Сказки нового Безбашмака

Через несколько минут в дверях Push Start появилась Виктория Теплова. Но не та, которую все знали. Не та, которая ходила по коридорам Минюста с высокомерно вздёрнутым подбородком, щёлкала каблуками, как кнутом, и заставляла подчинённых вздрагивать от одного звука её голоса. Эта Теплова была другой — неуверенной, растерянной, с красными, опухшими от слёз глазами и дрожащими губами. На ней были простой серый свитер, джинсы и кроссовки — никаких намёков на былую роскошь, никаких брендов, никаких каблуков-убийц. Волосы, всегда уложенные в идеальную причёску, сейчас были собраны в небрежный, растрёпанный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, падающие на лицо. Она стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на собравшихся так, будто боялась, что её сейчас выгонят. Или ударят. Или, что хуже, просто не заметят. В её глазах читалось то, что Игорь видел только раз в жизни — у человека, который потерял всё и теперь не знает, за что хвататься. У человека, который стоит на краю пропасти и боится шагнуть вперёд, но понимает, что назад дороги нет. Игорь, сидевший на диване в обнимку с Полиной Лесной, поднял голову и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он думал о том, как много раз эта женщина — или её клон — проходила мимо него на улице, чего он даже не замечал. А теперь она стоит здесь, перед ним, и её жизнь зависит от того, что он скажет. От того, сможет ли он простить. Или хотя бы попытаться понять. Он вспомнил, как в 2021-м, во время освободительной операции, он стоял перед выбором: стрелять или нет. Тогда он выстрелил. И не жалел. А сейчас не нужно стрелять. Нужно просто сказать несколько слов. И от этих слов зависит не жизнь, а душа. Чья-то чужая душа, которую пытались украсть. И которую можно вернуть. Он вспомнил, как его отец, отставной капитан армии СССР, говорил ему: «Игорь, самая большая сила не в том, чтобы убить врага, а в том, чтобы превратить его в друга. Потому что убить может каждый. А вот простить — нет. Прощение — это выбор. И он всегда труднее, чем месть». Тогда он не понимал. А теперь понял. — Вика? — спросил он. — Присядь, пожалуйста. Андрей, принеси гостье кофе. С молоком. Двойным. И покрепче, ей сейчас нужно. Теплова сделала несколько неуверенных шагов вперёд, потом остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Её руки дрожали, она сжимала их перед собой, переплетая пальцы, и этот жест был таким детским, таким беззащитным, что Полина Лесная, сидевшая рядом с Игорем, вдруг почувствовала что-то похожее на жалость. Не ту жалость, которая унижает, а ту, которая понимает. Потому что она сама когда-то стояла вот так — на пороге чужого мира, не зная, примут её или прогонят, и боялась сделать следующий шаг. Она вспомнила, как в первый раз пришла в Push Start вместе с Ларисой — с дрожащими коленями, с мыслью «а вдруг меня выгонят», с надеждой, что кто-то скажет: «Оставайся». И ей сказали. И она осталась. И теперь её очередь сказать это другой. Она посмотрела на Игоря, и он кивнул ей, мол, давай, ты можешь. И Полина, собравшись с духом, улыбнулась Тепловой. Не широко, не демонстративно, а так — уголками губ, чуть заметно. Но этого было достаточно. — Спасибо, — прошептала Теплова, садясь на край стула, который пододвинул к ней Андрей. Она не откинулась на спинку, не расслабилась — сидела на самом краешке, как птица, готовая в любой момент взлететь. — Я... я не знаю, с чего начать. Я не знаю, поверите ли вы мне. Я не знаю, имею ли я право на то, чтобы вы меня слушали. Но я должна попытаться. Потому что, если я сейчас не скажу, я никогда себе этого не прощу. — Начни с самого начала, — спокойно сказал Игорь. В его голосе не было той злости, которая была вчера, когда он кричал на Алёну. Была только усталость и какое-то странное, почти отстранённое любопытство. Он смотрел на эту женщину и пытался понять: где заканчивается жертва и начинается палач? И есть ли между ними вообще разница? Он вспомнил свои слова, сказанные когда-то Алисе: «В каждом злодее есть что-то человеческое. Просто иногда это что-то спрятано так глубоко, что кажется, будто его нет». И сейчас он видел это «что-то» в глазах Вики. И это было одновременно и страшно, и обнадёживающе. — Расскажи всё, как есть. Без утайки. Без оправданий. Просто факты. Мы сами решим, что с ними делать. — Я... я увлеклась оккультизмом в университете ещё в Москве, — начала Теплова, и её голос дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Это было глупо, я знаю. Я была молодой, наивной, мне казалось, что я могу управлять миром с помощью магии. Что я могу заставить людей любить меня, бояться меня, слушаться меня. Я читала книги, которые сейчас сожгла бы своими руками. Я проводила ритуалы, о которых сейчас вспоминаю с ужасом. А потом... потом я решила, что могу создать идеальную версию себя. Ту, которая добьётся всего, о чём я мечтала. Ту, которая не будет бояться. Ту, которая сможет всё. Я думала, что это будет просто помощница. Вторая я. Но я ошиблась. Клон... он получился неправильным. В нём было всё моё худшее — мои страхи, мои комплексы, моя ненависть к себе. Всё, что я пыталась спрятать, всё, что я подавляла годами — вырвалось наружу и обрело форму. И эта форма оказалась сильнее меня. — Ты хочешь сказать, что ты не управляла клоном? — спросила Лариса, и в её голосе слышался скепсис — не агрессивный, скорее осторожный. Она не верила — или не хотела верить. Слишком много боли причинила эта женщина. Слишком много слёз было пролито. И теперь — просто «я ошиблась»? Этого было мало. Этого не могло быть достаточно. Она вспомнила, как сама, будучи студенткой, попалась на удочку одного «гуру», который обещал ей «открыть третий глаз» и «научить управлять реальностью». Она тогда отдала ему почти все свои сбережения. А он исчез. И она долго не могла себе простить эту глупость. Но то были деньги. А здесь — человеческие судьбы. И это было несравнимо. — Что он действовал сам? Что ты не знала, что он творит? — Я не знала, — Теплова покачала головой, и слёзы снова потекли по её щекам. Она не вытирала их — дала им течь, как будто эти слёзы были единственным доказательством её искренности. — Первое время я вообще не понимала, что происходит. Я думала, что это я хожу на работу, что это я разговариваю с людьми, что это я принимаю решения. Но потом я начала замечать странности. Я просыпалась в местах, где не помнила, как оказалась. Я находила записи в телефоне, которые не делала. Люди говорили мне о вещах, которых я не говорила. Я думала, что схожу с ума. А потом... потом я поняла. Я увидела её. В зеркале. Она смотрела на меня и улыбалась. И я поняла, что это не я. Что это кто-то другой. Кто занял моё место. Кто живёт моей жизнью. А я... я была заперта внутри. Как в темнице. И не могла выбраться. — Вик, твоего клона замели в тюрячку. Я могу попросить Дину Балакину развоплотить клона, если необходимо, — Игорь положил Тепловой руку на плечо. — Или попробовать сам. Я вспомнил просто, как мой друг, Дима Новиков, в своё время прочитал какой-то скрипт и вызвал демона, которого победил... Уже не помню, как. Этот скрипт был вроде заклинания. Вик, давай сюда руку. Радаев достал лист формата A4, приложил к нему руку Тепловой, затем схватил маркер и обвёл пятерню Вики. На готовый рисунок он приписал букву Т. Со стороны казалось, будто Игорь делает это не впервые, хотя на самом деле было как раз наоборот. Он вспомнил, как в детстве часто слышал о сектантах, которые проводили такие странные ритуалы, как «защита от сглаза», «отвод порчи», «чистка ауры». Тогда Игорь смеялся, считал это ерундой. А теперь сидел в антикафе в чужой стране, обводил руку женщины, которую ещё вчера считал врагом, и верил, что это может помочь. Странно, как меняется жизнь. Странно, во что начинаешь верить, когда теряешь всё. — Приложи сюда руку. Я попробую восстановить по памяти то заклинание. Готова? Теплова посмотрела на него долгим, испуганным взглядом. Она не знала, что будет дальше. Не знала, не причинит ли он ей боль. Не знала, не станет ли хуже. Но она кивнула. Потому что хуже уже не могло быть. Потому что она уже потеряла всё, что можно было потерять. И потому что в глазах Игоря она увидела то, чего не видела ни в чьих глазах уже много лет — не страх, не отвращение, не жалость, а просто... желание помочь. Без условий. Без гарантий. Просто — потому что он не умел проходить мимо. — Я готова, — прошептала она, прикладывая пятерню к рисунку. — Делай что должен. Я не боюсь. Ну, почти. Только... только если что-то пойдёт не так... скажите Полине Лесной, что я... что я жалею. Что я никогда не хотела ей зла. Что я... что я просто... заблудилась. В темноте. И не знала, как выйти. — Ладно, поехали. Микки Маус, Чип и Дейл, мне пишите на и-мейл, отзыв свой оставьте мне при сиреневой луне... С ними Леонид Агутин и его медведь Пафнутий, а в Америке он Тед... Клон, уйди, возьми свой вред! Игорь произнёс эти слова — странные, нелепые, похожие на детскую считалочку, — и вдруг в комнате что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Лампы моргнули. Где-то далеко, за стеной, послышался глухой удар — будто что-то тяжёлое упало на пол. А потом из груди Тепловой вырвался свет — не яркий, не ослепительный, а какой-то тусклый, сероватый, похожий на свет старых ламп. Он поднялся вверх, к потолку, и растворился в воздухе, оставляя после себя едва уловимый запах озона и чего-то ещё — горького, терпкого, похожего на полынь. Все замерли. Никто не дышал. Даже Андрей, который видел многое, застыл с тряпкой в руке. Аня Лебедева перекрестилась — по старой памяти, как в детстве, когда бабушка водила её в церковь. Илья Громов, который всегда смеялся над «поповщиной», стоял бледный, с открытым ртом. Егор Пузырёв, который обычно отпускал шуточки по любому поводу, молчал, и его лицо было серьёзным, как никогда. — Ларис, подай зеркальце. Пусть Вика посмотрит на себя. Она... стала красивой. Лариса, не задавая лишних вопросов, достала из сумочки небольшое круглое зеркальце в серебристой оправе и протянула его Тепловой. Та взяла его дрожащими руками и поднесла к лицу. И замерла. Потому что в зеркале на неё смотрела не та женщина, которая входила в эту дверь несколько минут назад. Не та, уставшая, опухшая, с красными глазами. А другая — с ясным, чистым взглядом, с лёгким румянцем на щеках, с губами, которые не дрожали, а слегка улыбались. Волосы, ещё минуту назад растрёпанные и тусклые, теперь блестели и мягко обрамляли лицо. И в глазах — в этих глазах, которые ещё недавно были полны ужаса и отчаяния, — теперь горел какой-то новый, тихий свет. — Это... это я? — прошептала Теплова, не веря своим глазам. Она провела пальцами по щеке, как будто проверяя, не сон ли это. — Я... я не помню себя такой. Я не помню, когда в последний раз выглядела так. Может быть, в университете. Может быть, в детстве. Я... я не знаю... — Вика, я не думал, что скажу это... — подал голос Стич, до этого задумавшийся над шахматной задачей, которую они с Громом не могли решить уже полчаса. — Вы очень красивая. Даже секси, я бы сказал. Давайте знакомиться? Я Смирнов Кирилл Дмитриевич, можно Кирилл, Кирюха, Кирюша, псевдоним на сцене — Стич. И снимите этот дебильный свитер, он вас уродует. А я уверен, у вас под ним кое-что поинтереснее. — Вика, а как понимать переписку Алёны Романенко с кем-то, кто сто процентов вёл твою страницу ВКонтакте от твоего имени? — подал голос Андрей Захаров. — Из-за этой переписки с виртуальным сексом Игоря удар хватил. Он чуть не разъебал тут всё. Ты представляешь, что он пережил? Он верил ей. Он любил её. А она... она даже не попыталась объясниться. Просто сливала информацию. — Это клон писал, — твёрдо ответила Теплова, и в её голосе впервые прозвучала уверенность — не та, надменная, которой она славилась, а другая, тихая, выстраданная. — Я не знаю, зачем ей это было нужно. Может быть, чтобы изолировать Игоря. Может быть, чтобы он не мешал. Может быть, просто потому, что она... она была злой. Она питалась страданиями других. И чем больше страданий она видела вокруг, тем сильнее становилась. Это был её наркотик. Её топливо. Без боли она слабела. И она делала всё, чтобы боль не кончалась. — А я даже рад, что из Алёны вышел этот паразит и что она сдохла, — выдохнул Игорь. — По кой мне хер та, которая даже стриптиз для меня не танцевала? Тем более, она сама мне рассказывала, что, будучи студенткой третьего курса, сосалась со второкурсницей и лапала её. Полин, — обратился Радаев к Полине Романенко, — а ты веришь в то, что Алёна могла быть лесбиянкой, чисто вот даже на основании вот этого рассказа? — Слушай, вот насчёт этого даже не знаю, Игорюш, — ответила Романенко-старшая, всё ещё сидевшая в обнимку с Максом. Она говорила тихо, но в её голосе слышалась усталая мудрость — та, которая приходит не с годами, а с пережитым. — Моя бывшая однокашница из СПбГУ, Аня Тимофеева, с которой мы, кстати, помирились после того казуса с «Крыльями Ники», когда она с Рыбальченко передо мной лесбиянок изобразили, после чего меня уволили, тоже так экспериментировала. Она здесь, в Ипинбасе, поёт, ведёт песенные стримы. Работает вроде баристой в «Каморке», где мы были. Она рассказывала, что в юности ей казалось, что так она будет интереснее, загадочнее, что так она привлечёт больше внимания. А потом выросла и поняла: это не ориентация, это была попытка найти себя. Или хотя бы показаться кому-то. Я думаю, с Алёной было то же самое. Она не знала, кто она. И искала в других. Сначала в тебе, Игорь. Потом в Вике. А когда не находила — злилась. И обвиняла всех вокруг. Кроме себя. — Короче, из того, что я понял, Алёна не розовая, а ведомая и, судя по тому, что даже раздеться для Игорька не могла, ссыкуха, — хохотнул Череп, не выпуская Романенко-старшую из объятий. — А жаль. Мог бы быть нормальный человек. Но не сложилось. Сама выбрала свою дорожку. И доигралась. Теперь — или могила, или тюрьма. Третьего не дано. Он снова чмокнул Полину в губы, но уже коротко — так, как целуют на прощание перед дальней дорогой, когда не знаешь, когда увидишься снова. И в этом поцелуе было что-то трогательное, почти детское. — Полиночка... — сладко протянул он. — Максик... — в тон Череповскому ответила Полина. — Ты классный, Макс. Виктория Ильинична, меня зовут Полина Дмитриевна Романенко, я была сестрой Алёны. Я могу вам дать несколько рекомендаций в плане одежды, а Алиса, — она кивнула на Матвееву, — вас приоденет. Снимите для начала этот свитер. Теплова колебалась всего мгновение. Потом она стянула свитер через голову и осталась в простой белой майке, которая сидела на ней так, будто была сшита специально для неё. Её фигура оказалась стройной, даже изящной — совсем не такой, какой её представляли. Полина Лесная, сидевшая рядом с Игорем, вдруг поняла, что смотрит на Теплову и не чувствует ни страха, ни отвращения. Только удивление. Потому что под слоем грязи и зла, которые нанесла клон, оказался живой, настоящий человек. Такой же, как они. Со своими страхами. Со своей болью. Со своей надеждой. — А заебись фигурка, — с усмешкой отметил Игорь. — Отвечаю. Вик, ты случайно для журнала какого-нибудь не снималась? Я знаю, ты в театре «Зонтик» играла, а в кинишке каком-нибудь не снималась? Моделькой не работала? Так, ещё один момент. Вика, закрой глаза. Вика с готовностью зажмурилась. Игорь хлопнул в ладоши, после чего раздался короткий, гулкий звук, как будто заиграл синтезатор Муга. Игорь узнал звук: с такого начиналась увертюра из рок-оперы «Иисус Христос — Суперзвезда». Он вспомнил, как впервые услышал эту оперу в пятнадцать лет. Тогда она перевернула его представление о музыке, о театре, о жизни. И сейчас этот звук, прозвучавший в самый неожиданный момент, показался ему знаком свыше. Или просто случайностью. Но он предпочёл считать, что это знак. — А теперь открой. Вика открыла глаза и увидела у себя в руках большой букет цветов, к которому была прикреплена записка: «Любимой начальнице от Марии Карпухиной. Вика, я работаю с Андреем!». В букете, помимо роз, были любимые Тепловой пионы и другие цветы — полевые, с тонким, едва уловимым ароматом, напоминавшим о лете, о детстве, о чём-то чистом и светлом, что она, казалось, потеряла навсегда. — Андрей Александрович, — обратилась Теплова к Захарову, — а ваша девушка что, из-за клона моего ушла из Минюста? — Ыгы, — кивнул Андрей и позвал куда-то в сторону: — Зай, выйди! Посмотри на свою бывшую начальницу! Из подсобки, нерешительно переступая с ноги на ногу, вышла Маша Карпухина. На ней был джинсовый комбинезон и простая белая футболка — никаких намёков на офисный дресс-код, никакой «брони», которую она носила в Минюсте, чтобы защититься от Тепловой-клона. Она была домашней, уютной, настоящей. И в её глазах не было страха. Были только любопытство и какая-то осторожная, ещё не окрепшая надежда. Она посмотрела на Вику, и в её взгляде было то, что нельзя подделать — узнавание. Не лица, а души. — Пэштэс сын нын... (Ни хера себе...) — протянула Карпухина. — Вика, ты... Ты... У меня слов нет! Ты выглядишь... нормально! Как человек! Как живой человек! А не как... не как та, которую мы знали! Что с тобой случилось? Что с тобой сделали? Или кто? — Злой клон, Маш, — пояснил Игорь. — Вика думала, что создаст вторую себя, чтобы справляться с работой, но клон наделал столько говна, что Вика думает, что ей от этого не отмыться. Ну не умею я ни хера объяснять нормально, как-то так. Какое-то нейронное программирование, видимо, пошло не так, вот клон и ебанулся. — Маш, я не знаю, что сказать, — тихо произнесла Теплова, и её голос дрогнул. Она смотрела на Карпухину, и в её глазах читалось столько боли, что Маша невольно сделала шаг вперёд. — Я не знаю, сможешь ли ты меня простить. Я не знаю, захочешь ли ты меня видеть. Я не знаю, есть ли у меня право на твоё прощение. Но я хочу, чтобы ты знала: та, кто тебя обижала — не я. Это была не я. Это был кто-то другой. Кто выглядел как я. Кто говорил моим голосом. Но это была не я. Я... я была заперта. Я не могла ничего сделать. Я не могла остановить её. Я не могла защитить тебя. И это... это убивает меня больше всего. — Вика, — Маша подошла к ней и, не спрашивая разрешения, обняла её. Крепко, по-настоящему, как обнимают тех, кого боялись потерять, но не потеряли. — Я верю тебе. Я не знаю, как это работает. Я не знаю, как это возможно. Но я верю. Потому что я вижу тебя сейчас. И я знаю — та, кто стояла напротив меня в кабинете, была не ты. У неё были другие глаза. Холодные. Мёртвые. А у тебя... у тебя живые. И это — главное. — Машенька... — прошептала Теплова, и слёзы наконец-то прорвали плотину. Она плакала — громко, навзрыд, как плачут дети, когда им больно и они не знают, как это объяснить. И Маша держала её, гладила по спине, шептала что-то успокаивающее, и никто в этом зале не смел прервать этот момент. Потому что это было не просто примирение. Это было возвращение к жизни. Той, которую украли. Той, которую нужно было вернуть. — Шынгыс, — выдохнула Анна Трофимова, вытирая глаза краем рукава. — Я такого даже в девятнадцатом веке не видела. А уж там, знаете ли, всякого хватало. И спиритические сеансы, и вызывание духов, и даже один граф, который пытался создать гомункула в подвале своего замка. Но чтобы клон... чтобы такой... Я не знаю, что и думать. — Ань, а я тебе попроще скажу: тут думалки особо не надо, — приобнял её Толян. — Игорёк нам объяснит сейчас, насколько умеет, наверное. Да ведь, Игорёк? — Ща, — Игорь секунду подумал, после чего продолжил: — Ань, Вика сама говорит, что хотела создать идеальную версию себя. Только что-то, видимо, пошло не так, и эта идеальная версия ебанулась и стала вести себя как клон Лосяша из «Смешариков». И хрен ведь перепрограммируешь. Вика, а почему ты не додумалась пойти к какому-нибудь знахарю или не нашла контрзаклинание, чтобы эта Анти-Вика унялась? Теплова подняла на него заплаканные глаза. В них были благодарность и что-то ещё, похожее на удивление. Удивление от того, что он не отворачивается. Что не кричит. Что не обвиняет. Что просто спрашивает. — Я пыталась, Игорь, — сказала она тихо. — Я пыталась много раз. Но каждый раз, когда я приближалась к кому-то, кто мог мне помочь, клон... она чувствовала это. И блокировала. Она была сильнее. У неё была вся моя тёмная сторона — вся моя злость, вся моя обида, вся моя ненависть. А у меня оставалась только слабость. И страх. И одиночество. Я не могла победить её. Я не знала как. Я думала, что умру в этой темнице. Что никогда не выберусь. А потом... потом вы появились. Вы все. И что-то сдвинулось. Я не знаю, что именно. Может быть, ваша вера. Может быть, ваша любовь. Может быть, просто надежда. Которая была сильнее её тьмы. — Да, я понимаю, Вик, тебе удивительно, что я на тебя сейчас не ору, не крою тебя матом, не угрожаю оружием, — произнёс Игорь. — Да, я всего лишь сраный игровой блогер, музыкант, но понимаю, что оригинальную тебя от клона никто не мог отличить даже в Минюсте. Выходит, на хуй все слали твоего клона. И насчёт Алёны... Я не обижен. Даже благодарен твоему клону за то, что он зарезал её. У меня теперь есть Полина. И она, в отличие от Алёны, не пластмассовая актриска, а настоящий человечек. Кстати... Радаев достал из рюкзака второй экземпляр «Моей любимой мымры» в четвёртой редакции и протянул книгу Тепловой. Книга была в красочной суперобложке, и золотые буквы поблёскивали в свете ламп и привлекали внимание. На первой странице он написал: «Вике с надеждой, что эта книга поможет ей вспомнить, кто она на самом деле. И что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет. Твой Игорь». — Моя редакция бестселлера Алисы Матвеевой, который сейчас планируется к выпуску под эгидой ипинбасского издательства «Акула пера», — объявил Игорь. — Это тебе, Вика. А того, кто тебе впаривал те книги по оккультизму и прочему, я лично, блядь, найду и покараю. Я его сдам в полицию. Вик, только скажи, в каком районе Ипинбаса ты живёшь? — Я живу в Советском районе, на улице Станционной, — ответила Теплова, принимая книгу дрожащими руками. — Дом семнадцать, квартира сорок пять. — Так ты моя соседка, Вик, я в сорок восьмой, — с улыбкой ответил Игорь. — Если сможешь восстановить в полиции перед Амираном Вахтанговичем Руставели и Виталей Боковым внешность того торгаша с книгами и прочей оккультной хернёй, мы его, суку, поймаем. Пойдём.

***

Примерно через час Игорь и Теплова были в отделе МВД по Советскому району Ипинбаса. Усатый грузин Амиран Руставели, увидев Радаева, приподнялся в кресле. Он был в форме, но его галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки была расстёгнута — рабочий день уже подходил к концу, и он не ожидал гостей. На столе перед ним стояла кружка с чаем и лежала папка с бумагами — теми самыми, которые он собирал по делу Тепловой. Он устал, и это было видно: под глазами грузина залегли тени, на щеке красовалась свежая царапина, будто он брился наспех. Но в его взгляде, когда он увидел Игоря, мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. Он помнил Игоря ещё по 2021-му — тогда Радаев приносил ему координаты позиций противника, и Руставели, глядя на этого молодого, но уже серьёзного не по годам парня, думал: «Вот бы моему сыну такого друга». Сын, к сожалению, вырос другим — уехал в Москву, занялся бизнесом, забыл про отца. А Игорь — не забыл. И за это Руставели его уважал. — Генацвале... Щито такое, дарагой? — спросил майор. — Батонэ Руставели, гамарджоба, — поздоровался Игорь. — Тут вот Виктория Теплова показания дать хочет, в смысле, помощи попросить. Насчёт того, кто продал ей книги по оккультизму. Того самого, кто надоумил её создать клона. Мы хотим найти этого человека. Потому что, если мы его не найдём — он продолжит. Будет продавать такие книги другим. Другие будут создавать клонов. И всё повторится. Снова. С другими людьми. С другими жертвами. Из-за клона Вики пострадала Алёна Романенко, моя... бывшая подруга. Клон её мало того, что против меня настраивал, так ещё и зарезал. Хотя на последнее мне по барабану, она всё равно меня не любила. Руставели перевёл взгляд на Теплову, и в его глазах мелькнуло удивление. Он видел её на допросе — другую, надменную, холодную, с пустыми глазами. А сейчас перед ним сидела женщина, которая выглядела так, будто только что вышла из ада — и принесла этот ад с собой. Но в её глазах не было пустоты. Была боль. Было раскаяние. Была надежда. И Амиран Вахтангович, повидавший на своём веку многое, вдруг понял: она не врёт. Эту женщину нельзя было не узнать. — Садитесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на стулья напротив. — Рассказывайте. Я слушаю. И постарайтесь ничего не упустить. Каждая деталь может быть важна. Даже та, которая кажется вам незначительной. — Амиран Вахтангович, что у вас тут? — подал голос кудрявый сержант Виталий Павлович Боков, выглядывая из-за монитора, на котором что-то быстро печатал. — Что-то серьёзное? — Да тут, бичо, целая мистика, слющай! — отозвался Руставели. — Игорь Сергеевич вон заявляет, что Виктория неудачно сделала клона, и он как с цепи сорвался, начал, извиняюсь за выражение, хуёвничать. — Вик, я выйду. Если что, потом мне опиши того торгаша словами, я попробую зарисовать, — шепнул Тепловой Игорь. — Напиши мне. И спасибо, что ценишь мои обзоры. Мне Маша Карпухина рассказала, что ты настоящая очень любишь мой контент. Он вышел в коридор, оставив Теплову наедине с майором. Прислонился к стене, достал телефон, но смотреть в него не стал. Вместо этого он закрыл глаза и просто слушал — как за дверью Вика рассказывает о том, что с ней случилось. Её голос был тихим, прерывистым, но в нём не было лжи. Игорь знал это — он научился слышать правду. За годы на YouTube, за годы общения с разными людьми, за годы, когда его обманывали, предавали, использовали. Он знал, как звучит ложь. И знал, как звучит правда. Сейчас он слышал правду. И от этого на душе становилось легче. Не потому, что всё было хорошо. А потому, что можно было двигаться дальше. Не оглядываясь. Не боясь. Просто жить. За дверью послышались шаги, и Игорь открыл глаза. Из кабинета вышла Вика с красными глазами, но с прямой спиной. В руках она держала лист бумаги, на котором что-то было написано размашистым, нервным почерком, с нажимом, прорывающим бумагу. — Игорь, — сказала она, — я описала его. Внешность, голос, привычки. Я вспомнила, где мы встретились. Это было на рынке, в павильоне с эзотерикой. Он сидел за столиком, читал какую-то старую книгу, и на меня посмотрел так, будто знал, что я приду. Он сказал: «Я ждал тебя, Виктория. Ты готова стать сильной. Ты готова изменить свою жизнь. Я помогу тебе. За небольшую плату». И я... я купилась. Как дура. Как последняя дура. — Не вини себя, Вик, — Игорь положил руку ей на плечо. — Такое могло случиться с каждым. Ты просто хотела быть лучше. Сильнее. Счастливее. В этом нет ничего плохого. Плохо, что нашёлся тот, кто этим воспользовался. Но мы его найдём. Обещаю. — Ты правда думаешь, что мы его найдём? — тихо спросила Теплова, поднимая на него глаза. — Правда, — твёрдо сказал Игорь. — Потому что, если мы не найдём его, он продолжит. А мы не можем этого допустить. Ни я, ни ты, ни Амиран Вахтангович, ни кто-либо ещё. Мы должны остановить его. Чтобы никто больше не пострадал. Чтобы никто больше не создавал клонов, которые разрушают жизни. Чтобы никто больше не чувствовал себя так, как чувствовала себя ты. Запертой. Одинокой. Беспомощной. Вдруг Радаева осенило: — Сука, а я, кажется, знаю, про какой павильон с эзотерикой ты говоришь! Это на Центральном рынке павильон А12 был здесь. Ты здесь с 2021, видимо, а я помню, мне наши во время той операции кидали разные координаты, которые легко гуглились, поэтому и вспомнилось. Там даже вывеска англоязычная со словом MAGIC и всякими завитушками. Игорь достал телефон и послал Андрею Захарову голосовое сообщение: — Андрюх, поднимай бывших БЗНовцев, надо облаву на павильон А12 на Центральном рынке. Это, если что, Воронцовская, 18, по первому этажу левый сектор. Если увидите какого-то хера в рясе или балахоне, это тот хер, который Вике впаривал оккультные штуки. Выясните имя, фамилию, кто такой, и к нам, а мы его уже сдадим майору Руставели и сержанту Бокову. Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Потом посмотрел на Вику и увидел, как в её глазах загорается что-то, чего не было ещё несколько минут назад. Надежда. Та самая, которую она, наверное, уже похоронила. Та самая, без которой невозможно жить. — Всё будет хорошо, Вик, — сказал он. — Не сразу. Не за один день. Но будет. Этому оккультному подонку пиздец.

***

Через час Игорь и Вика уже шли по Центральному рынку. Это был лабиринт из павильонов, прилавков, стеллажей и бесконечных рядов, где торговали всем — от свежих фруктов до старых книг, от домашнего текстиля до странных амулетов, которые, как уверяли продавцы, «приносят удачу». Воздух здесь был густым, тяжёлым — смесь запахов специй, кофе, старой бумаги и чего-то ещё, неуловимого, что напоминало о чём-то далёком, почти забытом. Может быть, о детстве. Может быть, о другой жизни. Игорь шёл впереди, внимательно оглядываясь по сторонам. Вика держалась позади, на полшага, и в её глазах была такая смесь надежды и страха, что Радаев невольно замедлял шаг, чтобы она не отставала. Он знал, что для неё этот поход — не просто поиск. Это экзамен. Это проверка на то, сможет ли она встретиться с прошлым лицом к лицу. И не сломаться. — Вон тот павильон, — тихо сказала Вика, указывая на угол левого сектора. — А12. Я помню эту вывеску. Она светилась в темноте. Фиолетовым. Я тогда подумала: «Как красиво». А теперь... теперь она мне кажется могильной. Игорь присмотрелся. Павильон был небольшим, заставленным стеллажами с книгами, статуэтками, картами Таро и прочей эзотерической атрибутикой. Над входом висела вывеска с надписью «MAGIC» и стилизованным изображением пентаграммы. Но не обычной — пятиконечная звезда была вписана в круг, и на ней красовалась красная звезда с серпом и молотом. Игорь такого раньше не видел. — Это что ещё за херня? — шепнул он Вике. — Красная звезда? Серп и молот? Он что, советскую магию практикует? Или это такой прикол? — Не знаю, — так же тихо ответила Теплова. — Но я запомнила этот знак. Он был на всех его книгах. На каждой. Как клеймо. Как печать. Я думала, это просто символ. А теперь... теперь я понимаю, что это было что-то другое. Что-то более глубокое. Они спрятались за углом, откуда был виден павильон, но сами оставались в тени. Игорь достал телефон, сделал несколько фотографий вывески и витрины, потом убрал его в карман. — Ждём, — сказал он. — Андрей обещал прислать людей. Сказал, что двое бывших БЗНовцев уже в пути. Один — Степан Пчёлкин, снайпер, помнишь? А второй — Илья Воронов, связист. Оба из той же роты, что Олька Прыгунова была. Надёжные ребята. Если он здесь, они его возьмут. Вика кивнула, не отрывая взгляда от павильона. Её дыхание было частым, поверхностным — она боялась. Боялась, что незнакомец узнает её. Боялась, что он снова начнёт говорить теми сладкими, манящими словами, которые когда-то заставили её поверить, что она может стать лучше. Боялась, что снова поддастся. Даже сейчас, после всего, что случилось. Потому что страх — он не уходит. Он живёт внутри. И ждёт своего часа. — Смотри, — вдруг прошептал Игорь, дёргая её за рукав. — Он вышел. Из глубины павильона появилась фигура в длинной тёмной рясе, подпоясанной верёвкой. Человек был невысоким, худым, с длинными седыми волосами, падающими на плечи, и остроконечной бородкой. Он двигался бесшумно, как тень, и его руки, бледные, почти прозрачные, перебирали что-то на стеллаже. Он напоминал персонажа старых готических романов — таинственного, опасного, непредсказуемого. Но в его глазах, когда он повернулся к выходу, Игорь увидел нечто другое. Не тайну. Не силу. А пустоту. Такую же, как у клона Тепловой. Холодную. Мёртвую. Беспощадную. — Это он, — выдохнула Вика, и её голос дрожал. — Тот самый. Я узнала его походку. И эти руки... Я помню эти руки. Они протягивали мне книгу. И я взяла. Как дура. — Тихо, — Игорь прижал палец к губам. — Смотри. Незнакомец подошёл к стеллажу у входа и взял в руки книгу в чёрном переплёте. На обложке была та же пентаграмма — пятиконечная звезда, вписанная в круг, с красной звездой и серпом и молотом в центре. Он держал её так, будто это была святыня. Будто от неё зависела его жизнь. Или чья-то смерть. Вдруг раздался пронзительный свисток, похожий на судейский, и из-за угла выскочили двое мужчин в гражданской одежде, но с выправкой военных. Один — коренастый, с короткой стрижкой и шрамом на щеке, второй — высокий, худощавый, с пронзительными голубыми глазами. Они двигались слаженно, как машина — видно было, что не раз бывали в таких переделках. Первый схватил незнакомца за руку, вырывая книгу, второй — за плечи, заламывая их за спину. Незнакомец даже не успел вскрикнуть, только тихо охнул, когда его прижали лицом к стеллажу. — Степан Пчёлкин, — представился коренастый, показывая удостоверение. — Бывший старшина отряда БЗН. А это Илья Воронов. Мы имеем право производить задержание по запросу МВД. Вы задержаны по подозрению в распространении оккультной литературы, содержащей инструкции по созданию биологических копий человека — клонов. Ваши действия нанесли вред психическому здоровью гражданки Тепловой Виктории Ильиничны, а также стали косвенной причиной смерти гражданки Романенко Алёны Дмитриевны. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. — Попался, урод! — восхищённо шепнул Игорь Тепловой. — Я знал, что они сработают быстро! Незнакомец не сопротивлялся. Он только поднял голову и посмотрел прямо на то место, где прятались Игорь и Вика. И улыбнулся. Той самой улыбкой — сладкой, манящей, пугающей. И Вика почувствовала, как внутри неё всё оборвалось. Он знал. Он всегда знал, что они здесь. — Игорь, слушай, — вдруг сказала Теплова. — Я поняла. Я поняла, зачем ему нужен был клон. Не для того, чтобы я стала сильнее. Не для того, чтобы помочь мне. А для того, чтобы... чтобы создать двойника, который уничтожит всех, кто мне дорог. А потом... а потом уничтожит и меня. И займёт моё место. Он не хотел, чтобы я была счастлива. Он хотел, чтобы я страдала. Потому что мои страдания... они питали его. Как тот жук в голове Алёны. Он такой же. Паразит. Который живёт за счёт чужой боли. Он привил Алёне лесбийский ген, которого у неё не было никогда. Игорь смотрел на неё, и в его глазах было не удивление, а понимание. Он знал. Он всегда знал, что за этим стоит не просто глупость, а злой умысел. Что кто-то использовал Вику, как использовал Алёну, как использовал многих. И этот кто-то — вот он, стоит в нескольких метрах, прижатый к стеллажу, и улыбается. Потому что даже сейчас, даже пойманный, он чувствует свою власть. Или думает, что чувствует. — Ты права, Вик, — тихо сказал Игорь, сжимая её руку. — Ты абсолютно права. Но теперь ему конец. Потому что мы не позволим ему больше причинять боль. Ни тебе. Ни кому-либо ещё. Этот ублюдок ответит за Алёну, даже несмотря на то, что она для меня даже стриптиз не могла станцевать. И за тебя, и за страдания Маши, Полины, Лизы, других девушек в Минюсте. Степан и Илья, не обращая внимания на улыбку задержанного, защёлкнули на его запястьях наручники и повели его к выходу. Незнакомец не сопротивлялся: он шёл спокойно, даже гордо, как будто не его только что взяли, а он сам пришёл сдаваться. И в этой гордости было что-то от безумия. Или от уверенности, что это не конец. Что он вернётся. Или что кто-то вернётся за ним. Игорь и Вика вышли из укрытия. Теплова смотрела вслед удаляющейся фигуре в рясе, и её глаза были сухими. Она больше не плакала. Потому что поняла: слёзы — это то, чем он питается. И она не даст ему больше ни капли. — Всё, — сказала она твёрдо. — Конец. Я больше не боюсь. Я больше не дам ему власти надо мной. Я больше не буду жертвой. — Молодец, — Игорь обнял её за плечи. — А теперь пошли. Нас ждут. И у нас есть ещё куча дел. Нужно разобраться с документами, нужно дать показания, нужно... просто жить дальше. Без оглядки на прошлое. Без страха перед будущим. Просто жить. Они пошли к выходу с рынка, и солнце, пробивающееся сквозь мутные стёкла крыши, падало на их плечи тёплым, живым светом. И в этом свете было обещание того, что всё будет хорошо.