приличной одежды. — Я плачу налоги... — зашипел Горынин из своего угла, но его голос звучал жалко, как у нашкодившего ребёнка, который пытается оправдаться, но знает, что его не слушают. Он дёрнулся, попытался встать, но наручники, которыми он был пристёгнут к стулу, не пустили. Он дёрнулся ещё раз, потом замер, поняв бесполезность попыток. — Заткнись, сука! — перебил оккультиста Радаев. — У тебя нет права слова ровно до момента, когда тебе его дадут. За Романенко, падаль, ты мне ответишь. Собственной башкой, сука, ответишь. Если я, падла, ещё раз узнаю, что ты кого-то корёжишь, я тебя убью на хуй. Понял? За такое пэстэ (говно), как ты, и отсидеть пару лет не жаль. Ты мне за Вику и моих подруг из Минюста областного ответишь. Я, блядь, колдун побаще тебя. Могу сделать так, что у тебя и лицензию твою, если она у тебя вообще есть, отберут. Таких, как ты, при Совке в ссылки с Гулагами отправляли. И правильно делали, потому что такие, как ты, — просто мусор. Он повернулся к Руставели: — Сейчас эта падла мне ответит за Алёну, хотя я и посчитал её предательницей. Обычно таких фуфлыжников раскалывают вот так. Затем Радаев щёлкнул пальцами, и рядом с Горыниным материализовались двое мужчин в салатовых комбинезонах со стилизованным логотипом в виде перечёркнутого старика в рясе в красном кружке. Над логотипом красовалась надпись «OCCULTBUSTERS». Примерно на одном уровне с логотипом висели бейджики с именами Пётр и Евгений. Они стояли, скрестив руки на груди, и смотрели на Горынина с выражением, которое бывает у людей, видевших такое, от чего нормальный человек сошёл бы с ума. Пётр был смуглым, мускулистым, как культурист, блондином, а Евгений — худощавым брюнетом. Они двигались синхронно, как будто были частями одного организма — тренировка, которую они прошли в БЗН, давала о себе знать. Они не в первый раз участвовали в таких операциях и каждый раз видели одно и то же: за маской «великого мага» скрывается мелкий, жалкий человек, который боится собственной тени. И каждый раз им хотелось не столько наказать его, сколько просто... вымыть. Отмыть от той грязи, которой он облепил себя. Но грязь эта была внутри. И отмыть её мог только он сам. Но он не хотел. — Ни хрена себе... Это же как Питер и Игон из «Охотников за привидениями»! — выдохнула Вика. Она смотрела на Петра и Евгения, и в её глазах было удивление, смешанное с надеждой. Если есть такие люди, значит, не всё потеряно. Значит, есть те, кто борется с этой тьмой. Кто не боится. Кто знает, что делать. И это знание грело её изнутри, как маленькая печка в холодную ночь. — Это ещё не всё, Вик, — Игорь приобнял Теплову, прижимая её к себе. — Смотри. Он взмахнул рукой, и рядом с Петром и Евгением материализовалась голограмма, точь-в-точь напоминающая Алёну. Она была облачена в традиционную для Алёны телесную блузку и чёрную юбку, в которых Романенко ходила в университет. Но лицо её было не живым — оно было похоже на восковую маску, слепленную неопытным скульптором. В глазах была пустота. В улыбке — фальшь. Игорь смотрел на эту голограмму и вдруг понял, что никогда не знал настоящую Алёну. Он знал только её образ — тот, который она сама создала и который так легко разрушился под натиском правды. Как карточный домик. Как песочный замок, который смывает первой же волной. И ему стало грустно — не по ней, а по тому времени, когда он верил в неё. Когда он думал, что они — команда. Когда он строил планы на будущее. А будущее оказалось фальшивкой. Как и она. — Прощай, Шлюханенко, — с насмешкой произнёс Игорь. — Посмотри на своего создателя перед тем, как окончательно исчезнуть. Ты думала, что после твоей переписки с клоном Вики я всё ещё буду тебя любить? Хер тебе. Ты меня не любила, не танцевала для меня стриптиз, а я тебя ещё и любить должен? Нет, Шлюханенко. Со мной такие штучки не прокатят. Он повернулся к Тепловой: — Вик, а хочешь, я тебя поцелую? Это чтобы развеять ореол магии от того клона и очистить Алёну, пускай она уже... там, где должна быть, от того, что ей насаждал твой клон. Пускай Шлюханенко там побесится от того, что я, как она любила выражаться, братаюсь с врагом. Вика посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. В её глазах не было кокетства, не было игры. Была только благодарность и какая-то тихая, спокойная надежда. Она думала о том, как много этот человек сделал для неё. Как он поверил ей, когда никто не верил. Как он защитил её, когда она не могла защитить себя. И как он сейчас предлагает ей — не требует, не приказывает, а именно предлагает — поцелуй, который должен развеять то, что осталось от чужой, злой магии. И она поняла, что не боится. Что хочет этого. Что это правильно. — Давай, — сказала она просто. — Если это поможет... если это очистит её... если это остановит его... я согласна. Игорь обвил Вику руками и поцеловал в губы. Поцелуй был долгим, нежным, каким-то удивительно правильным, как будто они целовались не в первый раз, а в сотый, и каждый раз открывали что-то новое. Игорь закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только её губы, её руки, её дыхание. И это чувство — странное, щемящее, которое он не мог назвать, но знал: это не любовь. Это благодарность. Это надежда. Это начало чего-то нового. Того, что не имеет названия. Того, что просто есть. И этого достаточно. Голограмма Алёны вспыхнула ярким, ослепительным светом — таким, что все на мгновение зажмурились. Потом свет погас, и голограмма исчезла, оставляя после себя только едва уловимый запах духов — тех самых, которыми Алёна пользовалась в университете. Тёплых, сладковатых, с нотками ванили и жасмина. Игорь открыл глаза и посмотрел на то место, где только что стояла голограмма. Там ничего не было. Только пустой, грязный пол камеры, на котором кто-то из предыдущих «постояльцев» выцарапал странный символ — глаз в треугольнике. Игорь смотрел на этот символ и думал о том, что всё когда-то заканчивается. И даже то, что казалось вечным, однажды исчезает. Остаётся только память. И запах духов, который выветривается через несколько минут. И что после всего, что случилось, останется только это — воспоминание о том, что было. И надежда на то, что будет. — Что, съел, сука? — насмешливо сказал Радаев, повернувшись к Горынину. — Отсосал? Если ты хотел и Романенко клонировать, то ты обосрался. Жука ты в неё поселил через клон Вики, а вот с клонированием обосрался. Потому что такие, как Алёна, неклонируемы. Да, ты смог её контролировать, но она чиста душой, поэтому не захотела клонироваться. Ты думал, что можешь управлять всеми? Думал, что ты бог? А ты — никто. Ты — пустота. Ты — червь, который ползает в грязи и думает, что это небо. Но небо — оно высоко. Очень высоко. И тебе туда никогда не подняться. Полину ты клонировать не сможешь, потому что она моя. Вику клонировать я тебе не дам, потому что ТЫ СДОХНЕШЬ, СУКА! Горынин сидел, вжавшись в стену, и смотрел на Игоря с ужасом. Его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Он вдруг понял, что все его знания, все его ритуалы, вся его власть — ничто перед этим человеком. Потому что этот человек не боялся. Потому что этот человек прошёл через ад и вернулся. Потому что этот человек — настоящий. А он, Константин Горынин, — всего лишь подделка. Дешёвая копия настоящего мага. Который сам в себя поверил. И теперь расплачивается за эту веру. Он вспомнил, как отец говорил ему: «Константин, не играй с тем, чего не понимаешь. Это опасно. Это может уничтожить тебя». Он не послушал. И вот — уничтожен. Не магией, не демонами, не заклинаниями. А простым человеком. Который не побоялся сказать правду. И от этого осознания ему стало ещё страшнее. — Игорь, — тихо сказала Вика, касаясь плеча Радаева. — Ты... ты был великолепен. Я никогда не видела, чтобы кто-то так... так стоял за правду. За людей. За жизнь. Спасибо тебе. За всё. За то, что не побоялся. За то, что не отступил. За то, что не дал ему сломать нас. Всех. — Смотри, как у парней детекторы оккультной активности шкалят! — усмехнулся Руставели, наблюдающий за Петром и Евгением. — Ореола никакого нет, а они звенят. И действительно, приборы, которые Пётр и Евгений принесли с собой, издавали пронзительный, назойливый звук — такой, от которого закладывало уши. Стрелки прыгали, лампочки мигали, как будто приборы сходили с ума. Или, наоборот, показывали правду. Которую никто не хотел видеть. Пётр покрутил какой-то рычажок, и звук стал тише, но не исчез совсем — он превратился в низкое, глухое гудение, которое, казалось, шло не от приборов, а из самих стен. Из самой земли. Из самого воздуха. — Потому, Амиран Вахтангович, что действие его магии ослабевает, — поднял палец Боков. — Виктория Ильинична, как только будете дома, наверняка увидите, что с ваших полок исчезла пара десятков книг и всяких безделушек. Вот так вроде как и растворяют магию. Галя! — позвал он. — Оформляй этого шарлатана. Из-за стола, заставленного бумагами и папками, поднялась молодая женщина в форме — Галя, следователь по особым делам, которую Боков уважал за её умение «расколоть любого, даже стену». Она была невысокой, круглолицей, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами, которые, казалось, видели всё сразу. В её руках была стопка бланков и ручка, которую она привычно крутила в пальцах, не глядя. Она работала в МВД десять лет и видела всякое — и убийц, и насильников, и мошенников, и даже одного серийного маньяка, который держал в страхе весь район. Но такого, как Горынин, она ещё не видела. И надеялась, что не увидит больше никогда. Она посмотрела на него, и в её взгляде было не любопытство, а брезгливость — такая, какая бывает, когда видишь таракана, который выполз из щели и не торопится уползать обратно. — Константин Дмитриевич Горынин, — произнесла она официальным тоном, садясь напротив оккультиста и раскладывая бумаги на столе. — Вы обвиняетесь в незаконной оккультной деятельности, повлёкшей тяжкие последствия, в том числе смерть гражданки Романенко Алёны Дмитриевны. Также вам инкриминируется создание биологического клона гражданки Тепловой Виктории Ильиничны без её согласия, что привело к нарушению её психического здоровья и дискредитации её репутации. Кроме того, вам вменяется распространение оккультной литературы, содержащей инструкции по созданию клонов и иных запрещённых материалов. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право на адвоката. Вы имеете право на один телефонный звонок. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Галя подошла к Игорю и оглядела его с ног до головы. В её взгляде было что-то тёплое, почти материнское, хотя она была всего на пару лет старше Радаева. Она видела в нём не блогера, не «парня из Интернета», а просто человека, который не побоялся встать на сторону правды. И это вызывало у неё уважение — то, которое она редко испытывала к кому-либо. Потому что в её работе слишком часто приходилось сталкиваться с теми, кто врал, кто выкручивался, кто пытался обмануть систему. А Игорь не врал. И это было видно невооружённым глазом. — Ефремова Галина Васильевна, можно просто Галя. Твоя подписчица, Игорёк, — с улыбкой сказала Галя. — Виталя с Амираном Вахтанговичем про тебя только хорошее говорят. Говорят, ты настоящий. Не как некоторые. Я твои обзоры смотрю, особенно тот, где ты Cyberpunk 2077 разнёс. Ты тогда сказал: «Если разработчики не уважают игроков, то и игроки не будут уважать их». Я тогда подумала: вот человек, который понимает, что такое ответственность. И теперь вижу — не ошиблась. Спасибо тебе за то, что ты делаешь. И за то, что ты есть. — Да ладно тебе, Галь, — пожимая руку Ефремовой, ответил Игорь. — Я просто делаю то, что люблю. А спасаю я тех, кто этого заслуживает. Да, сначала я к Вике относился холодно из-за клона, который, видимо, и Тимофея Басманова третировал, но вижу, что оригинал намного мягче и интереснее, что ли. Сейчас я для тебя разгадаю этого хмыря, как детскую загадку. Поехали? Боков, Руставели и Ефремова синхронно кивнули. Игорь выставил руку ладонью вперёд и начал: — Итак, Горынин Константин Дмитриевич, родился 14 июля 1988 года. Для 1988 года знатно обородел. Знак зодиака — Рак. Магией и оккультными вещами начал интересоваться с середины нулевых. Тогда ещё жил в Москве. Впервые пересёкся с Викой в апреле 2020, активно маячить в её жизни начал с 2022, что делает и до сих пор. Отец постоянно в детстве ему говорил, что не надо играть с тем, чего не понимаешь, а этот хмырь его ослушался. Самая известная его авантюра — клоны-лесбиянки. А также он ещё в университете сделал лесбиянками двух своих однокурсниц. — Как это — сделал лесбиянками? — перебила Галя, и в её голосе прозвучало недоверие. — Это же не генетика. Ориентация — это не то, что можно «передать» или «насадить». Это часть личности. Часть души. Разве можно её изменить магией? — Галь, в том-то и дело, что он не менял, — пояснил Игорь. — Он подавлял. Он внушал девушкам, что они должны испытывать влечение к женщинам, потому что мужчины — зло, потому что мужчины — насильники, потому что только женщины могут понять женщин. Он играл на их страхах, на их комплексах, на их боли. Он делал их удобными для себя. Управляемыми. Он создавал из них... придатки. Части своего плана. И они даже не понимали, что с ними происходит. Думали, что это их собственный выбор. А это был не выбор. Это была манипуляция. Тонкая, изощрённая, почти незаметная. Но от этого — не менее страшная. Он не менял их природу — он просто заставлял её молчать. Затыкал ей рот. А когда замолкает природа, просыпается страх. И страхом можно управлять. Как марионеткой. Как куклой. Как он управлял всеми этими девушками. — Я знаю это, — тихо сказала Вика. — Я чувствовала. Иногда, когда клон брал надо мной верх, я думала: «Почему я? Почему я чувствую то, чего не должна чувствовать? Почему я хочу того, чего не должна хотеть?». А потом я поняла: это не я. Это он. Он влез в мою голову. Он поселил там свои мысли, свои желания, свои страхи. И заставил меня думать, что это мои. Я ненавидела себя. Я думала, что схожу с ума. А это был просто... паразит. Который питался моей душой. Как тот жук в голове Алёны. Только более умный. Более хитрый. Более... опасный. — Вика права, — кивнул Игорь. — Этот тип — мастер манипуляции. Он не просто торгует оккультными безделушками. Он торгует страхами. Он продаёт людям иллюзию контроля над своей жизнью. А на деле — лишает их этого контроля. Делает их зависимыми. От себя. От своих ритуалов. От своих книг. Он создаёт культ. Не вокруг себя — он не настолько глуп. А вокруг идеи. Идеи, что можно стать сильнее, если отказаться от себя. От своей воли. От своей свободы. И люди верят. Потому что страшно. Потому что больно. Потому что хочется, чтобы кто-то сказал: «Всё будет хорошо. Я знаю, как». И он говорит. А потом забирает душу. Не всю. Часть. По кусочку. Каждый раз по чуть-чуть. И человек не замечает, как становится пустым. Как перестаёт чувствовать. Как перестаёт быть собой. Радаев сомкнул и разомкнул ладонь. Горынина метнуло сначала влево, потом вправо, после чего вернуло в прежнее положение. Прямо в руки Игорю полетело что-то блестящее и круглое. — Эта штука называется... Как же это по-безбашмакски... Байгэныз жахтыз амулетызгыр, амулет бесконечной силы, — пояснил Игорь для глядящей на амулет Вики. — Он давал Горынину возможность управлять клонами на расстоянии. Без него он никто. Просто старый хрыч в рясе, который торгует фальшивыми амулетами на рынке. А с ним он думал, что бог. Но боги не прячутся. Боги не боятся. А он боялся. Всю жизнь боялся. Боялся, что отец не одобрит. Боялся, что его разоблачат. Боялся, что он — никто. И эта боязнь съедала его изнутри. Пока не осталась только пустота. И желание власти. Любой ценой. И сейчас я сделаю этот амулет обычной дурацкой побрякушкой. Радаев положил амулет на стол перед Руставели и, приложив к нему пятерню, произнёс: — Микки Маус, Чип и Дейл, мне пишите на и-мейл, отзыв свой оставьте мне при сиреневой луне... С ними Леонид Агутин и его медведь Пафнутий, а в Америке он Тед... Все живут, не зная бед. Амулет вы отключите, в безделушку превратите! Амулет вспыхнул ярким, ослепительным светом — таким, что все зажмурились. Потом свет погас, и амулет, который ещё секунду назад сиял таинственной силой, сжался до размеров колечка, в которое и превратился. Заиграла тихая, лёгкая музыка, и Игорь произнёс: — Всё, Горынин, игры кончились. Это дурацкое колечко я уничтожу. Точно так же, как уничтожил 650 чесноковцев на той освободительной операции. А, нет, лучше вот как поступим. Галь, это тебе. Сохрани его на память. Это мой тебе подарок как подруге. Галя взяла колечко, поднесла к глазам, повертела его. Потом посмотрела на Игоря, и в её взгляде было что-то тёплое, почти материнское. — Спасибо, Игорёк, — сказала она. — Я сохраню его. Как напоминание о том, что даже в самые тёмные времена можно найти свет. Как напоминание о том, что есть люди, которые не боятся бороться за правду. Как напоминание о тебе. О том, что ты есть. И что мы не одни. Она убрала колечко в карман и вернулась к столу, где лежали бумаги. Горынин сидел, понурив голову, и не поднимал глаз. Он знал — всё кончено. Его власть рухнула. Его амулет уничтожен. Его клоны разоблачены. Он больше не мог причинять боль. И это было самым страшным наказанием — не тюрьма, не ссылка, не смерть. А просто — беспомощность. Осознание того, что он — никто. И что он всегда был никем. Просто не знал этого. Или не хотел знать. Он поднял глаза и посмотрел на Игоря. В его взгляде не было ненависти — была только пустота. Такая же, как в глазах его клонов. Такая же, как в глазах тех, кого он уничтожил. И от этого взгляда Игорю стало не страшно, а грустно. Потому что он понял: перед ним не злодей. Перед ним — пустота. Которой когда-то был человек. И которую уже не заполнить ничем. — Викуль, пошли, солнышко, — Игорь взял Вику под руку. — Тебе нельзя оставаться одной сейчас. Кстати, я знаю, что у Горынина есть дочь. Мы вроде как знакомы. Настя зовут. Москвичка, на юрфаке МГУ училась. В кино снимается. Я смотрел фильмы с ней, и она во много раз круче Алёны. И выступала против отца всегда. Живёт здесь, в Ипинбасе. Наша с тобой соседка по этажу, между прочим, в сорок шестой квартире живёт. Она красивая, светлая и умная. Работает администратором в юридической фирме «Фемида кыргын», «Весы Фемиды» то бишь. У меня возникла идея, связанная с ней. Но для этого нам снова понадобятся Лариса и Алиса. Они вышли из отдела МВД на свежий воздух. Вечерний Ипинбас встретил их запахом олеандров и далёкой музыкой, доносящейся из какого-то кафе на соседней улице. Игорь глубоко вздохнул и почувствовал, как напряжение, которое копилось в нём последние дни, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать. Как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать. — Игорь, — тихо сказала Вика, глядя на огни города, которые зажигались один за другим, как обещания новой жизни. — А как ты думаешь... она захочет с нами общаться? Настя? После всего, что сделал её отец? После того, как он причинил столько боли? Она не будет... не будет винить меня? Или тебя? Или всех нас? — Не будет, — твёрдо сказал Игорь. — Потому что она не он. Она другая. Она светлая. Я видел её. Говорил с ней. Она ненавидит то, что делает её отец. Она пыталась его остановить. Писала заявления в полицию, обращалась к адвокатам, даже к журналистам ходила. Но её никто не слушал. Потому что он — «уважаемый человек», сын «уважаемого человека». А она — просто девушка, которая хочет, чтобы справедливость восторжествовала. И теперь — она не одна. Теперь у неё есть мы. И мы поможем ей. Потому что она заслуживает помощи. Как и ты. Как и все, кто пострадал от этого урода. — Ты правда думаешь, что она... что она захочет? — Вика подняла на него глаза, и в них была та самая надежда, которая, казалось, уже умерла, но теперь воскресала, как весенний цветок после долгой зимы. — Захочет видеть меня? Говорить со мной? Дружить? После того, что её отец сделал с моей жизнью? — Захочет, — Игорь сжал её руку. — Потому что она умнее своего отца. И добрее. И потому что она знает: ты не виновата. Ты — жертва, как и она. Как и многие. А жертвы должны держаться вместе. Иначе победит тот, кто их разделил. А мы не можем этого допустить. Правда? — Правда, — прошептала Вика, и впервые за долгое время она улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которую она надевала, как маску, а настоящей — светлой, живой, почти детской. Игорь смотрел на неё и думал о том, как много нужно сил, чтобы после всего, что с ней случилось, улыбаться. И как много нужно веры — в людей, в себя, в то, что завтра будет лучше, чем вчера. И он радовался, что у неё эта вера есть. Что она не сломалась. Что она — жива. И что он смог помочь ей остаться живой. Не физически — душевно. А это, наверное, важнее. — Тогда пошли, — сказал он, увлекая её за собой в сторону Афанасьевской площади, где в витринах Push Start уже горел тёплый жёлтый свет. — Нас ждут. И у нас есть ещё много дел. Много разговоров. Много песен. Много жизни. И мы не можем тратить время на тех, кто хочет её отнять. Мы должны жить. Для себя. Для тех, кто рядом. Для тех, кто верит в нас. И не оглядываться. Никогда. Обещаешь? — Обещаю, — сказала Вика, и её голос звучал твёрдо, как никогда. — Обещаю, Игорь. Спасибо тебе. За всё. Они пошли в сторону Push Start, и вечерний Ипинбас провожал их тихим шумом улиц, далёкой музыкой и запахом свободы. Тем, который они так долго искали. И наконец нашли. Не в книгах по оккультизму, не в магических ритуалах, не в клонах и амулетах. А в себе. В тех, кто рядом. В тех, кто не предаёт. В тех, кто любит. По-настоящему. Без фальши. Без условий. Без страха.