Сказки нового Безбашмака

— Что такое, Игорь? — спросил Андрей Захаров, отставляя в сторону кружку с недопитым чаем. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога. Андрей давно знал Игоря — достаточно давно, чтобы понимать: если Радаев пришёл с таким лицом, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее. Он видел это выражение однажды — в 2021-м, перед самым штурмом, когда Игорь понял, что они идут на смертельный риск, и назад дороги нет. Тогда он тоже так смотрел — спокойно, холодно, но где-то в глубине глаз тлел огонь, который мог в любой момент вспыхнуть пожаром. И сейчас этот огонь был. Может быть, даже сильнее, чем тогда. Андрей перевёл взгляд на Полину, которая стояла рядом с Игорем, прижимаясь к его плечу. Её лицо было бледным, но спокойным — как у человека, который принял решение и готов за него бороться. И это спокойствие, эта тихая уверенность передавались и Андрею. Что бы ни случилось, они справятся. Они всегда справлялись. — У тебя какое-то серьёзное лицо. Что-то с Тепловой? Или с Алёной? Ты выглядишь так, будто только что потерял что-то очень важное. Или кого-то. — Алёна для меня мертва, — объявил Игорь. Голос его звучал глухо, как из-под земли. Он стоял посередине зала, и свет ламп падал на него сверху, делая его похожим на героя старых нуарных фильмов — таких же сломленных, таких же уставших, таких же одиноких, даже в окружении друзей. — Она повелась на Теплуху и сливала ей наши планы. Ты представляешь, Андрюх? Та, в которую я верил, к фильму с которой в девятнадцатом году музыку писал, та, которая на моей пасте в двадцатом рисовала сердечко кетчупом... Она повелась на игры Тепловой. У них в переписке был целый виртуальный секс, мало того! В подробностях... Всякие «я медленно снимаю с себя блузку» и прочие. Пиздец... В зале повисла тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, её можно было резать ножом. Лариса, сидевшая в углу с чашкой остывшего кофе, замерла, не донеся её до губ. Алиса, которая что-то быстро печатала в телефоне, подняла голову и посмотрела на Игоря с выражением, в котором смешались удивление и горечь. Макс, сидевший за столиком с гитарой на коленях, перестал перебирать струны — звук оборвался, как оборванная жизнь. Аня Лебедева, которая до этого шепталась о чём-то с Ильёй, замолчала на полуслове, и её лицо стало белым, как бумага. Илья Громов, который всегда казался невозмутимым, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Егор Пузырёв отодвинул синтезатор и встал, готовый к действию, хотя не знал, к какому именно. Кирилл Смирнов, всегда спокойный и рассудительный, отложил барабанные палочки и просто смотрел на Игоря и Полину, и в его взгляде была та тихая, молчаливая поддержка, которая иногда важнее любых слов. Даже Андрей, который думал, что его уже ничем не удивить после 2021 года, почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он вспомнил Алёну в те дни, когда они только приехали в Безбашмак — весёлую, жизнерадостную, с горящими глазами. И не мог поверить, что она способна на такое. Но Игорь не врал. Игорь никогда не врал. И это было самым страшным. — Я это видела, — вдруг сказала Лариса дрожащим голосом. Она поставила чашку на стол, и кофе расплескался, оставляя тёмное пятно на скатерти, похожее на кляксу, которую невозможно оттереть. — Я свистнула её телефон, когда искала улики в её отсутствие. Думала, там будут только её личные данные. А нашла переписку с Алёной. Игорь, я не знала, что сказать тебе. Я думала, может быть, это ошибка. Что я неправильно поняла. Что это чья-то глупая шутка. Но потом я увидела даты. И поняла: это не шутка. Это было всерьёз. И продолжалось эти три дня. Пока ты спал рядом с ней, она писала Тепловой, что ты... скучный. Что ты не понимаешь её. Что ты не ценишь её. Что ты — просто ступенька. Я не знала, как тебе это сказать. Боялась, что ты мне не поверишь. Или что это сломает тебя. А сейчас... сейчас я понимаю, что молчала зря. Прости меня. Я должна была сказать раньше. Но я струсила. Как и многие здесь. Потому что боялись, что ты не выдержишь. А ты — выдержал. Ты всегда выдерживаешь. — Ошибкой был факт рождения Романенко, — вставила Полина, не переставая наглаживать ещё не переставшего рыдать Игоря. Её голос звучал твёрдо, но в нём слышалась нежность — та особенная, которая бывает, когда человек говорит с тем, кому доверяет больше, чем себе. Она гладила его по голове, перебирала волосы, и в каждом её движении было столько заботы, что Андрей, смотревший на них, вдруг подумал: «Вот оно. Вот что значит — быть рядом. Не на словах, а на деле. Не когда хорошо, а когда больно». — Игорюш, ты не виноват. Ты верил в неё. Ты любил её. А она... она просто не умеет любить. Она умеет только изображать. Играть роль. Сначала — твоей подруги. Потом — жертвы. А теперь — предательницы. Это всё, на что она способна. Но ты — не она. Ты другой. Ты настоящий. И ты заслуживаешь настоящей любви. Не фальшивки. Не спектакля. А настоящей. Как та, которую я тебе предлагаю. Если ты, конечно, готов её принять. Со всеми моими трещинами, со всеми моими страхами, со всей моей... музыкой. — В общем, я решил так: ну её на хуй, эту Шлюханенко, — отрезал Игорь, и в его голосе прозвучала та самая решимость, которую все знали по 2021-му. Решимость человека, который прошёл через огонь и воду и знает, что выживет — даже если сейчас кажется, что это не так. — Андрюх, шот «Ипинбасского светлого». Ноль-три. Кстати... Радаев извлёк из рюкзака несколько снимков, которые распечатывал в копировальном центре. Фотографии были ещё тёплыми — он держал их в руках, и они пахли типографской краской и чем-то ещё, неуловимым, что напоминало ему о вчерашнем дне, когда он и Полина гуляли по набережной, смеялись, дурачились, и он ловил себя на мысли, что давно не чувствовал себя таким живым. На одной из фотографий Полина стояла на парапете, раскинув руки, и ветер развевал её волосы. На другой — она сидела на скамейке, прижимая к себе гитару, и улыбалась так, будто только что выиграла в лотерею. На третьей — они были вместе, и Игорь обнимал её за плечи, и оба смотрели в камеру с таким выражением, будто знали что-то, чего не знали другие. — Это фотосет, который я Полине делал вчера. Пока с Дашей гуляли, распечатал. И я понял, что Полина — мой маяк в этом пиздеце. Моя рок-дива, моя муза. Когда я эти фотки печатал и подписывал, у меня возникла одна хитрая идея. Я читал про Теплову, что она любит оккультщину всякую. Так вот, я расписал это бывшей Викиной коллеге по сцене из театра «Зонтик», Дине Балакиной, и она через пятнадцать минут мне отписалась, что уже кое-что сделала дистанционно. Денег не потребовала. Она разбирается в таких штуках. И вот, у меня есть отчёт о последствиях. Она наговорила и написала. Игорь открыл переписку с Диной Балакиной и включил голосовое сообщение. Из динамика полился голос — низкий, спокойный, чуть картавый, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с тем, что не поддаётся объяснению. Дина была из тех, кто верит, что мир не ограничивается тем, что мы можем увидеть и потрогать. И эта вера, помноженная на многолетнюю практику, делала её слова убедительными даже для скептиков. Андрей, который всегда относился к «магии» с лёгкой иронией, вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от того, что в голосе Дины было что-то такое, что заставляло слушать и верить, даже если ты не хотел верить. — В общем, я провела обряд, — вещала Дина. — И состоит он, говоря умным языком, из трёх этапов. Первый — выявление ауры. Второй — проникновение под корку души и нахождение демона. Третий — уничтожение. Я попробовала там почистить по фотографии, и вроде бы что-то получилось. Но я увидела, что где-то в корешке сидит огромный жук... Через несколько минут что-то произойдёт. Это удивит и тебя, и твоих друзей. Я не знаю, во что вы верите, Игорь. Я не знаю, считаете ли вы всё это ерундой. Но я видела многое. И я знаю: то, что не поддаётся логике, не перестаёт от этого существовать. Просто мы не умеем это объяснить. Пока не умеем. В комнате вспыхнул, потух и снова загорелся свет. Лампы моргнули несколько раз, как будто что-то пробежало по проводам — невидимое, но ощутимое. Кто-то ахнул. Кто-то перекрестился — по старой памяти, хотя никто в этом зале не был особенно религиозным. Аня Лебедева, которая выросла в семье старообрядцев и в детстве каждое воскресенье ходила в церковь, прошептала: «Господи, помилуй». Илья Громов, который всегда смеялся над «поповщиной», вдруг замолчал и побледнел. Егор Пузырёв, который обычно отпускал шуточки по любому поводу, стоял с открытым ртом и не мог вымолвить ни слова. Раздались шаги — тяжёлые, уверенные, как у людей, которые знают, куда идут и зачем. На пороге помещения показались Быстыкханов, охранник Минюста Стёпа Катушкин и администраторша Наташа Крючкова. Они стояли в дверях, и их лица были бледными, как у людей, которые только что видели что-то, что не вписывается в их представление о мире. Быстыкханов держал в руке какой-то свёрток — чёрный, блестящий, похожий на свёрнутую в несколько раз клеёнку. Стёпа, здоровенный мужик с руками, которые могли согнуть кочергу, стоял, опираясь на стену, и его колени дрожали. Наташа, маленькая, юркая, с вечно встрёпанными волосами, прижимала к груди сумочку и смотрела куда-то в пол, как будто боялась поднять глаза. — Игорь! Игорь! — обрадовавшись, кинулась на шею Радаеву Наташа. Она обняла его так крепко, как будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как всё странное, что происходило сегодня. — Мы задержали Теплову на Ложкинском мосту, на подъезде к вокзалу Ипинбас-Главный. У неё выпал нож. А там кровь твоей Алёны. Она пыталась сбежать, Игорь. Собрала чемодан, купила билет на поезд, думала, что уйдёт от ответа. Но мы её нашли. Стёпа её увидел первым — он как раз патрулировал мост, и она шла прямо на него, не глядя по сторонам. Как будто в трансе. Или как будто её кто-то вёл. — Не надо употреблять имя этой ичинбэ в такой коннотации! — отрезал Игорь, отхлебнув пиво из кружки, поставленной Андреем. Пиво было горьким, холодным, и эта горечь сейчас казалась ему самой правдивой вещью в мире. — Она повелась на игры Тепловой, так что она не моя. Так что насрать. Спасибо Теплухе, блядь, за то, что она убила эту предательницу. И, видимо, за то, что та сама слилась в последний момент. Опа... Игорь обратил внимание на уведомление от Telegram-канала «Инцидент Ипинбас». Он открыл его и начал читать вслух. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость — такая, когда уже нет сил ни на что, кроме констатации фактов. — Пишут: «Задержана опасная преступница Виктория Теплова», — начал Игорь. — Далее: «Бывшая начальница процессуального отдела Министерства юстиции Ипинбасской области задержана сегодня вечером при попытке скрыться с места преступления. При ней обнаружен нож со следами крови. По предварительным данным, жертвой нападения стала актриса Алёна Романенко, находящаяся в настоящее время в реанимации в тяжёлом состоянии. Теплова подозревается также в шантаже, домогательствах к подчинённым и ряде других преступлений. Расследование продолжается». Про Алёну пишут, что в её телефоне нашли переписку с Теплухой, где та меня обсирала, кидала ей свои интимные фотки... И последнее сообщение: «Вика, прости, но я больше не могу»... Теплуха такая: «Что?». И там дальше... «Я не хочу предавать Игоря». Вот за это эта мразь её и пырнула! Но я Шлюханенко прощать не буду. Пусть, как я и сказал при Даше Семёновой, подыхает. — Игорёк... Что ты такое говоришь? — раздался за спиной Быстыкханова голос Алёны. Она стояла в дверях, бледная, с перевязанной рукой, в какой-то чужой, слишком большой куртке, накинутой на плечи. Её глаза были красными, опухшими — она плакала, и плакала долго, судя по следам на щеках. — Вика... контролировала мой разум... Через магию. Она заставляла меня писать ей комплименты и прочее, играть в виртуальный секс... И сливать планы... Я не хотела, Игорь. Клянусь. Она говорила, что, если я не буду подчиняться, она убьёт тебя. Или меня. Или всех. Я испугалась. Я не знала, что делать. Мне казалось, что выхода нет. А потом... потом я поняла, что не могу больше. Что лучше умереть, чем жить так. И написала ей это сообщение. А она... она пришла с ножом... — Аман Тимурович, уберите эту шлюху на хрен отсюда, — холодно произнёс Игорь. Он не смотрел на Алёну — он смотрел в стену, на плакат с каким-то старым фильмом, который висел там уже много лет. На плакате была изображена женщина в длинном платье, стоящая на краю обрыва, и надпись гласила: «Иногда, чтобы обрести свободу, нужно упасть». Игорь смотрел на эту женщину и думал о том, что он уже упал. И теперь — только вверх. — У меня теперь есть Полина Лесная, которая с сегодняшнего дня не является сотрудницей вашего ведомства. Процессуальный отдел проклят. Я знаю не понаслышке. Если бы Романенко пришла к вам, Теплова бы промыла ей мозги. Он замолчал, тяжело дыша. Полина молчала, но её рука, лежащая на его плече, говорила больше, чем любые слова. Она сжимала его плечо — не сильно, но уверенно, как будто хотела сказать: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один». Игорь чувствовал это тепло, эту поддержку, и от этого боль становилась чуть меньше. Не исчезала — она вросла в него, стала частью его, как шрам, который никогда не заживёт до конца. Но он мог с ней жить. Теперь мог. Потому что знал: рядом есть тот, кто не предаст. Кто не продаст. Кто будет с ним — не за деньги, не за власть, не за страх. А просто — потому что выбрал. Потому что любит. — Игорь, — тихо сказала Алёна, делая шаг вперёд, но Быстыкханов твёрдо взял её за локоть, останавливая. — Игорь, пожалуйста... Я не хотела... Она заставила меня... У неё были какие-то... какие-то способности... Она говорила, что если я не буду ей подчиняться, она убьёт тебя... Или меня... Или всех... Я испугалась... Я... — ...стала такой же шлюхой, как Теплуха, с паразитом в голове, — закончил за Романенко Череп. — Я знаю про подобные штуки. Игорёк, рассказать? Это похоже на то аниме, обзор которого ты снимал. Помнишь, там был персонаж, в которого вселился демон, и он делал ужасные вещи, а потом оказалось, что демона можно изгнать, но человек всё равно остаётся с памятью о том, что сделал. И эта память — хуже любого наказания. — Валяй, Макс, — кивнул Игорь. — В общем, тот жук, про которого Дина говорит... Это пожиратель душ. Из жука потом вылупится что-то другое, её истинная сущность. Её сущность — крыса. Потому что она питается страхом и размножается в темноте. Теплова была не просто злой — она была одержимой. Этот жук сидел в ней с самого детства, наверное. Или вселился, когда она решила, что власть — это единственное, что имеет значение. И он питался её страхами — страхом одиночества, страхом быть никому не нужной, страхом, что её бросят. И чем больше она боялась, тем сильнее становился жук. И тем больше она причиняла боли другим. Замкнутый круг. Из которого она не могла вырваться. Потому что не знала, как. И не хотела знать. Ей было удобно с ним. Он давал ей силу. Или иллюзию силы. А когда иллюзия рухнула — жук сдох. И она осталась одна. Со своим страхом. Который теперь уже некому было пожирать. — Истинная сущность Тепловой — крыса, — повторил Игорь, и в его голосе не было злорадства. Была только усталость. — Крыса, которая пожирает сама себя. И всех, кто рядом. Но теперь её клетка открыта. И она может бежать. Куда угодно. Но, думаю, она никуда не побежит. Потому что крысы, которые долго жили в клетке, боятся свободы. Она для них страшнее, чем любая опасность. Они предпочитают знакомую темноту незнакомому свету. Эта шваль хотела передать крысу Романенко. Хотя у неё и так внутри уже сидит паразит. — Игорь, — Алёна сделала ещё один шаг, и Быстыкханов, вздохнув, отпустил её локоть. — Я знаю, что ты меня не простишь. Я знаю, что я сделала. Я знаю, что нет оправдания тому, что я... Но я хочу, чтобы ты знал: я любила тебя. По-настоящему. Не так, как Теплова — чтобы использовать. А так, как умею. Может быть, не очень хорошо. Может быть, не так, как надо. Но любила. И до сих пор люблю. И если ты когда-нибудь... если ты захочешь... я буду ждать. Всегда. Сколько понадобится. Потому что ты — лучшее, что было в моей жизни. И я не хочу терять это. Даже если уже потеряла. — УЁБЫВАЙ НА ХУЙ ОТСЮДА, СУКА! — заорал Игорь. Его голос сорвался, и в этом крике было всё — и боль, и ярость, и отчаяние, и надежда, что она наконец-то уйдёт и оставит его в покое. — Ты для меня даже стриптиз не станцевала, а говоришь про какую-то любовь! Ты думаешь, я поверю в этот пиздёж? Особенно после того, как ты повелась на игры Теплухи? Зачем мне та, которая даже раздеться для меня не может? На кой хер? Ты такая же крыса, как она! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, РОМАНЕНКО! — Игорь... — Я люблю ПОЛИНУ ЛЕСНУЮ! — закричал Игорь, наконец глянув в глаза Алёне. — Её, а не тебя! Ты для меня даже станцевать стриптиз не можешь! А Полина даже стрип-пластикой владеет лучше тебя! Она искренняя, никогда не врёт, не манипулирует! Она может дать мне то, чего никогда не дадут ни ты, ни тебе подобные шлюхи! Полыхнула вспышка зелёного света — яркая, неестественная, такая, что все на мгновение зажмурились. Прозвучал аккорд арфы — откуда-то сверху, как будто кто-то невидимый ударил по струнам. В голове Алёны открылось отверстие — прямо в воздухе, без крови, без боли, просто — разрыв в реальности, и из него выпал странный жук. Он был размером с большую монету, блестящий, с зелёным отливом, и его лапки дёргались в воздухе, как будто он пытался уцепиться за что-то, что уже исчезло. Он упал на пол и замер. Потом дёрнулся ещё раз. И затих навсегда. — Шынгыс... А теперь что? — спросила Анна Трофимова, которая смотрела на всё это с выражением лица, в котором смешались ужас и любопытство. Она видела многое за всю свою жизнь — и войны, и революции, и смерти, — но такого не видела никогда. И не была уверена, что хочет видеть ещё. — Чтобы вернуть часть души, забранную паразитом, нужно его уничтожить, — пояснил Игорь. — Сейчас я его развоплощу, хотя Романенко это не поможет. Андрюх, заведи All About Us «татушек». Внимание... Андрей Захаров, не задавая лишних вопросов, подошёл к пульту и включил песню. Из динамиков полилась знакомая, щемящая мелодия — та самая, которую Полина слушала в детстве, когда впервые увидела клип «Тату» и подумала, что эта музыка — про неё. Про то, что она чувствует, но не может назвать. Про то, что ищет, но не может найти. И сейчас, под эту музыку, которая когда-то перевернула её жизнь, она смотрела на Игоря, который стоял над жуком и произносил какие-то странные слова на языке, которого она не понимала, и чувствовала, что всё встаёт на свои места. Что этот момент — не случайность, не совпадение, а часть чего-то большего. Часть её судьбы. Или их общей. Радаев произнёс какую-то фразу на безбашмакском языке — на том самом диалекте, который он учил, когда готовился к операции 2021 года, думая, что эти слова никогда не пригодятся ему в мирной жизни. Сделал какое-то движение пальцем в воздухе — сложное, неловкое, как будто он не был уверен, что делает правильно, но делал, потому что кто-то должен был это сделать. И из жука обратно в Алёну переметнулось какое-то облако — белое, прозрачное, почти невидимое, но все его увидели. Оно впиталось в её грудь, и Алёна вздрогнула, как от удара током. — Ни хера себе... — выдохнул Стёпа Катушкин, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Я такого раньше не видел. Даже в МВД, где я служил до Минюста, не видел. Только разве что в аниме или мультиках. Я думал, это всё выдумки. А оно, оказывается, взаправду. И жуки эти... и облака... и всё. Вот считай, Игорёк, ты удивил старшего лейтенанта МВД республики. — А я вот не верю в тот пиздёж, который извергает из себя эта ичинбэ, — подняла голову Алиса. Она смотрела на Алёну с холодным презрением, и в её глазах не было ни капли сочувствия. — Если человек любит, он готов на всё. А Романенко даже целоваться с Игорем при нас стеснялась. Да что там, даже стриптиз не станцевала для Игоря. Ты же сам, Игорёк, помнишь, мне жаловался. А теперь, раз у тебя есть Полина, которая, видимо, готова для тебя на всё, я тебя искренне поздравляю, Игорёк. И не плачь, пожалуйста, всё хорошо. Мы тебя любим, Игорь... Очень-очень любим. Ты самый лучший человек, которого я знала. Не расстраивайся, Игорёк, всё наладится… — Алис, спасибо... Мне это было нужно как никогда... — Игорь снова начал плакать. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. Не мог. Не хотел. — Аман Тимурович, спасибо вам... Наташа, Стёпа... Уберите эту суку отсюда. Выкиньте в какую-нибудь мусорку. Поль... Радаев повернул Полину к себе и поцеловал в губы. Поцелуй был долгим, нежным, каким-то отчаянным — как будто он хотел сказать: «Ты — моё спасение. Ты — мой свет. Не уходи. Никогда». Лицо Алёны исказилось. Она смотрела на них, и в её глазах была такая боль, что, казалось, она сейчас упадёт. — Игорь, нет! — закричала она. — Ты же не всерьёз целуешься с ней?! Она же строила из себя лесбиянку, ты забыл?! Ты думаешь, я правда тебя не люблю?! — Если бы ты действительно меня любила, ты бы станцевала для меня стриптиз, — отрезал Игорь, разорвав поцелуй, но не отстраняясь от Полины. — Когда любят, готовы на всё. А ты сливала наши планы Тепловой. Ты меня предала ради этой суки. Ты отправляла ей интимные фотографии, ты писала ей всякие гадости про меня... А теперь говоришь о любви?! Ты даже стриптиз для меня не станцевала! Радаев повернулся к Лесной: — Полиночка, солнышко, я уже заебался орать... Выскажи ей всё, что думаешь, чтобы поставить точку в этом дерьме. И про её предательство, и про стриптиз, и про эту шлюху Теплуху, и про всё... Я люблю тебя, моя рыжуля... Только тебя, понимаешь, Полюсь? Я не отдам тебя никому, даже если мне заплатят! Обосри её как-нибудь, у меня уже оскорбления закончились... Полина медленно повернулась к Алёне. В её глазах не было злости. Было только презрение — холодное, спокойное, как у человека, который смотрит на таракана, заползшего на кухню, и решает, раздавить его или просто выбросить. Она откинула волосы назад и произнесла — медленно, чеканя каждое слово, как приговор: — Слушай сюда, Романенко. Я скажу это один раз, и ты запомнишь это на всю оставшуюся жизнь. Ты — жалкое, ничтожное, пустое место. Ты даже не человек. Ты — функция. Ты — роль, которую ты играешь так плохо, что даже дешёвый театр не взял бы тебя на бис. Ты говоришь, что любила Игоря? Да ты не способна любить! Ты даже раздеться для него не можешь. Ты способна только изображать любовь, когда тебе это выгодно. А когда прижало — ты продалась. Ты продала его, продала себя, продала всё, что у тебя было. И теперь ты стоишь здесь, в этой пижаме, с перевязанной рукой, и ноешь о том, какая ты несчастная. Исчезни, Алёна. И не вздумай больше появляться здесь. Потому что, если я тебя увижу, я не буду кричать. Я не буду скандалить. Я просто подойду и дам тебе пощёчину. Такую, что ты полетишь обратно в Питер. Или в Москву. Или куда тебе ещё захочется. Мне всё равно. Просто, чтобы ты знала: Игорь теперь мой. И я не отдам его ни тебе, ни Тепловой, ни кому бы то ни было. Потому что он — мой человек. А ты —никто. И звать тебя никак. Она замолчала. В комнате повисла тишина — такая, какой не было даже после того, как Игорь объявил о предательстве Алёны. Все смотрели на Полину, и в их глазах читалось уважение. Даже Быстыкханов, который видел многое, кивнул с одобрением. Даже Стёпа, который обычно не лез в чужие разборки, тихонько вздохнул и покачал головой. Алёна стояла, не двигаясь. Её лицо было белым, как мел. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле, как кости. Она развернулась и, шатаясь, пошла к выходу. Наташа и Стёпа молча последовали за ней, поддерживая её под локти. Аман Тимурович задержался на пороге, обвёл взглядом комнату и тихо сказал: — Игорь, ты молодец. Держись. Если что-то понадобится — звони. Я в долгу перед тобой за то, что ты помог нам раскрыть эту... эту заразу. И за Полину не переживай. Если она захочет вернуться — двери открыты. Но я понимаю, если не захочет. Такие, как она, не должны сидеть в кабинетах. Они должны быть на сцене. Или в студии, либо разрывать Интернет своими видео. Он вышел, и дверь за ним закрылась. Игорь выдохнул. Долго, шумно, как будто выпускал из себя весь тот яд, который копился в нём последние дни. Он опустился на диван, и Полина села рядом, прижимаясь к нему плечом. — Всё, — сказал он устало. — Конец. Больше никто не придёт. Ни Теплова, ни Романенко. Только мы. И этот пиздец, который мы должны теперь разгребать. Но это потом. Сейчас — просто посидим. Помолчим. — Игорюш, — тихо спросила Полина, гладя Радаева по голове. Её пальцы перебирали его волосы, успокаивая, возвращая в реальность. — Ты хочешь услышать о том, почему я стала изображать лесбиянку? Я знаю, что обо мне говорили. И я знаю, что ты слышал эти разговоры. И, наверное, у тебя есть вопросы. Ты хочешь их задать? Я отвечу. Честно. Без прикрас. Потому что ты заслуживаешь правды. Игорь поднял на неё глаза. В них была усталость, но была и любовь — та самая, которую он так долго искал и наконец нашёл. — Хочу, — сказал он просто. — Рассказывай. Я слушаю. — Когда мне было десять лет, мне одноклассница скинула ссылку на клип «Я сошла с ума» группы «Тату», — начала Полина. — Я прогрузилась образами Юли Волковой и Лены Катиной и подумала, что они правда лесбиянки. Я тогда была маленькой, глупой, не понимала, что такое шоу-бизнес, что такое постановка, что такое игра. Я думала, что, если они так красиво целуются на экране, то они точно любят друг друга. И я захотела быть такой же. Красивой. Свободной. Не такой, как все. Я начала подражать. Сначала в шутку. Потом — втянулась. Потом — поверила. Мне нравилось, что на меня обращают внимание. Что меня замечают. Что я не серая мышь, не тихая девочка из музыкальной школы, которую никто не видит. Я год ходила тенью за девочкой из параллельного класса, в которую влюбилась, пока Варя, вроде так её звали, не перевелась в другую школу. Где-то в шестнадцать я переехала из Владивостока в Москву. И юбку в клетку носила как дань образам «татушек» из клипа. И ещё… Тот флирт с Мариной Воловской, про который Макс тебе наверняка рассказывал, в 2022 после первого расставания с ним, был экспериментом, попыткой её поддержать после того продюсера Рюмина, игрой... Это была не любовь, Игорюш. Это была попытка быть нужной. Хотя бы кому-то. Хотя бы так. Хотя бы в роли. Я думала: если я буду такой, какой меня хотят видеть — может быть, меня полюбят? Может быть, перестанут бояться? Может быть, наконец-то примут? Я ошибалась. Глупо, по-детски. Но я была уверена, что поступаю правильно. Ведь когда ты ребёнок, тебе кажется, что взрослые всё знают. А потом ты вырастаешь и понимаешь: они тоже ничего не знают. Они просто лучше прячут свою неуверенность. И я прятала. Сначала за косплеем, потом за скандалами, потом за этой дурацкой «розовой» маской. Я думала: если я буду эпатажной, если я буду шокировать, меня заметят. Я не хотела быть серой. Я хотела быть яркой. И не заметила, как яркость стала фальшью. Игорь молчал, но его рука, лежавшая на плече Полины, чуть сжалась — не в упрёк, не в осуждение, а в поддержку. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни тени того презрения, с которым он только что говорил с Алёной. Было только понимание. Потому что он и сам знал, что такое быть не тем, кем ты являешься на самом деле. Он вспомнил свои первые видео на YouTube, когда он пытался копировать Джеймса Рольфа — кривлялся, матерился, делал вид, что он «крутой обзорщик», каким его хотели видеть зрители. А потом понял: зрители чувствуют фальшь. Они не верят тому, кто играет роль. Они верят тому, кто просто — есть. И тогда он начал говорить своим голосом. И канал пошёл в гору. Не потому, что он стал круче, а потому, что он стал настоящим. И сейчас, глядя на Полину, он видел в ней ту же самую историю — только с другими декорациями. И от этого она стала ему ещё ближе. — Полинусь... — наконец произнёс Радаев. — Спасибо, что открылась мне. Правда, спасибо... Вот что я тебе скажу: для меня ты и без игры яркая. Ты — самый яркий лучик в моей жизни. Я бы хотел играть с тобой в игры, обнимать и целовать тебя, смотреть, как ты танцуешь, слушать твою игру и пение, дурачиться, снимая забавные видюшки вместе... Я хочу любить тебя без условий, мой рыжик, похожий на Лену Катину, только более драйвовый. Я тоже тащился от «Тату», поэтому очень тебя понимаю. Давай я что-нибудь спою? Полина вручила Игорю гитару, и он поднялся на сцену. Свет упал на него, делая его тень огромной, почти мифической. Он провёл пальцами по струнам, проверяя строй, и этот жест был таким привычным, что Полина на мгновение забыла, где они и что случилось. Только музыка. Только он. И она. — Прежде чем я начну петь, я хочу передать привет бывшему продюсеру группы «Василисы Прекрасные» в духе моих любимых «татушек» Илье Коленвалову, который наверняка сейчас сидит здесь, в этом зале, — объявил Игорь. — Илья Сергеевич делает продакшн для би-поп-бэндов. Кто не знает, это направление би-поп, Безбашмак-поп. А также он делает продакшн для поп-рока, где нет эпатажа, какой был в начале творчества «Василис» с Олей Сметаниной и Линой Руденко. Илья Сергеевич, если вы здесь, скажите, пожалуйста, пару слов о том, как вам материал, который «Василисы» в настоящее время делают со мной. Из дальнего угла поднялся невысокий плотный мужчина в очках и простой серой футболке. Он прошёл к сцене, и все обернулись на него. Илья Коленвалов был из тех людей, которые обычно остаются в тени — за кулисами, за пультами, за спинами тех, кто на сцене. Но сейчас он стоял перед всеми, и его лицо было серьёзным. — Игорь Сергеевич, — сказал он, и голос его звучал глухо, но уверенно. — Материал, который вы делаете с «Василисами» — это лучшее, что с ними случалось за последние годы. Потому что вы не пытаетесь сделать из них то, чем они не являются. Вы помогаете им быть собой. А это — самое сложное, что есть в музыке. И в жизни. Спасибо вам за это. И за то, что вы сделали сегодня. Я не знаю, что там было с жуками и магией, но я видел, как изменились лица людей, когда вы сказали правду. А это дорогого стоит. Игорь кивнул, улыбнулся краем губ и начал играть. Мелодия была простой, почти детской — как та, которую он написал много лет назад, ещё в Новосибирске, когда сидел на подоконнике своей комнаты и смотрел, как за окном падает снег. И тогда, и сейчас он думал об одном: о том, что любовь — это не сделка, не обмен, не игра. Это когда ты просто смотришь на человека и знаешь — он твой. И ты его. Без условий. Без гарантий. Без обещаний. Просто — есть. И этого достаточно. Он запел — тихо, почти шёпотом, и голос его был таким чистым, что у Полины перехватило дыхание: Ты не бойся темноты, Я зажгу для тебя свет. Ты не бойся высоты, Я с тобой, и страха нет. Ты не бойся своих снов — В них я буду рядом спать. Ты не бойся грубых слов, Им меня не отобрать... Полина слушала, закрыв глаза, и по её щекам текли слёзы. Но она не вытирала их. Потому что это были хорошие слёзы. Слёзы освобождения. Слёзы надежды. Слёзы любви — той самой, которая не предаёт. Которая не продаётся. Которая не боится темноты. И она знала: что бы ни случилось дальше — они справятся. Вместе. Потому что они — настоящие. И это — главное. Игорь допел, и в зале снова повисла тишина. Но теперь это была другая тишина — не тяжёлая, не свинцовая, а светлая, очищающая. Как после грозы, когда воздух пахнет озоном и свежестью, и кажется, что можно начать всё сначала. — Ну что, — сказал Игорь, возвращая гитару на подставку. — Кажется, мы это пережили. Все вместе. Спасибо вам. За то, что были рядом. За то, что не бросили. За то, что... что вы есть. Он посмотрел на Полину, взял её за руку, и они вместе вышли из Push Start в ночной Ипинбас. Город спал, и только редкие фонари освещали пустые улицы. Но им не было страшно. Потому что они были вдвоём. И этого было достаточно.