Сказки нового Безбашмака

Лиза Никулина сидела за столом в кабинете кадровиков, болтая ногами под музыку, и попивала кофе.  Утро в Минюсте для неё начиналось обычно: входящие звонки, бумаги, которые нужно было подшить в папки, чьи-то трудовые книжки, которые она просматривала с отсутствующим видом, и бесконечные вопросы от сотрудников, которые не знали, как заполнить ту или иную форму. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она чувствовала себя более свободно. Не потому, что изменились обстоятельства — они, по сути, оставались теми же, — а потому, что изменилась она сама. Вчерашний разговор с Ларисой, потом с Игорем Радаевым по видеосвязи, потом снова с Ларисой, уже поздним вечером, когда они сидели в «Push Start» и пили чай с мятой, и Лариса говорила ей: «Ты имеешь право быть собой. Ты не обязана никому ничего доказывать. Ты просто живи. И люби. И пусть те, кому это не нравится, катятся к чёрту» — эти слова засели где-то глубоко, под рёбрами, и грели оттуда, как маленькая печка в холодную ночь. Она даже повторила их про себя сегодня утром, глядя в зеркало и нанося тушь: «Я имею право быть собой». И тушь легла ровнее обычного. В наушниках Sony, которые Лиза называла «чебурашками», играла «Группа крови». Лиза слушала песню и думала о том, что сегодня она сделала то, на что никогда бы не решилась раньше: она не опустила глаза, когда Теплова вошла в кабинет. Она посмотрела на неё в упор. И Вика отвела взгляд первой. Это была маленькая победа, но она значила больше, чем любая большая. Потому что маленькие победы складываются в большую свободу. Так говорил Игорь. А Игорь, кажется, знал, о чём говорит. Она вспомнила его голос вчерашним вечером — низкий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, которая заставляла верить каждому слову: «Лиз, ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Просто не дай ей сломать тебя». И она не дала. В кабинет вошёл Дима Бегунов с какой-то коробкой, к боку которой была приклеена бумажка с надписью: «Бэс Никулина Елизавета Владимир-кэзбэн». Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, на щеке красовалась свежая царапина, будто он брился наспех и порезался, но в его взгляде читалась решимость. Он поставил коробку на край стола и вытер руки, вымазанные чем-то непонятным, о тряпку, которую носил с собой специально для таких случаев. Он вообще был человеком запасливым — в его столе всегда лежали влажные салфетки, запасные ручки и даже маленький фонарик. Говорил насчёт последнего он так: «В Минюсте всегда темно, хоть глаз выколи. И не только в коридорах». — Привет, — бросил Дима. — Посмотри, пожалуйста, что там. У меня руки, блядь, запачканы. Вика их окунула в какую-то... кыстыбдыс (хуйню) жидкую. Я понюхал, как будто кончой пахнет. Смазка, что ли, какая? Или она специально в миску надрочила и теперь макает туда руки тех, кто ей неугоден? Хотя, с другой стороны, это и крем какой-то, только специфический, может. Ты бы знала, Лиза, что я пережил, когда она это делала. Стоит, ухмыляется, смотрит мне в глаза, ждёт, что я сломаюсь, заору, убегу. А я стоял. Стоял и думал: «Ни хера, сука, не дождёшься. Я не сломаюсь. Я не тот, кого ты можешь сломать». Но всё равно мерзко. Как будто в помойку залез. Или в чужую постель, где только что кто-то… Ну, ты поняла. — Сейчас, Димуль, — кивнула Лиза, снимая наушники и откладывая их в сторону. — Руки помой. А потом приходи, посмотрим, что там за сокровища нам Игорёк прислал. Я чувствую, там что-то особенное. Он вчера писал, что готовит сюрприз. Говорил, что «такой сюрприз, что у Вики крыша поедет окончательно». Интересно, что он имел в виду. Может, книгу свою подписанную? Или диск с музыкой? Или просто — какой-то знак, что он думает обо мне. Что я не одна. Что есть кто-то, кому я нужна. Не как кадровик, не как функция, а как Лиза. Просто Лиза. Она встала, достала из ящика стола нож для бумаг, который остался от её хорошей подруги Нади Ковальчук, уволившейся ещё неделю назад, когда Теплова довела её до нервного срыва. Надя была тихой, незаметной девушкой, которая никогда ни с кем не спорила, никому не перечила. Она просто делала свою работу и мечтала о том, чтобы открыть маленькую кофейню где-нибудь на побережье. А Теплова нашла в ней врага — или просто захотела кого-то сломать, потому что ломать было её единственным талантом. Надя ушла в слезах, никому ничего не объяснив. Оставила на столе только этот нож для бумаг — как будто хотела сказать: «Это тебе, чтобы защищаться. Потому что я не смогла». Лиза взяла нож и в одно движение вскрыла коробку. Там лежали вполне себе ожидаемые ежедневники, блокноты и всякая мелочь, а на дне коробки покоилась большая книга с надписью «БЕЗБАШМАК ИСТОРИЯЛЫК» золотыми буквами на обложке, а рядом какой-то рисунок. На нём была изображена светловолосая девушка в цветастом платье на скамейке в парке, у которой в руках была акустическая гитара. Девушка была похожа на неё — та же улыбка, те же глаза, тот же взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за горизонт. Помимо этого, в коробке было несколько маленьких коробочек. Лиза достала книгу, провела пальцами по обложке — кожа была мягкой, дорогой, пахло от неё чем-то старым и надёжным, как от бабушкиного сундука. К книге была приклеена на скотч записка, сложенная в несколько раз, будто её писали второпях, но с чувством. Лиза развернула записку и начала читать: «Рэхтэс Лизонька! Тын пыркестырлы бэс «Кофейная роза» бэс 14:00 ныс кофе кепшырлын ис пончикызгыр. Игорь Радаев. P.S. Ты очень красивая девушка, и не ведись на то, что про тебя пиздит Теплуха, детка! Димасу Бегунову привет и моё уважение за то, что не даёт тебя в обиду и вообще взял над тобой шефство. Не терпится с тобой познакомиться, принцесса. Люблю тебя, девочка моя!». После последней фразы стояло криво нарисованное Радаевым сердечко — такое неровное, почти детское, что у Лизы перехватило дыхание. Она провела пальцем по этому сердечку, чувствуя, как к щекам приливает тепло. «Люблю тебя», — написано. Не «уважаю», не «ценю», не «мне нравится с тобой общаться». А именно — «люблю». Открыто. Прямо. Без намёков, без игры, без этих дурацких «а что, если» и «может быть». Просто — «люблю». Как будто это самое естественное в мире. Как будто не нужно ждать, не нужно бояться, не нужно оглядываться. Как будто можно просто взять и сказать. И это будет правдой. Лиза вспомнила, как вчера вечером, лёжа в кровати и глядя в потолок, она повторяла про себя эти слова, пробовала их на вкус, привыкала к ним. И теперь, когда она видела их написанными от руки, они стали ещё более реальными. Ещё более… её. Лиза чуть не покраснела. Обычно её называли только Елизавета Владимировна, «Эй, ты!», «шлюха белобрысая», но просто, по-свойски... Внизу записки мелко-мелко был написан номер телефона Радаева. Лиза перебила его в телефон и сохранила контакт как «Любимый», затем перешла в чат с Игорем в Telegram и начала записывать ему голосовое сообщение, в котором её голос звучал немного смущённо, но уверенно. Она говорила негромко, чтобы Дима не слышал — не потому, что стеснялась, а потому, что хотела, чтобы эти слова принадлежали только ей и Игорю. Сейчас, в эту минуту, они были вдвоём. Сквозь экраны. Сквозь все эти стены, за которыми копились чужие страхи и чужие тайны. — Игорёк, любимый, привет, это Лиза... Никулина, фанатка твоя. Второй кадровик из Минюста областного. Ну, или твоя принцесса, как ты меня назвал. Спасибо за книжки и канцелярию. Ручечки с логотипом стилизованным очень красивые. Пособие по истории республики тоже. Правда, спасибо, мой хороший... Я не ожидала. Честно. Открыла коробку и чуть не заплакала. Не потому, что дорого, а потому, что ты подумал обо мне. Ты, такой занятой, такой… популярный, и нашёл время, чтобы выбрать для меня подарок. Это… Это дорогого стоит. Дима тоже тебя постоянно вспоминает. Говорит, мол, вот нормальный человек, не то что наша Вика, в жопе клубника. Он считает, что ты надёжный. Что на тебя можно положиться. Что ты не бросишь в беде. И я тоже так считаю. Маша Карпухина от тебя тащится, Лиза Гришина, ну, ты помнишь, та белобрысая тоже, которая в Питере у Вероники Рыбальченко работала. Тебя вся наша молодёжь среди кадров любит. Я в том числе, мой хороший. Понимаешь, мой. Не чей-то. Мой. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями, и продолжила: — Вика просто пыталась на тебя посягать тоже. Как увидит, что кто-то твои видео из девушек смотрит, так начинается пиздец... То Полине скажет, что ты ей не пара, то Маше скажет, что она из-за тебя бросит Андрея... Увидела нашу с тобой переписку ВКонтакте сегодня, начала беситься. Стала орать, мол, какого хера, ты должна быть моей, угрожала, что отобьёт тебя. Я встала, посмотрела ей в глаза, когда она закатила ор, мол, «какого хера ты с ним общаешься?», ну, и сказала: «А тебя, ичинбэ тупая, это вообще ебать не должно. Не твоё собачье дело, с кем я общаюсь, имею право на личную жизнь». Она такая говорит: «Никулина! Что ты себе позволяешь?!». Я говорю: «Что Никулина?! Я, сука, уже двадцать один год Никулина, и хер ли дальше? Чептэк бэс (пошла на хуй), завистница грёбаная! Игорь мой, и я не стану делить его с поехавшей лесбухой!». Она взъелась, такая: «А с хера ли он твой?». И что мне на такое ответить? Я ответила: «А с того хера, что мне нравится в нём всё». Она начала говорить, что не понимает, что мне в тебе нравится, что ты обычный блогер. Я ей сказала, что она обычная шлюха, она развернулась и ушла. Я обязательно приду, Игорёк. Потому что я поняла, что ты мне нужен. Не как «блогер», не как «герой войны», не как кто-то, с кем можно сфоткаться для Инстаграма. А как человек. Как тот, кто видит меня. Настоящую. И кому я нравлюсь. Просто так. Без условий. Она отправила сообщение и отложила телефон. Дима, вернувшийся из умывальной с чистыми руками, вопросительно поднял бровь, но ничего не спросил. Он знал — не время. И не место. Вместо этого он молча похлопал её по плечу и отошёл к своему столу, где принялся разбирать бумаги, делая вид, что ничего не слышал. Но Лиза заметила, как он улыбнулся — краем губ, едва заметно. И этой улыбки было достаточно, чтобы понять: он за неё. Он всегда был за неё. В этот момент в кабинете показалась Теплова. Она заметила коробку, и её глаза сузились. Она подошла к столу Лизы, тряхнув волосами. Это, видимо, должно было выглядеть эффектно, но выглядело жалко, как у актрисы второго сорта, которая пытается играть королеву, но у неё не хватает ни таланта, ни харизмы. Каблуки её громко цокали по кафелю, но в этом цоканье не было уверенности — была только злость. И страх. — Никулина, что это? — спросила она, тыча пальцем в коробку. В её голосе слышалась плохо скрываемая зависть. — Кто тебе это прислал? Откуда это взялось? Почему я не знаю? Лиза приподнялась и без страха посмотрела Вике в глаза. Она вспомнила, как год назад, когда она только пришла в Минюст, она боялась этого взгляда. Боялась так, что у неё тряслись колени, а голос превращался в писк. Она тогда ещё носила балетки и стеснялась своей светлой шевелюры, потому что Теплова сказала: «С такой головой только в деревне коров доить». А теперь — ничего. Теперь она смотрела и видела не начальницу, не власть, не силу. Она видела просто женщину. Жалкую. Одинокую. Загнанную в угол собственными страхами и амбициями. И от этого зрелища ей стало не страшно, а грустно. Мельком глянув на Диму, который стоял у стены и едва заметно кивнул ей — этот кивок означал: «Давай, ты сможешь», — Лиза выпрямилась, как струна. Она чувствовала, как распрямляется позвоночник, как поднимается голова, как воздух наполняет лёгкие, будто она только что вынырнула из воды, в которой её держали целый год. — Не твоего ёбаного ума дело, шлюха, — сквозь зубы бросила Никулина. Каждое слово летело в Теплову, как камень. — Это подарок от человека, которого я люблю. От того самого, с кем твоё шизанутое величество смеет запрещать мне общаться. Но я-то прекрасно знаю, что Игорь мой, а не твой. И я люблю его. Поняла, мразь?! ЕГО, а не ТЕБЯ! И никогда тебя не любила. И не полюблю. Ты для меня — пустое место. Которое я хочу забыть, как только выйду из этого здания. — ЧТО?! — взвизгнула Теплова. Её лицо покраснело, а губы задрожали. — Как ты смеешь любить какого-то блогера?! Он же просто снимает дурацкие видео! Он никто! Он обычный обзорщик! А я думала... Я думала... — Что я лесбиянка? — усмехнулась Лиза, и в этой усмешке было столько презрения, что Вика на мгновение отступила на шаг. — Ошибаешься, шизичка. Я не лесбиянка, как ты. Никогда ей не была и не буду, хотя ничего не имею против таких отношений. Однако имею до хера чего против навязчивости и мании. Если ты, мразота, ещё раз подойдёшь ко мне или кому-то ещё из девчонок, ещё раз доебёшься до кого-то из сотрудников... Я клянусь, сука, я тебя убью на хуй прямо при всех, и Аман Тимурович даст добро на это, потому что ты заебала даже его. ПОНЯЛА, ШВАЛЬ?! Игорь, в отличие от тебя, любит своё дело, ни к кому не пристаёт, не шантажирует, не унижает. Он просто живёт. И радуется. И дарит радость другим. А ты? Ты только отбираешь. Ты вампир, Теплова. Эмоциональный вампир. И я больше не дам тебе выпить ни капли моей крови. — Привет, Лиз. Что за шум, а драки нет? — поинтересовалась зашедшая в кабинет Таня Соболева, руководительница кадровой группы Лизы. Таня была маленькой, юркой, с короткой стрижкой и острым языком, который она не боялась использовать. Она работала в Минюсте всего год, но уже успела заслужить репутацию человека, который не держит рот на замке. Её считали дерзкой, даже наглой. Но те, кто знал её ближе, понимали: за этой дерзостью стоит усталость. Усталость от того, что нужно постоянно оправдываться. Постоянно доказывать, что ты не хуже. Постоянно бояться, что тебя уволят за то, что ты не согласен. И ещё — усталость от того, что каждый день приходится видеть, как Теплова мучает её сотрудниц, а она ничего не может с этим сделать. До сегодняшнего дня. Она обернулась и увидела Вику. Её лицо, ещё минуту назад улыбчивое, мгновенно стало каменным. — Какого хуя эта шваль делает в нашем кабинете, кто мне скажет? — спросила Таня, не повышая голоса, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Кто её впустил? Теплова, ты табличку, сука, не видела? Тебе запрещено входить в чужие кабинеты после того, как ты в прошлый раз устроила скандал с Мариной Тихоновой из нашего же отдела кадров. Тебе лично Быстыкханов сказал: «Теплова, если ты ещё раз войдёшь без спроса в чужой кабинет, я тебя уволю к чёртовой матери». Ты что, забыла? Или думаешь, что ты выше правил? — Я начальница... — начала было Теплова, но её голос сел. Она попыталась выпрямиться, придать себе значимости, но это выглядело смешно. Как нашкодивший ребёнок, который пытается доказать, что он прав. Как актёр, который забыл текст и теперь мечется по сцене, не зная, куда себя деть. — Ты дерьмо, — отрезала Лиза, тыкая пальцем в грудь Тепловой. — Ты абьюзивное дерьмо, обычная хуйня на лапах. Ты сосала член своему отцу и трахалась со своей матерью, поэтому на тебя и не смотрят парни. Поэтому ты и ищешь среди сотрудников, с кем бы потрахаться. Но тебе никто не даст никогда, ты так и будешь до конца своих дней дрочить себе вибраторами и прочим говном. И знаешь, что самое смешное? Ты даже себе не нравишься. Ты смотришь в зеркало и видишь не себя, а ту, кем ты хотела бы быть. И ненавидишь себя за то, что не стала ею. — Лиз, а что там про Игоря? — уточнила Таня, поворачиваясь к подруге. — Чего там эта шваль про него пиздит? Опять, поди, обсирать взялась ни за хер? Она что, не выспалась сегодня? Или просто настроение плохое, и она решила его на нас выместить? Она перевела взгляд на Теплову, и в её глазах загорелся тот самый огонь, которого Теплова так боялась. Огонь, который нельзя потушить приказом. Огонь, который разгорается от несправедливости. Таня сделала шаг вперёд, и Вика, сама того не желая, отступила. Ещё один шаг — и ещё. Так загоняют зверя в угол. — Кто дал тебе право обсирать Игоря Радаева, шлюха?! Что он тебе сделал? Да, он блогер, да, музыкант. Признай, что он тебе нравится, просто он не для тебя. То, что он не тебе подарки прислал, да и нравится Лизе, не даёт тебе права его обсирать. И вообще, кто ты такая, чтобы судить? Ты — никто. Ты — мелкая сошка, которая возомнила себя богом. А на деле — просто истеричка с вибратором в столе. — Обсирать?! Да я просто... Я говорю так, как есть! Он просто блогер! Он обычный обзорщик, которых в Интернете сотни! — Теплова попыталась взять себя в руки, но голос её дрожал, и эта дрожь была слышна всем. — Он не особенный. Он такой же, как все. Просто повезло. Просто... — А таких, как Игорь, нет! — твёрдо оборвала Теплову Лиза. — Он смешной, милый, искренний. Я люблю его. И никто мне это не запретит, шваль. Скажи всё то, что пиздишь про него нам, ему в лицо. Рискни. Он тебя застрелит одной пулей и глазом не моргнёт. И его не посадят, потому что у него в вооружённых силах республики связи. Потому что он — герой. Не по бумажке, не по приказу. По жизни. А ты — никто. И зовут тебя никак. Она замолчала, тяжело дыша. Слова кончились. Но они сделали своё дело. В коридоре открылась скользящая дверь, и у стойки ресепшена появился Игорь Радаев. Он был в джинсах, простой футболке и лёгкой куртке — никаких намёков на официоз, никакой попытки соответствовать этому казённому месту. Он шёл по коридору, как по своей квартире, и в каждом его шаге чувствовалась та самая уверенность, которая не нуждается в демонстрации. Он не смотрел по сторонам, не оглядывался, не проверял, кто за ним идёт. Он просто шёл. И этого было достаточно. — Шыктыр мыспэн (Доброе утро), — обратился он к администратору Наташе Крючковой, милой девушке с веснушками и вечно уставшими глазами, которая работала на ресепшене уже третий год и видела здесь всё — от слёз практикантов до пьяных скандалов начальников. — А можно увидеть Елизавету Никулину? Я обещал зайти. И вообще, соскучился. — Нэптэк, Игорёк, — улыбнулась Крючкова. — Она в кабинете кадровиков, с Викой бодается. Ты бы поторопился, а то там, кажется, скоро посуда летать начнёт. Вика сегодня какая-то особенно злая. Может, не выспалась. А может, просто поняла, что теряет власть, и пытается удержаться за то, что уже не удержать. Знаешь, как крыса на тонущем корабле? Она ещё думает, что может всех спасти, а корабль уже давно на дне. — Бынтыр, — кивнул Игорь. — Щас батя разберётся. Не в первый раз, не в последний. Я этих Вик в своей жизни столько видел — они все одинаковые. Пока не получишь по зубам, не успокоишься. А когда получают — вдруг оказывается, что они не такие уж и храбрые. Даже извиняться начинают. Правда, поздно. Обычно слишком поздно. Он двинулся по коридору, и Наташа слышала его шаги — уверенные, неспешные, как у человека, который не боится никого и ничего. «Вот бы мне так, — подумала она. — Вот бы пройти по этому коридору и не бояться, что кто-то выйдет из-за угла и начнёт орать. Вот бы не вздрагивать от каждого звонка телефона. Вот бы жить — не оглядываясь». Она вздохнула и вернулась к своим мониторам, но в душе у неё поселилась маленькая, тёплая надежда. Может быть, сегодня что-то изменится. Может быть, после того, как этот парень пройдёт по коридору, здесь станет легче дышать. Постучавшись в дверь кабинета отдела кадров, Радаев насмешливо произнёс: — Сова, открывай! Пиздец пришёл! Таня высунулась за дверь, и её лицо осветилось улыбкой — такой искренней, что Игорь на мгновение почувствовал себя если не спасителем, то хотя бы желанным гостем. Она отступила, пропуская его внутрь, и прошептала на ухо: «Она там, внутри. Не одна. Дима с ней. Но она как будто... уменьшилась. Понимаешь? Как будто сдулась. Как будто поняла, что проиграла, но не может это признать». — Игорь, привет! Тут твоей Лизке мозг наша пациентка ебёт. Вмешаешься? А то мы уже всё сказали, что могли, а она всё не унимается. Как будто ей мало. Как будто она не понимает, что проиграла. Как будто надеется, что если будет дольше стоять на своём, то мир перевернётся и она окажется права. — Без базара, — кивнул Игорь и зашёл в кабинет. Дима кивнул Радаеву, на что тот ответил кивком. В этом коротком жесте было целое признание — уважение, понимание, готовность поддержать. Игорь и Дима были знакомы всего-ничего, но уже успели почувствовать друг в друге родственную душу. Может быть, потому что оба знали, что такое работать в системе, которая пытается тебя сломать. И оба знали, что нельзя ломаться. Дима отошёл к окну, скрестив руки на груди — не в знак протеста, а в знак того, что он здесь, он свидетель, он не даст этой женщине вывернуться. — Привет, — произнёс Игорь, после чего перевёл глаза на Теплову. — Значит, так, сука. Либо ты сейчас же отвечаешь за весь базар, либо я применю против тебя, мразь, огнестрельное оружие. Выбирай, время пошло. Теплова попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался только сиплый, невнятный звук. Она стояла, вжавшись в стену, и смотрела на Игоря так, будто видела его впервые. И, наверное, это было правдой. Потому что она видела не блогера, не «обзорщика», не героя новостей по телевизору. Она видела человека, который не боится. Который не отступит. Который сделает то, что сказал. И это знание парализовало её. Она вдруг поняла, что все её приказы, все её угрозы, весь её страх, которым она держала людей, — против этого человека ничего не значит. Потому что его нельзя запугать. Его нельзя купить. Его нельзя поставить на место. Он сам определяет, где это место. — Вопрос номер один к вам, ребят. Какого хера это чмо, возомнившее себя начальницей, хотя насосало на должность, портит жизнь студентам, проходящим здесь практику? Что лично ей сделал Тимоха Басманов? Что сделала Лена Новикова? Что сделала Полина Лесная? Что сделала Лиза Никулина? Ничего. Они просто были собой. А для тебя, — Игорь повернулся к Тепловой, — быть собой — это уже преступление, да? Потому что ты сама не можешь быть собой. Ты забыла, кто ты. И теперь пытаешься сделать такими же всех вокруг. Сломать их. Превратить в копию себя. Только вот никто не хочет быть твоей копией. Потому что ты — пустота. Ты — ноль. Ты — никто. Повисла пауза. Тяжёлая, как свинцовое одеяло. — Девочки, кто тут у вас лучше всех знает эту садистку? — Игорь обвёл взглядом кабинет. — Кто может рассказать, что она творила? Я хочу знать всё. Каждый случай. Каждую жертву. Каждый раз, когда она переступала черту. Лиза сделала шаг вперёд. Таня — следом за ней. Дима молча кивнул, показывая, что готов подтвердить любые слова. Теплова смотрела на них, и в её глазах застыл ужас. Не тот ужас, который бывает от физической боли, а тот, который бывает, когда понимаешь, что мир, который ты строила годами, рушится в одно мгновение. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты можешь только стоять и смотреть, как падают стены, которые ты возводила так старательно. И слушать, как падают они — с грохотом, с треском, с таким звуком, который невозможно ни с чем перепутать. — И кстати, с этого момента я забираю Лизу отсюда тогда, когда ей захочется. Даже посреди рабочего дня. Тань, не возражаешь? — Игорь посмотрел на Соболеву, и та, не колеблясь, покачала головой. — Ни капли, Игорь. Пусть гуляет, когда хочет. Работу мы и без неё сделаем. А если кто-то из начальства спросит — скажем, что она была в командировке. Или на больничном. Или просто — что она была там, где ей нужно быть. Потому что её счастье важнее любой бумажки. Потому что бумажки — это всего лишь бумажки. А счастье — это то, ради чего мы вообще сюда приходим. И если кто-то этого не понимает — это его проблемы. — И ещё: Лизунь, если эта мразь тебя опять обижать будет, ты пиши, я приеду и дам ей пизды. Физической. Зря меня, что ли, по телеку показывали? И не только по телеку. В 2021-м, когда мы освобождали республику, я таких, как она, видел. Они все одинаковые — пока не получишь по морде, не успокоятся. А когда получают — вдруг оказывается, что они не такие уж и храбрые. И даже извиняться начинают. Жалко, правда, что поздно. Обычно слишком поздно. В этот момент в дверях кабинета появилась Даша Семёнова — та самая, с которой пересекалась в коридоре Алиса, молодая, стройная, с копной каштановых волос, собранных в высокий хвост, и с огромными зелёными глазами, которые сейчас смотрели на Игоря с каким-то особенным, почти восторженным выражением. Она работала в процессуальном отделе всего ничего, но уже успела зарекомендовать себя как человек, который не боится брать на себя ответственность. Говорили, что именно она раскрыла прошлогоднюю аферу с поддельными отчётами, когда никто не хотел вмешиваться. Ей просто надоело смотреть, как обманывают людей. Она тогда пришла к Быстыкханову и сказала: «Аман Тимурович, либо вы разбираетесь с этим, либо я иду в прокуратуру». И он разобрался. Потому что Дашу Семёнову нельзя было игнорировать. — Игорь Сергеевич, доброе утро! — пропела она, заходя в кабинет с той лёгкой, почти танцующей походкой, которая была её визитной карточкой. — Вы бы не хотели завтра со мной в клуб «Браво» на Кузнечной сходить? Там эстрадно-камерный ансамбль играет концертную версию какого-то мюзикла... Я подумала, может, вам будет интересно. Как человеку, который пишет музыку. И просто — как человеку, с которым приятно провести вечер. — «Онегина» по моей партитуре с моим сценарием и текстами песен? — оживился Радаев, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся у него, когда речь заходила о музыке. — Конечно, Дашенька, схожу. А вы откуда знаете, что я это писал? Я же ещё никому не показывал. Только Алёне и Толяну. И Максу немного. — У нас в отделе одна девушка работает, она ваша фанатка, — смущённо улыбнулась Семёнова. — Она мне рассказала. Сказала, что вы гений. И что ваша музыка — это что-то невероятное. Я послушала — и правда. Так что я теперь тоже ваша фанатка. Если вы не против. — Ничего, что Дашенька, а не Дарья Юрьевна? — спросил Игорь, и в его голосе не было кокетства — только усталая, но искренняя нежность. Он смотрел на эту девушку и думал о том, как много их здесь, в этих стенах, таких же — запуганных, забитых, но всё ещё живых. И как хорошо, что они начинают просыпаться. — Нет, конечно, мне нравится, — ответила Семёнова, и её щёки порозовели. — Так более... по-дружески, что ли. Как с человеком, с которым можно быть собой. Спасибо большое! Я вечером билетик скину. Только вы никому не говорите, ладно? А то все захотят, а мест мало. — Не за что. Хорошего дня, — Игорь мягко хлопнул Дашу по плечу, затем повернулся к Соболевой, проводив сияющую Семёнову взглядом. — Тань, я тебе сегодня через Ларису кое-что передам, это только для Амана Тимуровича. Там материалы. Всё, что мы накопали про Теплову. Видео, аудио, показания свидетелей. Всё, что нужно, чтобы она больше никогда не могла причинить вред никому из вас. Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: — В секретариат процессуалки, помимо этого, ещё хочет устроиться мой друг, Толя Смирнов. Рекомендации тоже скину. Парень он толковый, не пропадёт. И главное — честный. А это в ваших стенах, как я понял, дефицит. Лизон, иди погуляй где-нибудь пока. Я к Наташке на ресепшн. Поболтать хочу, а то всё переписки да переписки. И жди меня, мы идём в «Кофейную розу». Я обещал тебе пончики. А я свои обещания выполняю. — Всегда? — тихо спросила Лиза, глядя ему в глаза. — Всегда, — ответил Игорь. — Если не всегда, то почти всегда. А если почти всегда — то это уже почти правда. А с меня пока хватит.

***

— ...И вот прикинь, Лиз, едем мы, значит, к вокзалу Ипинбас-Главный, — рассказывал Игорь Никулиной, когда они уже сидели за столиком и наслаждались кофе с пончиками. — БТР гудит, везде дым от дымовух и прочее. Олька Прыгунова первого снайпера сняла без команды, второй в Ирку Алексееву ебанул, но не попал, потому что я сообразил ей пригнуться скомандовать, а того лоха свои же забили. Третий в плечо уебал Ирке. Это оказался тот Чугункин, про которого я тебе рассказывал. Это тот, который срал в комментариях под моими обзорами, что я якобы ни хера играть не умею, поэтому критикую игры! Я его видел, он на всех конференциях что-то пытался орать про то, что мой контент якобы говно, хотя сам снимал такое говнище, за которое должно быть стыдно! Сколько раз я его банил за оскорбления, сколько раз говорил, чтобы вёл себя адекватно, ведь у меня разбан стоит 500 рублей доната с извинениями, а этот придурок только фейки клепал и продолжал с них срать. Ну, я и говорю Ольке: «Попрыгунчик, видишь вон там жирного рыжего пидораса? Это мой хейтер и, можно сказать, самое мерзкое пятно на теле моего контента. Сними этого уёбка». Она как бахнет десятью патронами враз из автомата Булыжникова, он с копыт, даже свой автомат Томпсона с криво приделанной оптикой уронил. Лиза слушала, открыв рот. Она забыла про пончик, который держала в руке, забыла про кофе, который остывал в чашке. Она смотрела на Игоря и видела не того, кто только что разговаривал с Тепловой, не того, кто прислал ей подарки, не того, кто писал «люблю» в записке. Она видела человека, который был там. Который видел смерть. Который рисковал жизнью. И который сейчас рассказывал об этом так, будто речь шла о походе в кино — без пафоса, без геройства, без попытки казаться круче, чем он есть. И от этого рассказа у неё по спине бежали мурашки. Потому что она вдруг поняла: этот человек — настоящий. Не тот, кто играет роль на камеру. Не тот, кто надевает маску для зрителей. А тот, кто просто живёт. И дерётся. И защищает тех, кто слабее. И не боится называть вещи своими именами. — Игорь, — тихо сказала она, когда он замолчал, — а ты не боишься, что это всё... ну, что это выплывет наружу? Что тебя начнут травить за то, что ты сделал? За то, что ты сказал? — Лиз, — Игорь отпил кофе и посмотрел ей прямо в глаза. — Я уже давно перестал бояться. Потому что если ты боишься — ты не живёшь. Ты просто существуешь. Ждёшь, когда кто-то решит за тебя. А я устал ждать. И я устал бояться. И я хочу, чтобы ты тоже перестала. Чтобы ты просто жила. И любила. И не оглядывалась. Поняла? — Поняла, — кивнула Лиза, и в её глазах блеснули слёзы. Но теперь это были не слёзы страха. И не слёзы боли. Это были слёзы облегчения. Слёзы освобождения. — Кажется, поняла. — Ну и отлично, — Игорь улыбнулся и взял её за руку. — А теперь давай доедать пончики, а то остынут. И потом я провожу тебя до работы. А вечером — в Push Start. Там сегодня Лаура поёт. Ты её не знаешь, но она классная. И я хочу, чтобы вы познакомились. Потому что ты — тоже классная. И вы должны подружиться. — Хорошо, — прошептала Лиза, сжимая его руку. — Хорошо. Я приду. Обязательно приду. Они сидели в маленькой кофейне, за столиком у окна, и за стеклом шёл обычный ипинбасский день — люди спешили по своим делам, машины сигналили, где-то играла музыка. И в этой обыденности было столько жизни, столько надежды, столько будущего, что Лизе вдруг показалось, что всё самое страшное уже позади. Что впереди — только хорошее. И что она, наконец, может дышать полной грудью. Не оглядываясь. Не боясь. Просто — жить.