Сказки нового Безбашмака

На следующий день вечером Игорь и Даша Семёнова гуляли после посещения концерта в клубе «Браво». Ипинбас опускался в вечернюю прохладу медленно, как сытый зверь, который наконец-то может позволить себе расслабиться после дневной жары. Улицы ещё хранили тепло, но в воздухе уже чувствовалась та особая, южная свежесть, которая приходит с закатом, когда город сбрасывает с себя оцепенение и начинает жить другой, ночной жизнью. Где-то играла музыка — негромкая, мелодичная, доносившаяся из открытых окон верхних этажей. Где-то смеялись люди — громко, беззаботно, как смеются только те, кто не боится завтрашнего дня. И в этом смехе, в этой музыке, в этом воздухе было что-то такое, от чего у Игоря на душе становилось тепло и спокойно. Он вдруг подумал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние дни. Время назад он был просто блогером, который переехал в другую страну, чтобы спасти свой канал от монетизационных проблем. А теперь он — участник целой детективной истории, свидетелем которой стал невольно, а потом и вовсе — одним из главных действующих лиц. Он вспомнил, как сидел в своей комнате в Новосибирске, смотрел на стену, увешанную постерами с видеоиграми, и думал: «Неужели это всё, на что я способен? Неужели моя жизнь будет состоять только из обзоров, монтажа и бесконечных споров в комментариях?». А теперь — здесь, в этом городе, с этими людьми, с этой историей, которая разворачивалась на его глазах, он чувствовал, что живёт. По-настоящему. Не симулирует, не отбывает номер, а живёт. Каждой клеткой. Каждым вдохом. Каждым шагом по этой тёплой, ещё хранящей дневное солнце брусчатке. — Даш? — прервал тишину Игорь, глядя на огни, отражающиеся в тёмной воде канала, который тянулся вдоль набережной. Вода была чёрной, как зеркало, и в ней, как в чужой реальности, плыли перевёрнутые фонари и силуэты прохожих. Он смотрел на это отражение и думал о том, как легко перепутать реальность с её отражением. Особенно когда ты живёшь в мире, где люди носят маски, а правда всегда где-то на дне, под слоем мути и тины. И чтобы её увидеть, нужно не бояться заглянуть в глубину. И не бояться того, что ты там найдёшь. — Да, Игорюш? — отозвалась Даша, поправляя выбившуюся прядь волос. Она была одета просто — джинсы, лёгкий свитер, кроссовки — но в этой простоте было что-то родное, домашнее. Не то, что в нарядах Тепловой, которые кричали о статусе, но молчали о душе. Даша вообще была из тех людей, которые не нуждаются в украшениях. Её украшала её улыбка — открытая, искренняя, без тени кокетства. И эта улыбка сейчас была обращена к Игорю. Она смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад она боялась выходить из дома, потому что Теплова обещала «сделать её жизнь невыносимой», а теперь она идёт по вечернему городу с человеком, который, кажется, не боится ничего. И это чувство — свобода — было таким новым, таким непривычным, что она боялась спугнуть его неосторожным словом. Она вспомнила, как три года назад, когда она только пришла в Минюст, Теплова сказала ей: «Семёнова, ты слишком яркая для этого места. Приглуши свои краски, если хочешь здесь задержаться». И Даша приглушила. Надела серый кардиган, убрала волосы в пучок, перестала красить губы. И проходила так три года. А сегодня, перед концертом, она достала из шкафа своё любимое платье — то самое, в котором когда-то ходила на выпускной, — и надела его. И чувствовала себя... собой. Впервые за три года. — Слушай, а тебе Теплуха ничего не говорит насчёт того, что ты тусуешься с, цитирую, «каким-то тупым блогером»? — спросил Игорь, и в его голосе прозвучала не столько тревога, сколько любопытство. Ему было интересно, как далеко зашла эта женщина в своей мании контролировать всех и вся. Успела ли она добраться и до Даши? И что она могла ей сказать? Что он — никто? Что его видео — это ерунда? Что он не заслуживает внимания такой девушки, как Даша? Он усмехнулся про себя. Ему было всё равно. Мнение Тепловой о нём значило столько же, сколько мнение его бывшей деканши на ФИЯ о его музыкальных вкусах. То есть — ровно ноль. И всё же, где-то глубоко внутри, в том уголке души, который он прятал даже от себя, было обидно. Не за себя — за Дашу. За то, что ей приходится выслушивать эту чушь. За то, что она вообще вынуждена иметь дело с таким человеком. Даша достала телефон и разблокировала его. На экране висело порядка двадцати уведомлений от пользователя Viktoriia Teplova в Telegram. Она пролистала их, не читая — жестом, который говорил о многолетней усталости от этого абонента. Она даже не открывала их — просто скроллила список, и на лице её было выражение, которое Игорь видел только у людей, переживших долгое насилие и наконец-то освободившихся: смесь брезгливости, усталости и тихой, спокойной победы. Она вспомнила, как год назад, после того, как Теплова в очередной раз унизила её при всём отделе, она пришла домой и плакала в подушку. И думала: «Почему? Почему я? Что я ей сделала?». А потом поняла: ничего. Она просто оказалась рядом. И этого было достаточно. — Писала, блядь... «Дарья Юрьевна, добрый вечер! Я достала нам билеты в концертный зал имени Золотова...», и там про какой-то неизвестный мне оркестр, — Даша закатила глаза, и в этом жесте было столько накопившегося раздражения, что Игорь невольно усмехнулся. — Представляешь, она всерьёз думает, что я пойду с ней куда-то после всего, что она сделала? После того, как она довела до нервного срыва Надю Ковальчук? После того, как она пыталась шантажировать Лену? После того, как она чуть не убила Тимофееву карьеру? Она что, совсем ебанулась на голову? Или она думает, что у неё есть какой-то гипнотический дар? Что она может одним сообщением заставить меня забыть всё, что было? Забыть, как она орала на меня за то, что я не так подшила бумаги? Забыть, как она угрожала увольнением, если я не пойду с ней на корпоратив? Забыть, как она... — Даша замолчала, сжав кулаки. — Нет, Игорь. Этого нельзя забыть. И простить — нельзя. Некоторые вещи не прощаются. Никогда. — Какой оркестр? Может, я знаю, — спросил Игорь, хотя ему было всё равно. Но поддержать разговор хотелось. И ещё — ему было интересно, насколько далеко зашла фантазия Тепловой. Какие оркестры она выдумывает, чтобы заманить жертву в ловушку? Может быть, она сама верит в то, что говорит? Может быть, для неё это не ложь, а правда? Такая, какой она её видит. И это было самое страшное — когда человек не просто врёт, а искренне верит в свою ложь. Потому что с таким невозможно спорить. Его невозможно переубедить. Он всегда будет прав. В своих глазах. И в глазах тех, кто боится ему перечить. — Какой-то оркестр имени Мухоловкина, не ебу, кто такой, — Даша убрала телефон в карман и вздохнула. — Может, она сама его выдумала. Или нашла в справочнике самое дурацкое название, чтобы я заинтересовалась. С неё станется. Она вообще любит придумывать. Особенно когда дело касается других людей. Их чувств, их желаний, их жизни. Она же уверена, что знает всех лучше, чем они сами. Патологическая уверенность в собственной правоте. Это даже не самоуверенность — это уже болезнь. И, знаешь, я думаю, что она сама в это верит. Она не притворяется. Она действительно думает, что имеет право решать за других. Потому что она — особенная. Потому что она — лучше. Потому что мир должен вращаться вокруг неё. И когда мир отказывается — она злится. И начинает мстить. И чем больше ей мстят в ответ — тем больше она убеждается в своей правоте. Замкнутый круг. Из которого нет выхода. — Даш, а она к Лизону не лезла сегодня? Просто мне Лизон писала, что сегодня весь день было подозрительно спокойно. Я даже испугался сначала — думал, она что-то замышляет. А потом понял: она просто растерялась. Впервые в жизни. И не знает, что делать. Потому что раньше у неё всегда был план. А теперь — нет. План рухнул. И она осталась одна. Со своими страхами, со своими тайнами, со своим одиночеством. И это, наверное, самое страшное наказание для неё — не увольнение, не тюрьма, даже не смерть. А просто — быть одной. Без власти. Без контроля. Без тех, кем можно командовать. — Пыталась, — покрутила рукой Даша, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к Лизе. — Но Лиза просто ей показала фак. И сказала: «Пошла на хуй, сука». Теплуха заорать собралась, а Лизка ей хуяк, в рот синнабон затолкала. Как кляп в секс-играх с элементами БДСМ партнёру, понимаешь? — Даша хихикнула, но в этом смехе не было злорадства. Было облегчение. Как будто она сама, вместе с Лизой, только что освободилась от чего-то тяжёлого, что давило на плечи годами. — Ты бы видел её лицо, Игорь. Она стояла, хлопала глазами, пыталась что-то сказать, а изо рта у неё торчал синнабон, и она не могла его выплюнуть, потому что Лиза смотрела на неё так, будто говорила: «Попробуй только, сука. Я тебя урою». И Теплова... она сдалась. Впервые в жизни. Просто развернулась и ушла. Даже дверью не хлопнула. Это было... эпично. Я сто лет не видела ничего эпичнее. Даже в кино. — И чё Теплуха? — спросил Игорь, хотя уже догадывался об ответе. Ему просто хотелось услышать это ещё раз. Услышать, как падают стены, которые строили годами. Как рушится власть, которая казалась вечной. — Начала мычать что-то, и Таня её просто за дверь вытолкала. Говорит: «Уёбывай на хуй! Я уже Аману Тимуровичу передала информацию обо всех твоих выходках, тебе скоро пиздец», — Даша помолчала, собираясь с мыслями, и добавила: — Знаешь, Игорь, я никогда не видела Таню такой злой. Она обычно спокойная, уравновешенная. Но тут... тут что-то щёлкнуло. Как будто она ждала этого момента годами. И когда он настал — она не упустила свой шанс. Сказала всё, что думала. И не пожалела. Ни на секунду. Ты бы слышал, как она орала. Как будто все эти годы молчания вырвались наружу одним мощным потоком. И Теплова... она просто стояла и слушала. И не могла ничего ответить. Потому что нечего было отвечать. Потому что всё, что Таня говорила, было правдой. А против правды не попрёшь. Даже если ты — Теплова. — Даш, смотри! — Игорь показал рукой на какую-то девушку у ДК Ивановского. — Это Машка Карпухина. Машка! — позвал он. Девушка обернулась, и её лицо осветилось улыбкой — той самой, которую Игорь запомнил по их первой встрече в Push Start: тёплой, немного застенчивой, но с каким-то внутренним светом, который делал её похожей на героинь старых фильмов, где любовь всегда побеждает, а злодеи получают по заслугам. Маша Карпухина была из тех женщин, которые кажутся хрупкими, но гнутся, а не ломаются. И которые, если уж решатся на что-то, идут до конца. Игорь знал это по тому, как она вчера, после всего, что случилось в кабинете, просто собрала вещи и ушла домой, не попрощавшись с Тепловой. Не потому, что боялась. А потому, что ей было уже всё равно. Как будто внутри неё что-то щёлкнуло, и она вдруг поняла: эта женщина больше не имеет над ней власти. И это понимание было сильнее любого страха. Она вспомнила, как вчера вечером сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно, и впервые за долгое время ей не хотелось плакать. Не хотелось бояться. Не хотелось ничего. Только сидеть и смотреть, как за окном зажигаются звёзды. И чувствовать, как внутри разливается тепло — то самое, которое она думала, что потеряла навсегда. — Маш, мне Андрей сообщил, что ты хочешь в Push Start устроиться, — подходя к Карпухиной, с улыбкой обнял её Игорь. — Или занять должность в случае снятия с неё Теплухи. Что хочешь больше? Я тебе с этим помогу. Я ж в любую жопу без мыла, как герой освобождения с привилегиями. Под Теплуху копают Алиса и Лариса уже. Ты с Ларисой знакомилась, когда она в Минюст приходила? — Ага, — ответила Маша, и её глаза загорелись теплом — тем самым, которое появляется, когда вспоминаешь о человеке, который оставил хороший след в душе. — Лариса чудо. И про структуру систем цифровых активов может задвинуть, и про кино, и про всё. Такая умная, что я думаю, что она бы была прекрасным начальником. Я бы стала, конечно, начальницей, но боюсь превратиться в Теплову. Эта должность проклята. До Тепловой у нас была какая-то... Гуськова, что ли. Точно, Гуськова Валерия Андреевна. Только она исправилась. Мы иногда общаемся с Лерой, она мне недавно кое-что интересное рассказала. Так вот, Лера, оказывается, бывшая однокашница Теплухи по МГУ, как и Алиса, и Лариса. — Гуськова? — переспросил Игорь, пытаясь вспомнить, не попадалась ли ему эта фамилия в новостях или в разговорах. — Это не та, которая потом в Киров уехала и там открыла юридическую консультацию? Я слышал краем уха, что она якобы крутой специалист по семейным делам. И что она ведёт очень сложные процессы — те, от которых другие отказываются. Какие-то запутанные истории с наследством, с разводами, с опекой... Говорят, она выигрывает почти всё. Потому что умеет слышать людей. По-настоящему. Не как Теплова — чтобы использовать, а чтобы помочь. — Она самая, — кивнула Маша. — Лера рассказывала, что Теплова и в МГУ такой была. Всегда хотела быть в центре внимания, всегда пыталась манипулировать, всегда искала слабых, чтобы самоутвердиться за их счёт. Лера говорит: «Мы с ней на первом курсе в одной группе учились, она даже тогда была... ну, странной. То подружкам комплименты раздавала, то за глаза поливала грязью. А когда кто-то из парней обращал на неё внимание — она делала вид, что это её не интересует, но при этом ревновала ко всем, кого считала своей собственностью». Потом Лера перевелась, потому что не выдержала этой атмосферы. А Теплова осталась. И, судя по всему, не изменилась ни на грамм. Просто стала лучше прятаться. До поры до времени. А теперь — время вышло. Маски сорваны. И под ними — пустота. Такая же, как в её кабинете после того, как Полина всё перевернула. — Вопрос только один, — поднял палец Игорь. — Какого пэштэса (хера)? А главное, зачем она вообще затевает такие игры, как... ну, придирки к сотрудникам ни с хрена под запись на камеру? А вот эти лесбийские замашки? Неужели она думает, что после её манипуляций и теребления вареника на камеру на ваши фотографии кто-то её всерьёз воспримет? Или она настолько глубоко в своём безумии, что не видит разницы между фантазией и реальностью? Между тем, что у неё в голове, и тем, что на самом деле? Может быть, она просто больна? И ей нужна не тюрьма, а психиатр? Или, может быть, она просто... одинока? Настолько, что готова на всё, лишь бы кто-то обратил на неё внимание. Хотя бы так. Хотя бы через страх. Хотя бы через ненависть. У Игоря пропищало уведомление от ВКонтакте. Ему писала Полина Лесная. В сообщение было вложено селфи, на котором Полина, дерзко подняв голову и держа под мышкой какую-то папку, показывала средний палец в сторону кабинета Тепловой. На её лице было выражение, которое Игорь видел только раз — на одной фотографии с GameCon, где она стояла с гитарой, победив в каком-то конкурсе косплея. Тогда она тоже так смотрела — с вызовом, с гордостью, с ощущением, что она — лучшая. Подпись к фото гласила: «Игорюш, ты не поверишь, что я сделала...». Далее следовало голосовое сообщение на три минуты сорок пять секунд. Радаев включил голосовое сообщение, и из динамика его телефона полился голос Полины, наполненный какой-то нежностью — той особенной, которая бывает, когда человек говорит с тем, кому доверяет больше, чем себе: — Короче, Игорюш, слушай, что было. Я сегодня на обеде с Виталей Прудниковым, ну, моим ассистентом, разговаривала про музыку, тебя упоминали и твой подход. Тут через пять минут в кухню заходит Теплуха... И начинает орать на меня из-за того, что я с Виталей обедаю, а не с ней. Она начала пищать, мол, думала, что я лесбиянка, просто на основании того, что обо мне долго в музыкальной тусовке говорили, пока я не извинилась перед всеми. Но Игорюш, разве я похожа на «розовую»? Как только она начала орать на меня из-за того, что я выложила акустический вариант той песни, что в Push Start пела, говорить, что я не должна заниматься музыкой, я не стерпела. Пошла к ней в кабинет, пока она курить уходила, всё там перевернула, забрала свою папку, на стол Викин чего-то там налила... Кажется, той херни, которую Дима с кончой сравнил. И заявление об увольнении написала. Костя Соколов из бухгалтерии даже на дверь Викиного кабинета повесил табличку «Осторожно, психопатка». Игорюш, давай сейчас погуляем по Афанасьевской площади? Я очень хочу тебя обнять. За себя, за Лизу... И, если можно, поцеловать. По-настоящему. Я хочу передать тебе свой рок-драйв, смешанный с нежностью. Ты стал для меня всем, Игорюш. — Ни фига себе сказочка... — удивлённо выдохнул Игорь, и его голос дрогнул — не от страха, а от той странной, щемящей гордости, которая бывает, когда кто-то, кого ты считал слабым, вдруг оказывается сильнее всех. — Полька-то молодец! Не ожидал. Честно. Знал, что она смелая, но чтобы так — с заявлением, с переворотом кабинета, с табличкой на дверь... Это уже не просто смелость. Это отчаянность. Это когда человеку уже нечего терять, кроме себя. И он выбирает себя. Не работу, не деньги, не статус. А себя. Настоящего. И плевать, что скажут. Плевать, что подумают. Плевать, кто там что про неё говорил раньше. Она сделала свой выбор. И этот выбор — свобода. — Полька — огонь, — подтвердила Даша, и в её голосе прозвучало уважение. — Я с ней мало общалась, но то, что она сделала сегодня... Это достойно уважения. Она не просто уволилась. Она хлопнула дверью. Так, что стены задрожали. И, думаю, не только в её кабинете. По всему Минюсту эхо пошло. Я, когда услышала, сначала не поверила. А потом зашла в кабинет — и увидела. Там всё было перевёрнуто. Бумаги на полу, стол сдвинут, стул опрокинут. Как будто маленький ураган прошёлся. Или большая справедливость. И знаешь, что самое смешное? Вика потом пришла, увидела этот погром, и... ничего не сказала. Вообще. Просто развернулась и ушла. Как будто поняла, что проиграла. Как будто сдалась. Впервые в жизни. — Игорь, ты с ней встретишься? — спросила Маша, и в её глазах читалось любопытство — не праздное, а сочувственное. Она смотрела на Игоря так, будто хотела сказать: «Я понимаю. Я тоже через это проходила. И знаю, как это важно — когда кто-то рядом». — Она, кажется, очень тебя ждёт. И я её понимаю. Когда ты в беде, а кто-то протягивает руку — ты запоминаешь это навсегда. И хочешь быть рядом. Чтобы отблагодарить. Или просто — чтобы не быть одной. Только вот... У тебя есть Алёна. Ты не боишься её потерять? Или ты уже решил? Я не хочу лезть в твои дела, Игорь, но... будь осторожен. Сердце — штука хрупкая. И его легко разбить. Своё — или чужое. Не торопись. Подумай. А потом уже решай. — Что Алёна? В пизду Алёну! — махнул рукой Игорь. — Зачем мне пластмассовая актриса, когда есть живой драйв блогерши-музыкантши? Алёна для меня даже стриптиз не станцевала ни разу, хотя обещала. Я даже тогда, когда её тот режиссёр-оккультист пытал, Шадрин из Нижнего Новгорода, понял, что она никогда для меня не станцует. Да мы даже не трахались, что уж там! Тем более, я уже давно понял, что хочу драйв, а не пластмассу. Тем более, она сливает нас Теплухе. Я читал их переписку, и они там флиртуют между собой, а Теплуха предлагает Алёне стать её девушкой... Ты представляешь? Моя Алёна — и с этой сукой! За моей спиной! Пока я думал, что мы вместе, что мы команда, что мы — одно целое! А она... она просто ждала. Ждала, когда ей будет выгодно меня бросить. Или, может быть, когда я сам уйду, чтобы не мучиться. Какой же я был... слепой идиот. Игорь открыл переписку с Алёной и записал ей голосовое сообщение. Голос его звучал ровно, без истерики, но в этой ровности было больше боли, чем в любом крике. Он говорил медленно, чеканя каждое слово, как приговор: — Романенко, значит, так. Собираешь манатки прямо сейчас и УЁБЫВАЕШЬ НА ХУЙ обратно в Питер. Я больше не хочу жить с тобой. Не хочу просыпаться рядом с человеком, который предал меня. Не хочу смотреть в глаза тому, кто продался. Не хочу делить постель с той, кто для меня даже станцевать не может. Ты выбрала. Я выбрал. Всё кончено. Даже не пытайся вернуться. Пиздуй к своим родителям, которые поддержали известные события, проси их тебя принять, чтоб они выбили у тебя из головы эту дурь. Он отправил сообщение и убрал телефон в карман. Рука его дрожала — не от страха, а от того, что он только что сделал. Отрезал. Перерубил канат, который связывал его с прошлым. И теперь осталось только будущее. И в этом будущем не было места Алёне. Вообще никакого. Он вдруг почувствовал пустоту — не ту, которая бывает после потери, а ту, которая бывает после освобождения. Когда ты сбрасываешь с плеч тяжёлый груз, который тащил годами, и вдруг понимаешь, как легко дышать. Как легко идти. Как легко жить. И в этой пустоте не было страха. Была только лёгкость. И надежда. И предвкушение того, что будет дальше. — Игорь! Игорёк! — позвал Радаева Толян, вышедший с Анной погулять. Он бежал, тяжело дыша, и в его глазах был ужас — такой, какой бывает только тогда, когда случается что-то непоправимое. — Алёну зарезали!  Игорь замер. Мир вокруг перестал существовать. Он слышал только стук собственного сердца — гулкий, тяжёлый, как похоронный марш. А потом — голоса. Много голосов. Но все они казались далёкими, как будто доносились из другого измерения. Из другого времени. Из другой жизни, где он ещё не знал этого. Он вдруг подумал о том, что только что послал её. Что сказал «уёбывай». Что оборвал все связи. А теперь — она где-то лежит и, может быть, умирает. И он никогда не сможет сказать ей... Что? Что он её простил? Что он не хотел? Что он... Он не знал. Он вообще ничего не знал в этот момент. Только слышал стук сердца и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Что значит — зарезали? — переспросил он, и его голос прозвучал как чужой. — Когда? Где? Как? Кто? Она... она жива? — Жива, — выдохнул Толян, подбегая ближе. — Но в больнице. В тяжёлом состоянии. Её нашёл охранник в подворотне у Минюста. Там... там было много крови. Скорая приехала через десять минут. Её увезли в реанимацию. Врачи говорят, что шансы есть, но... но она потеряла много крови. И ещё — она что-то шептала. Про тебя. Просила передать, что... что она не хотела. Что её заставили. — Кто заставил? — Игорь схватил Толяна за плечи, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Даша видела только на старых фотографиях, с той войны, где он был героем. Только тогда этот огонь был направлен на врагов. А теперь — на того, кто посмел тронуть его... даже не его. Того, кто был когда-то рядом. — Кто, блядь?! — Теплова, — тихо сказала Анна, подходя ближе и кладя руку Игорю на спину — не для того, чтобы успокоить, а чтобы дать понять: он не один. — Алёна перед операцией успела сказать медсестре: «Это Теплова. Это она меня... она хотела, чтобы я... чтобы я ушла. Чтобы я не мешала. Чтобы Игорь остался один». Медсестра записала. Полиция уже в курсе. Но Теплова исчезла. Никто не знает, где она. Дома её нет, телефон отключён, машина стоит во дворе. Как сквозь землю провалилась. Или её кто-то прячет. Или она сама... Но мы найдём. Обязательно найдём. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Она не сможет прятаться вечно. Такие, как она, не умеют прятаться. Они умеют только нападать. А когда нападать не на кого — они теряются. И становятся уязвимыми. Тогда их и берут. — Ну уж нет, блядь, умерла так умерла, — отрезал Игорь, и в его голосе не было жалости. Была только холодная, выверенная решимость — такая, какая бывает у хирурга, который знает, что операция должна быть сделана, и сделана правильно. — Я не хочу эту предательницу даже видеть. Пусть подыхает, сука. Мне насрать. У меня теперь есть Полина. Толян, передай этой мэстэсы ичинбэ (тупой шлюхе), что она своего добилась. Хотела, чтобы я ушёл и дал ей потрахаться с Теплухой — вот, пожалуйста. Теперь даже встречаться пусть не предлагает после такого. Даш, пошли со мной? Я Полине скажу, что ты с нами, чтоб меня не херовило. Он повернулся и пошёл. Быстро, почти бегом. Даша едва поспевала за ним, а Толян с Анной остались стоять, глядя им вслед. В голове у Игоря была только одна мысль: «Полина. Где Полина? С ней всё в порядке? Её не тронули? Теплова не добралась до неё?». Он достал телефон, набрал её номер. Трубку сняли после первого же гудка. — Игорюш? — голос Полины был взволнованным, но живым. — Что случилось? Ты так быстро бежишь? Я слышу твоё дыхание. Ты в порядке? Ты не ранен? С тобой всё хорошо? — Полина, стой на месте, — выдохнул Игорь. — Я сейчас приду. Не уходи никуда. Пожалуйста. Я... я должен тебя увидеть. Должен убедиться, что ты... что ты здесь. Что с тобой всё в порядке. Что Теплова... что она... — Она не трогала меня, Игорюш, — тихо сказала Полина. — Я возле Push Start. Я в безопасности. Здесь Андрей, Лиза, Ира. Здесь наши. Никто сюда не сунется. Ты только... ты только приди. Пожалуйста. Я тебя очень жду.

***

— И вот, понимаешь, Полин, я читаю эту переписку, — рассказывал Игорь, идя за руку с Полиной по Афанасьевской площади, где уже зажигались фонари, а воздух наполнился тем особенным, предвечерним ароматом, который бывает только на юге — смесью цветущих олеандров, жареного лука и морской соли, доносившейся с набережной, — и охуеваю. Я думаю: «Ах ты сука!». Всё тело трясётся, блядь, как осиновый лист. В голове уже мысли о расправе и с Романенко, и с Теплухой. И вот я понял, Поль, что вот люблю-то я не её, потому что она пластмассовая. Люблю-то я ТЕБЯ, Полюш. Ты тот самый рок-драйв, который я искал в жизни. А Алёна... Она даже стриптиз для меня станцевать не может... Обещала — и не сделала. А я ждал. Год ждал. Два. Думал, что, может быть, она стесняется. Или не готова. А она просто... не хотела. Не для меня. Для кого-то другого. Может быть, для Тепловой. Кто знает? Я её больше не знаю. И знать не хочу. Игорь чуть не заплакал. Слёзы подступили к горлу, но он сдержал их — не потому, что стеснялся, а потому, что не хотел, чтобы Полина видела его слабым. Хотя, наверное, в этот момент слабость была бы самым сильным, что он мог показать. Но он не умел. Он привык быть сильным. Всегда. Для всех. Он вспомнил, как в детстве, когда отец учил его держать удар, он плакал, и отец говорил: «Игорь, мужчины не плачут». И он перестал. Научился сжимать зубы, глотать слёзы, делать вид, что ему всё равно. А теперь — теперь он понял, что отец был неправ. Мужчины плачут. И в этом нет ничего стыдного. Стыдно — не чувствовать. Стыдно — притворяться. Стыдно — бояться быть собой. — Ну что ты, Игорюш? — Лесная погладила Радаева по голове, и в этом жесте было столько нежности, что Игорь почувствовал, как напряжение, которое копилось в нём годами, начинает понемногу отпускать. — Не плачь, пожалуйста. И подумай, так ли тебе нужна, как ты сам сказал, пластмассовая Алёна, когда есть я. Обещаю тебе, Игорюш, я тебя и поддержу, и даже станцую для тебя. Всё, что захочешь. Благодаря твоему обзору материала «Блёсток» я тебя и нашла, считай. И не хочу терять. Ты — лучший мужчина, которого я встречала. Даже мой бывший, Дима, вообще не дотягивает до твоего уровня. Когда ты меня принял, сказал, что я классная девчонка, я поняла, что за тебя стоит держаться. Внезапно Полина притянула Игоря к себе и поцеловала его в губы. Поцелуй был долгим, нежным, каким-то удивительно правильным — как будто они целовались не в первый раз, а в сотый, и каждый раз открывали что-то новое. Игорь закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать. Остались только её губы, её руки, её дыхание. И это чувство — странное, щемящее, которое он не мог назвать, но знал: это оно. То самое. Которого он ждал всю жизнь. И нашёл. Наконец-то нашёл. — Поль... — шептал Игорь, задыхаясь, между поцелуями. —  Поль, я люблю тебя... Слышишь? Люблю! Не Алёну, а тебя! Ты — та, кого я искал. Та, с кем хочу просыпаться по утрам. Та, ради кого хочу писать музыку. Та, ради кого я хочу вести свой канал. Та, кого хочу защищать. И с кем хочу смеяться. И плакать. И просто — жить. Ты для меня — как самый светлый аккорд на Musima Record 15. Ты согласна? Ты будешь со мной? Несмотря на всё это дерьмо, которое сейчас происходит? Несмотря на Теплову, на Алёну, на всё? Будешь? Полина посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было сомнений. Только тихая, спокойная уверенность. Как у человека, который наконец-то нашёл то, что искал. И не собирается это терять. — Буду, — сказала она просто. — Буду, Игорюш. Всегда. Потому что ты — мой человек. Потому что с тобой я могу быть собой. Потому что ты не боишься моих трещин. И не пытаешься их замазать. А просто — принимаешь. Со всем, что есть. И я буду с тобой. В горе и в радости. В болезни и в здравии. В богатстве и в бедности. Пока смерть не разлучит нас. И даже после. Потому что такая любовь — она не кончается. Она просто... переходит в другую форму. Как энергия. Как музыка. Которая звучит даже тогда, когда никто не слушает. — Спасибо, моя дорогая... — Игорь поднял голову и наконец зарыдал. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их, не стеснялся, не пытался казаться сильным. Потому что сейчас, в этот момент, он был просто человеком. Который любил. И которого любили. — Спасибо, Полиночка... За то, что ты есть... За то, что не бросила... Я не знаю, что бы я без тебя делал... Слушай, а пошли в Push Start, а? Там сейчас, наверное, наши собрались. Макс, Анька, Гром, Пузырь, Стич... Лариса с Алисой... Ира с Лизкой... Андрей там... Мы всё им расскажем. Про Теплову, про Алёну, про нас. И они поймут. Они всегда понимают. Потому что они — семья. Не по крови. По духу. По выбору. И я хочу, чтобы ты была частью этой семьи. Ты уже часть. Просто теперь — официально. Хочешь? — Хочу, — улыбнулась Полина. — Очень хочу. Пойдём. Они пошли по набережной, держась за руки, и огни Ипинбаса провожали их до самого антикафе. Где-то вдалеке слышалась музыка — та самая, которую они оба любили. И в этой музыке было обещание. Обещание того, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что Теплова будет найдена. Что Алёна выживет. Что справедливость восторжествует. И что любовь — настоящая, не пластмассовая — всегда побеждает. Даже когда кажется, что надежды нет. Даже когда мир рушится. Даже когда ты стоишь на коленях и не знаешь, как подняться. Потому что всегда есть кто-то, кто протянет руку. И скажет: «Вставай. Я с тобой». Они подошли к двери Push Start, и Игорь на мгновение задержался, глядя на вывеску, которая светилась тёплым жёлтым светом. Потом толкнул дверь. Внутри играла музыка — негромкая, уютная, как будто их здесь ждали. И голоса — живые, настоящие, свои. И запах кофе и дерева. И это чувство — что ты дома. Что бы ни случилось завтра, сегодня ты здесь. С теми, кто тебе дорог. И это — главное. — Ну что, команда, — сказал Игорь, входя в зал и чувствуя, как на него оборачиваются. — У нас есть что обсудить. Садитесь поудобнее. Разговор будет долгим.