Сказки нового Безбашмака

На следующий день Алиса Матвеева и Лариса Баринова появились в коридоре Минюста уже не в обычных нарядах, а в других, делавших их более соблазнительными. Воздух в казённых коридорах, казалось, стал гуще, тяжелее — или это просто замерли на мгновение все, кто имел неосторожность оказаться рядом? Создавалось впечатление, будто в это утро само здание затаило дыхание, предчувствуя нечто из ряда вон выходящее. Даже старые, скрипучие половицы, казалось, притихли, не желая пропустить ни звука из того, что вот-вот должно было случиться. Охранник на входе, дядька лет пятидесяти с усами а-ля сержант из старых советских фильмов, проводил их долгим, оценивающим взглядом, но ничего не сказал — только крякнул и отвернулся к монитору, делая вид, что проверяет записи с камер. Но пальцы его, застывшие над клавиатурой, выдали, что он всё видел. И запомнил. Алиса выбрала для себя лимонную рубашку с легко расстёгивающимися чёрными пуговками и короткую синюю юбочку, которая обтягивала бёдра так, что каждый шаг становился маленьким спектаклем. Тёмные волосы она распустила, и они падали на плечи тяжёлой, блестящей волной, от которой пахло чем-то сладким, но не приторным — дорогими духами с нотками ванили и сандала с лёгким, едва уловимым оттенком жасмина, который появлялся только при движении. Она долго выбирала этот аромат — перебрала с десяток пробников, пока не нашла тот самый. Тот, который, как она знала, действует безотказно. Каждый её шаг отдавался лёгким цоканьем каблуков по кафельному полу, и этот звук, казалось, привлекал внимание всех, кто находился в коридоре. Мужчины провожали её взглядами, женщины — с плохо скрываемой завистью или восхищением. Но Алиса, казалось, не замечала этого — или делала вид, что не замечает, погружённая в свою цель. Она знала: внимание — это ресурс, и сегодня она собиралась использовать его по максимуму. В её голове уже сложился сценарий — не жёсткий, как у Игоря, а гибкий, как у джазового музыканта, который знает тему, но импровизирует по ходу, потому что именно импровизация рождает ту самую, неповторимую магию, которую нельзя запланировать. Лариса не отставала, а в чём-то даже превосходила Алису. На ней был тёмно-вишнёвый жакет, под которым угадывался розовый кружевной топ, под которым при определённом освещении можно было разглядеть контуры тела, и чёрная юбка-карандаш с разрезом сзади, открывавшим длинные, стройные икры при каждом шаге. Волосы она собрала в высокий, чуть небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди — идеальная причёска для того, чтобы её поправляли, чтобы кто-то запустил в них пальцы и прошептал что-то на ушко. На губах Бариновой красовалась помада цвета спелой вишни, на ногах — туфли на шпильках, которые делали её походку летящей, почти танцующей. От неё пахло чем-то терпким, восточным, с намёком на кардамон и кожу — запах, который хотелось вдыхать снова и снова, как дорогой парфюм, который не отпускает до самого утра. Каждая деталь её образа кричала о том, что эта женщина знает себе цену — и не собирается её снижать ради кого бы то ни было. Она шла по коридору, как по подиуму, и каждый её шаг был маленькой победой над серостью и безликостью этого места. И всё же, когда они вошли в здание, Лариса на мгновение замешкалась. Не от страха — от того странного, щемящего чувства, которое всегда возникает перед важной игрой. Она вспомнила, как много лет назад, ещё в Москве, готовилась к защите кандидатской. Тогда она тоже стояла перед дверью, собираясь с духом, и тоже чувствовала, что от этого шага зависит всё. Но тогда за дверью были экзаменаторы, которых можно было обаять, убедить, переспорить. А здесь — женщина, которая, по сути, давно уже перестала быть человеком, превратившись в функцию. В набор рефлексов и приказов. И это было сложнее. Потому что с функцией нельзя договориться. Функцию можно только отключить. — Ну что, богиня, — шепнула Алиса, беря Ларису за руку и чуть сжимая её пальцы. — Готова к битве? Только помни: никакой жалости. Жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Не сегодня. Не здесь. И не с ней. Она не пожалеет никого из нас, если выиграет. А мы не имеем права проиграть. Слишком многие от нас зависят. Маша. Полина. Лена. Лиза. Все они — за этой дверью, за этими стенами. И если мы дрогнем — они останутся здесь навсегда. Ты это помнишь? — Готова, — ответила Лариса, и в её голосе не было сомнений. Только холодная, выверенная решимость хирурга, который знает, где делать разрез, и который понимает, что от точности его руки зависит человеческая жизнь. — Иди. Я тебя прикрою. Если что-то пойдёт не так — я рядом. Всегда. Прежде чем разделиться, они обнялись, как сёстры, прижавшись друг к другу так, что ткань их одежды зашуршала, а запахи смешались в единый, пьянящий коктейль. Алиса что-то жарко шепнула Бариновой на ухо. Шептала она так тихо, что даже стены не расслышали, при этом почти касаясь губами мочки уха Ларисы, и так нежно, что сердце Ларисы забилось быстрее. Когда Алиса закончила шептать, Баринова кивнула, и в её глазах мелькнул тот самый огонёк, который обещал либо гениальную авантюру, либо грандиозный скандал. А скорее всего — и то, и другое одновременно, вперемешку, в таком коктейле, который не забудется никогда. — Удачи, зайка моя, — нежно сказала Алиса, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Ларисе в глаза. В её взгляде было что-то тёплое, почти интимное — как у любовников, которые расстаются на час, но знают, что вечером будут вместе. — Люблю тебя. Ты у меня самая смелая. Самая красивая. Самая… моя. — Спасибо, малышка, — ответила Лариса с такой же нежностью, и её пальцы на мгновение задержались на плече Алисы, чуть сжав его. — Я тебя тоже люблю. Буду по тебе скучать весь этот часик, родная. Ты только будь осторожна. С этой Карпухиной — я не знаю, что у неё на уме. Она может быть не такой, как кажется. А если что — звони сразу. Не жди. Я прибегу. Даже если буду в самом разгаре разговора с Викой.  — Беги, моя сладкая, — с улыбкой сказала Алиса, поправляя выбившуюся прядь волос Ларисы. Её пальцы скользнули по щеке Бариновой, задержались на подбородке, чуть приподняли его, заставляя Ларису посмотреть ей прямо в глаза. — Так, малышка, давай я тебе волосики поправлю… Пока твоей Викули нет на месте, можно её кабинет осмотреть. Полина говорила, она в столе хранит то ли вибратор, то ли фаллоимитатор. Я тоже побежала к своей красотке. Пиши, если что, отвечу по возможности. Всё, целую тебя, моя богиня. И помни — ты лучшая. Ты справишься. Обменявшись нежными, почти чувственными поцелуями в щёку, оставляя на коже друг друга лёгкие следы помады, и показав друг другу сердечки пальцами как символ того, что они заодно, девушки разошлись в разные стороны. Алиса пошла на второй этаж, туда, где располагался отдел кадров, Лариса — на третий, в логово самой Тепловой. Каблуки их стучали в унисон, но потом ритм разошёлся, и звуки затихли в разных концах коридора, словно две мелодии, которые только что звучали вместе, а теперь разбежались по разным партитурам, каждая из которых вела к своей кульминации.

***

Поднявшись на второй этаж и пройдя в правое крыло, Алиса прислонилась к стене и заглянула в арку, как шпионка или героиня фильма «Леон» — наполовину спрятавшись, наполовину выставив себя напоказ. Она знала, что этот образ — загадочная незнакомка, которая появляется из ниоткуда, — действует безотказно. По коридору просвистела девушка лет девятнадцати, почти девочка, как про себя отметила Матвеева. Она вгляделась в бейджик на её рубашке — там было написано «Семёнова Д.Ю., заместитель начальника по процессуальным вопросам». Девушка шла быстро, почти бежала, будто опаздывала на важную встречу, но, увидев Алису, замедлила шаг — невольно, чисто по-женски, разглядывая незнакомку. — Доброе утро, Дарья Юрьевна, — с улыбкой кивнула Алиса, и её голос прозвучал так мелодично, что девушка на мгновение замерла, как кролик перед удавом. — Д-доброе... — пробормотала та, оглядывая Алису с ног до головы и явно не понимая, кто эта роскошная женщина и что она делает в этом коридоре. Её глаза расширились, когда она заметила, как сидит рубашка на Алисе — идеально, но с намёком на то, что под ней, — и как блестят её волосы, будто только что из салона. — Вы... вы к кому? — К Марии Александровне, — Алиса улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке было столько обещания, что Семёнова, не найдя больше слов, просто кивнула и быстро ушла, то и дело оглядываясь. Её каблуки застучали быстрее, будто она убегала от чего-то, что её напугало — или, наоборот, слишком сильно заинтересовало. Алиса проводила её взглядом и усмехнулась про себя. «Ещё одна, — подумала она. — Ещё одна, кто дрожит перед этой системой. Но сегодня — не дрожит. Сегодня — дрожать будут другие. Сегодня власть поменяется». Проходя по коридору, Матвеева услышала шипение и треск виниловой пластинки. Играл какой-то инструментал с альбома «Джаз-67» оркестра Людвиковского — той самой пластинки, которую Алиса когда-то слушала в детстве у бабушки в старой хрущёвке на окраине Москвы. Этот звук — лёгкое потрескивание, тёплый, ламповый звук саксофона — мгновенно перенёс её в прошлое, в бабушкину квартиру с патефоном и старыми фотографиями на стенах. Тогда мир казался проще, хотя, наверное, таким же сложным, как сейчас. Просто она была маленькой и не понимала этой сложности. Алиса глянула на дверь, из-за которой слышался звук, с номером 212 и припиской корректором «-85-06», и поняла, что она приоткрыта. Сердце Матвеевой ёкнуло — не от страха, а от предчувствия. Сейчас всё начнётся. Матвеева заглянула в дверь и, чуть повысив голос, спросила с той мягкой, почти интимной интонацией, которая была её главным оружием: — Мария Александровна, можно? Я к вам... пообщаться. Ненадолго. Если вы не против. Голос писательницы звучал мягко, почти интимно, как у человека, который пришёл не по делу, а по душам. В этом была её главная тактика — не давить, не наступать, а приглашать. Создавать пространство, в котором другой захочет открыться сам. Без принуждения, без шантажа, без игр. Просто — быть рядом. Она знала, что в этом кабинете, пропитанном страхом и подозрительностью, такой подход был единственно возможным. Любое давление — и жертва захлопнется, как раковина, и не вытащить её оттуда никакими клещами. Только терпением. Только доверием. Только временем. Внутри кабинета было полутемно — шторы были задёрнуты, и только настольная лампа освещала стол, заваленный бумагами, и фигуру девушки, сидящей в кресле. Мария Карпухина подняла голову, и Алиса на мгновение потеряла дар речи. Полина не преувеличивала — Маша была красивой. Не той кричащей, выставленной напоказ красотой, которая требует немедленного признания, а тихой, почти застенчивой, как у девушки с портрета кисти Ренуара. Тёмные волосы в идеальной причёске спадали на лоб. Большие карие глаза смотрели настороженно, но без враждебности. Губы, чуть тронутые бледно-розовой помадой, дрогнули в намёке на улыбку, и эта улыбка, ещё не родившаяся, уже обещала что-то тёплое. На ней был простой бежевый кардиган, расстёгнутый на две пуговицы, под которым виднелся кружевной край комбинации, и строгая чёрная юбка, но даже в этом офисном униформизме чувствовалась какая-то особая, своя стать. Алиса вдруг подумала: «Какой же нужно быть сволочью, чтобы пытаться сломать такую красоту. Какой же нужно быть слепой, чтобы не видеть, что перед тобой — не функция, а человек. Живой, дышащий, чувствующий. Который боится. Который хочет, чтобы его спасли. Который уже почти сдался». — Алиса? — переспросила Карпухина, и в её голосе прозвучало удивление, смешанное с любопытством. Она отложила ручку с гравировкой «М.К.», явно подаренную кем-то из коллег, и откинулась на спинку кресла. — Вы — та самая писательница? Полина говорила... я думала, вы завтра... или послезавтра... Я не ожидала вас так рано. И не ожидала... ну, что вы придёте сами. Я думала, мы встретимся в кафе, как договаривались. А вы — вот, уже здесь. — Конечно, Маша, — хихикнула Матвеева, делая шаг в кабинет и закрывая за собой дверь. — Вы же не против, если я вас буду так называть? И, если можно, давай на «ты». Во-первых, как дела, детка? Выглядишь потрясающе. Этот кардиган... он тебе очень идёт. Подчёркивает цвет глаз. А глаза у тебя, Маш, такие... глубокие. Как будто в них можно утонуть. Я, когда вошла, на секунду забыла, зачем пришла. Вот честно. Стою и думаю: «Боже, какая красивая девушка. И что я ей скажу?». Ты прости меня за такую откровенность, я просто привыкла говорить то, что думаю. Не умею играть в кошки-мышки. Только в поддавки — и то, когда проигрывать выгодно. — Да, конечно, — кивнула Маша, но в её голосе всё ещё чувствовалась настороженность. Однако лёгкий румянец на щеках выдал её — комплимент попал в цель. Она откинула прядь волос с лица и жестом пригласила Алису сесть на стул напротив. — Дела... Так себе. Вика утром пришла, наорала на меня из-за того, что я поставила лайк не ей, а под фото подруги. Слава Богу, ушла, и её часа два уже нет. Она вообще в последнее время какая-то... неадекватная. Раньше хоть повод был, а теперь просто так заходит, смотрит, что я делаю, и начинает цепляться. К столу придерётся, к внешнему виду, к тону голоса. Я иногда думаю: она меня ненавидит? Или наоборот — что-то ко мне чувствует, но не может признаться? Или призналась, но я не услышала? Я запуталась, Алис. Честно. Я уже не понимаю, где правда, а где её игры. Не понимаю, что она хочет. Не понимаю, чего ждёт. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла работать спокойно. Чтобы я не боялась каждого её шага за дверью. Маша замолчала, и Алиса увидела, как её пальцы — тонкие, с аккуратным маникюром — теребят край кардигана. Жест был почти детским, беззащитным. И Алиса вдруг поняла, что перед ней не «заместитель начальника отдела кадров», не «правая рука Тепловой», а просто девушка, которую загнали в угол. Которая устала бороться. Которая хочет одного — чтобы её оставили в покое. Или, может быть, спасли. Алиса не знала, что из этого правда, а что — её собственное воображение, подогретое Игоревыми рассказами и Полиниными откровениями. Но она знала одно: сейчас она должна быть здесь. И должна сделать всё, чтобы эта девушка не сломалась. Потому что такие, как Маша, не должны ломаться. Мир и так слишком хрупок. — Слушай... Маш, а у тебя есть молодой человек? — Алиса подошла ближе, остановившись у края стола. Она не села — не хотела давить своим присутствием, но и не стояла слишком далеко, сохраняя дистанцию для манёвра. — Просто мне непонятно, почему Вика тебя пытается сделать своей собственностью. Такое впечатление, что она ревнует тебя ко всем подряд. Даже к тем, кого ты не знаешь. Даже к тем, кого ты никогда не видела. Это уже не ревность — это паранойя какая-то. Или одержимость. Ты не думала об этом? Может быть, она тебя... любит? По-своему, конечно. Так, как умеет. Но любит? — Почему же ему не быть? — Маша откинула назад прядь волос, и этот жест был таким естественным, что Алиса невольно залюбовалась им. — Это Андрей, администратор в антикафе Push Start. Я думаю, ни для кого не секрет. Он хороший, спокойный. Не лезет в душу. Не трахает мозг. И не пытается мной управлять. Мы вместе уже полгода. Он единственный, кто не смотрит на меня как на... ну, как на красивую картинку. Он видит меня. Настоящую. И ему нравится то, что он видит. Это так... непривычно. Знаешь? Когда тебя ценят не за внешность, не за должность, а просто за то, что ты есть. Я сначала не верила. Думала, это какой-то спектакль. А потом поняла — он не умеет врать. У него лицо такое... открытое. Как у ребёнка. Или у собаки, которую предавали, но она всё равно верит людям. Он приходит ко мне после работы, приносит цветы. Не дорогие, не шикарные — простые. Но он их сам выбирает. Он ходит по магазинам и выбирает. Представляешь? Мужчина, который ходит по магазинам и выбирает цветы. Не потому, что надо, а потому что хочет. Потому что думает обо мне. Потому что я для него — не функция. — Андрей Александрович хороший человек, — с улыбкой отметила Алиса, заметив, как при упоминании Андрея лицо Маши чуть смягчилось, а в глазах появился тот самый тёплый свет, который бывает только у влюблённых. — Мы с ним друзья. Нас познакомил общий знакомый, один мой лучший друг, который в 2021-м командовал отрядом освобождения, когда здесь была попытка... как у вас говорят... дыскенлыргы (узурпации власти). Игорёк говорит, мол, «Вот Андрюха — тот, с кем сотрудничать не стыдно ни в военщине, ни в играх». Если знаешь Игоря Радаева, значит, знаешь меня. Мы с ним как брат и сестра. Только без инцеста. — Игорь Радаев? Это тот блогер, который на доске почёта у городской администрации? — удивилась Карпухина, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Она легко подалась вперёд, и кардиган чуть сполз с плеча, открывая ключицу — тонкую, изящную, с маленькой родинкой, похожей на забытый поцелуй. — Тот, который помогал освобождать республику? Я видела его фотографию. Он там такой... серьёзный. Не как в своих видосах. Я, честно говоря, смотрела несколько его выпусков. Особенно тот, где он «Death Stranding» разнёс. Я тогда подумала: вот человек, который не боится говорить то, что думает. Даже если его никто не поддержит. Мне бы так. Хотя бы раз в жизни. Сказать Вике всё, что я о ней думаю, и уйти к чёртовой матери. Хлопнуть дверью. Но я боюсь. Боюсь, что после этого ничего не будет. Пустота. — Ты уже говоришь это. В своём творчестве, — Алиса перегнулась через стол и положила руку на плечо Маше. Её пальцы чуть задержались на ткани кардигана, ощущая тепло подтянутого тела под ним и лёгкую дрожь, которая пробежала по коже Маши от этого прикосновения. — Игорь говорит, что ты очень красивая. Я ему показала несколько твоих фотографий, он тебя высоко оценил. Сказал: «Таких девушек надо не в Минюсте держать, а давать дорогу на сцену. Андрюхе повезло с такой улахвянной (охуенной) девчулей». А я знаю Игоря, он не врёт. Слушай, киска моя, у меня есть одна идея, связанная с Викой и твоими бедами. Обычно я учу давить абьюзеров при помощи контр-НЛП, но сейчас явно другой случай, и играть надо по-другому. Тоньше. Хитрее. Как в шахматах — не бить в лоб, а заходить с фланга. Короче, если у вас есть кто-то похожий на тебя внешне... Матвеева потянулась к уху Карпухиной, обняла её и что-то прошептала. Губы её почти касались мочки уха Маши, и от этого дыхания у той побежали мурашки по спине. Но не от страха — от неожиданности. От того, что кто-то говорит с ней так, будто они давние подруги, а не почти незнакомки, встретившиеся в коридоре министерства, где даже стены, казалось, подслушивают. Алиса не торопилась, давая каждому слову опуститься в сознание Маши, как капле в тихую воду. Она чувствовала, как напряжены плечи Карпухиной, и её пальцы легонько массировали их, расслабляя, снимая защиту — слой за слоем, как шелуху с луковицы, пока не останется только сердцевина. — Ты серьёзно? — прошептала Маша, когда Алиса закончила. Её глаза расширились, но в них не было испуга. Было удивление. И надежда. Та самая надежда, которую она, наверное, уже похоронила глубоко внутри, чтобы не мучиться. — Ты думаешь, это сработает? А если Вика узнает? Если она поймёт, что это не я? Она же... она меня убьёт. Не физически, конечно. Но по-другому. Она сделает так, что я пожалею, что родилась на свет. Ты не знаешь её, Алиса. Она мстительная. И у неё длинные руки. Очень длинные. — Это сработает, если ты захочешь, — так же тихо ответила Алиса, и её рука скользнула с плеча Маши на её ладонь, лежащую на столе. Пальцы Маши были холодными — от напряжения, от вечного ожидания подвоха. Алиса сжала их чуть сильнее, передавая своё тепло. — Не для меня. Для себя. Для Андрея. Для той жизни, которую ты заслуживаешь, а не той, которую тебе навязывают. Ты же умная девочка, Маша. Ты всё понимаешь. Просто боишься сделать первый шаг. Но первый шаг всегда страшный. Второй — легче. А третий — уже не остановишься. И ты полетишь. Как птица, которую выпустили из клетки. Сначала будешь кружить, не веря, что небо — твоё. А потом расправишь крылья и поймёшь: это и есть свобода. Та, о которой ты мечтала по ночам, глядя в потолок и слушая, как Вика ходит по коридору, проверяя, все ли на местах. Та, ради которой стоит рискнуть. Она отпустила руку Маши и отступила на шаг, давая той пространство для дыхания. В глазах Карпухиной боролись страх и желание — страх перед тем, что может случиться, если она посмеет, и желание наконец-то посметь. Алиса знала эту борьбу. Она сама через неё прошла. И сейчас она была готова быть тем человеком, который подержит дверь, пока Маша будет через неё переступать. — Знаешь, — тихо сказала Алиса, садясь на стул напротив и обхватывая колени руками, — я тоже когда-то боялась. Боялась, что мои книги никому не нужны. Что я графоманка, как говорила Игорева бывшая, прости господи, деканша. Что лучше бы я занималась чем-то серьёзным, а не этой ерундой. А потом я поняла: если я не напишу — кто напишет? Если я не скажу — кто скажет? Если я не буду собой — кто будет мной? И тогда я перестала бояться. Не сразу. Не в один день. Но перестала. И ты перестанешь. Я помогу. Обещаю. Она посмотрела на Машу, и в её взгляде было столько уверенности, что Карпухина вдруг почувствовала: а ведь это правда. Эта девушка, которую она видит первый раз в жизни, верит в неё больше, чем она сама в себя. И от этого на душе стало тепло — как от глотка хорошего чая в холодный день.

***

 Спустя час Теплова, вернувшись в Минюст после обеда, который она провела в попытках успокоить нервы в ближайшей кофейне, где она заказала два эспрессо и коньяк, которые, судя по счёту, оставленному в её сумочке, стоили не менее семи тысяч безбашмакских рублей, вознамерилась зайти к Маше в кабинет. Ей нужно было срочно обсудить какие-то «важные кадровые вопросы», которые на самом деле были просто предлогом, чтобы увидеть Машу, услышать её голос, убедиться, что она никуда не делась. Постучавшись в дверь, она заглянула внутрь и неожиданно для себя спросила тем жалобным, почти умоляющим тоном, который она сама в себе ненавидела: — Маш, можно? Это я. — Головка от... сама знаешь, чего, — подстегнул Вику в ответ голос, который она слышала тысячи раз, но ни разу — с такой интонацией. Голос был Машин, но тон — чужой, холодный, как лёд в марте, когда уже тепло, а он всё не тает. — Чё надо, сука? Теплова замерла на пороге, не веря своим ушам. Она ожидала чего угодно — испуга, подобострастия, привычного «да, Виктория Ильинична, заходите, что-то случилось», но не этого. Маша в рокерской косухе, под которой была футболка с Куртом Кобейном и надписью «Smells Like Teen Spirit», сидела за столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на неё с ленивым, почти скучающим выражением. В руках она вертела ручку с гравировкой, и этот жест был таким вызывающе спокойным, что у Вики перехватило дыхание. Ноги Тепловой стали ватными. — Ты... ты что себе позволяешь? — выдавила Теплова, и голос её сел от неожиданности, превратившись в писк. Она попыталась выпрямиться, придать себе начальственный вид, но плечи предательски опустились. — Мария, я твоя начальница, и я... — Ты мне не начальница, мразь, — перебила Вику Карпухина. Каждое её слово падало на Теплову, как пощёчина. — Ты никто как на уровне Минюста, так и по жизни. Ты — шизанутая лесбуха-контролёрша, которую давно пора убить. Физически. Поняла, тварь? Чтобы в глазницах пусто было. — Что ты такое говоришь? Я... я... — Ой, а чё это мы затроили-то? — усмехнулась Маша, и в этой усмешке было столько презрения, что Теплова почувствовала себя букашкой, на которую наступили и забыли. — И вообще, какого хуя ты вошла в МОЙ, блядь, кабинет без разрешения? Ты разве не видела табличку, указывающую на то, что тебе входить запрещено? Я мразей в свой кабинет не пускаю. И здесь начальница я, а не ты, уродина. Заруби себе на носу — и на других частях тела, если они у тебя остались не зарубленные. — Уродина?! — Именно, Теплова, — Карпухина резко, будто взводя курок, щёлкнула ручкой. — Ты уродина, это кто угодно подтвердит. Даже твоё отражение в зеркале, если оно ещё не разбилось от ужаса. И ещё... У меня есть парень. Я не лесбиянка, в отличие от твоей псевдоначальственной сраки. И не пытайся это оспорить. Я люблю Андрея. А тебя — нет. И никогда не любила. Ты для меня была... никем. Просто неприятной женщиной, которая портила мне жизнь. И если ты думала, что я тебя боялась — ты ошибалась. Я просто ждала. Ждала момента, когда смогу тебе это сказать. — Мария... — Уёбывай. На хуй. Отсюда, — чеканя каждое слово, застучала ручкой по столу Карпухина. Стук был ровным, как метроном, отсчитывающий последние секунды чьей-то власти. — Ты слышала, блядина? У меня есть парень, и я не собираюсь менять его на тебя. Если ты ещё раз подойдёшь ко мне хоть на шаг, скажешь мне хоть слово, позвонишь и напишешь хоть одно сообщение, падла... Я доложу Аману Тимуровичу о домогательствах, и он тебя если не уволит, то убьёт. Выберет что-то одно. Или и то, и другое. Мне всё равно. Теплова стояла на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она хотела что-то сказать — приказать, унизить, напомнить, кто здесь власть, — но слова застревали в горле, как кости. Потому что в глазах Маши она увидела то, чего никогда не видела раньше. Свободу. Ту самую, которую сама Вика потеряла так давно, что уже забыла, как она выглядит. И это было страшнее любых угроз. Страшнее любого приказа. Потому что свободу нельзя купить, нельзя отнять, нельзя запретить. Можно только подарить. Или потерять навсегда. — Ты не Маша...— попыталась рявкнуть Теплова, но её голос дрожал. — Куда ты дел мою Машу, демон?! Карпухина медленно поднялась из-за стола. Она была выше Вики — на полголовы, но сейчас, в этой косухе, с этим взглядом, она казалась великаншей. Она сделала шаг вперёд, и Теплова инстинктивно отступила назад, в коридор, споткнувшись о собственные ноги. Её каблук зацепился за край ковра, и она едва не упала, ухватившись за косяк. — Маша здесь, тварь. Просто она больше не собирается терпеть твоё говно, — отчеканила Карпухина, выхватила из карандашницы длинный, острый нож для бумаг и одним движением разрезала им фотографию Вики, приклеенную на шкаф картотеки скотчем. Фотография развалилась на две половины, и одна из них упала на пол, лицом вниз. — Теперь Я начальница процессуального отдела, — гордо объявила Карпухина, медленно, демонстративно убирая нож в карандашницу, как ковбой, вкладывающий револьвер в кобуру после дуэли. — А ты — плесень. Исчезни, пока я не позвала охрану. И не вздумай возвращаться. Поняла? Никогда. Иначе ты труп. Теплова развернулась и пошла по коридору, чувствуя, как дрожат колени. Она не оглядывалась — боялась увидеть в глазах проходящих мимо сотрудниц то, что они теперь будут о ней думать. Она слышала, как за её спиной закрылась дверь кабинета №212 — тихо, без хлопка, почти ласково, но этот звук прозвучал в её голове как приговор. Как захлопнулась крышка гроба. Из шкафа, где они сидели, тесно прижавшись друг к другу, чтобы поместиться в узком пространстве между папками и коробками, вылезли настоящая Маша и Алиса. Они были в обнимку — Маша всё ещё дрожала, но уже не от страха, а от осознания того, что только что произошло. Алиса поддерживала её за талию, и её рука была тёплой, успокаивающей. — Насть, умничка, — объявила Маша, похлопав по плечу ту, что изображала её. В её голосе слышалась гордость — за подругу, за себя, за то, что они смогли. — Алис, познакомься, это Настя Соболева, моя лучшая подруга в этом шлюшьем царстве. Мы с ней с первого курса. Она меня и спасала, когда я впадала в депрессию из-за Вики. Поили меня чаем, таскали в кино, заставляли смеяться. Без неё я бы, наверное, уже сломалась. Так что она не просто подруга. Она — сестра. Которую я никогда не имела. Настя с облегчением сняла косуху и шутливо, но с достоинством поклонилась. Её лицо, ещё минуту назад такое суровое и непроницаемое, теперь сияло улыбкой — усталой, но счастливой. — Я Матвеева Алиса Дмитриевна, писательница и психолог по первому образованию, — пожала руку Соболевой Алиса, и её рукопожатие было тёплым, дружеским, без той деловой сухости, которая обычно бывает при знакомствах. — Можно просто Алиса, можно ещё как-нибудь ласково. Как вам будет угодно. Я принесла два экземпляра «Моей любимой мымры» в третьей редакции. Естественно, под редакцией Игоря Радаева, который с удовольствием выступал в роли моего редактора и бета-ридера. Как в итоге утверждает сам Игорь, «Моя любимая мымра» — это, цитирую, «прикольный остросюжетный роман с классным сюжетом и юмором». Когда напечатали двухсотенный тираж в третьей редакции, Игорь мне сказал: «Первые два экземпляра подари самым любимым людям». Так вот, несмотря на то, что мы с вами знакомы всего каких-то несколько минут, я вас обеих уже люблю, девочки. Как самых лучших и самых красивых подружек. Держите, зайчики мои нежные. Матвеева достала из сумочки пару книг с фэнтезийной обложкой — на одной была изображена девушка в короне, на другой — девушка с мечом, и обе эти девушки, как заметила Маша, были похожи на неё. На развороте Машиного экземпляра было ручкой написано «Самому сексапильному заму Минюста, моему самому нежному солнышку, любимой малышке и самой прекрасной принцессе на свете Машуле Карпухиной от Алисы. Спасибо тебе за твоё творчество и тебя. Не верь, не бойся, не проси! Люблю-целую-обнимаю, солнышко моё!». Маша прочитала надпись, и её глаза наполнились слезами — не от грусти, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда получаешь то, о чём даже не смела мечтать. — Алиса... — прошептала она, прижимая книгу к груди, как ребёнка. — Это... это слишком... я не знаю, что сказать... Я никогда... никто мне никогда... даже мама... она говорила, что мои рисунки — это ерунда, что я должна заниматься делом, а не малевать... а ты... ты называешь меня принцессой... я... — Ничего не говори, — Алиса обняла Карпухину, и в этом объятии было столько тепла, что Маша наконец-то позволила себе заплакать — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, и она не вытирала их, давая им течь. — Ты это заслужила. Всё, что я написала — правда. Ты — самая красивая, самая нежная, самая талантливая. И ты обязательно будешь счастлива. Я сделаю для этого всё. Обещаю. На корочке Настиного экземпляра красовалась надпись: «Потенциальной подружке. Я тебя не знаю, но уже люблю. Ты самая красивая!». Настя прочитала, и её брови поползли вверх. Она перевела взгляд с книги на Алису, потом обратно, и на её лице появилась та самая улыбка — коварная, понимающая, чуть насмешливая, которая могла означать всё что угодно. — «Потенциальной подружке», значит? — протянула она, проведя пальцем по строчке. — «Ты самая красивая»... Алиса Дмитриевна, вы, я смотрю, не теряете времени даром. Даже на дарственных надписях успеваете флиртовать. А что, если я не розовая? Что, если я люблю только мальчиков? Что, если у меня уже есть парень? Что, если я замужем? Что, если у меня трое детей? Что, если я монашка? — Тогда я буду твоей лучшей подругой, — ни секунды не колеблясь, ответила Алиса, и в её глазах загорелся тот самый лукавый огонёк, который она так умело использовала. — Потому что красивых девушек, Настя, нужно любить в любом случае. Неважно, в каком качестве. Просто любить. Потому что они украшают этот мир. Особенно такие, как ты — смелые, дерзкие, умеющие постоять за себя. Я таких обожаю. С первого взгляда. Настя рассмеялась — громко, заразительно, откинув голову назад. Смех её был похож на колокольчик — чистый, звонкий, беззаботный. — А вы, Алиса Дмитриевна, та ещё штучка, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — С вами не соскучишься. Ладно, будем дружить. Тем более, я давно хотела познакомиться с кем-то из мира литературы. А то у нас тут одни бумажки, отчёты, приказы... А хочется чего-то живого. Настоящего. Как вы. Как ваши книги. Я, кстати, читала «Мою любимую мымру» в электронке. Очень понравилось. Особенно сцена, где героиня посылает начальницу на хуй. Я тогда подумала: вот бы мне так. А теперь — спасибо вам за то, что дали возможность сделать это по-настоящему. Хотя бы в роли. Это дорогого стоит. — Красивых речей говорить не умею, но я рада, что с вами познакомилась, лучики мои, — обнимая Машу и Настю, пропела Алиса, после чего поцеловала каждую в щёку. — Ваши комментарии? — «Комментарии», Алис, такие: я в шоке, — призналась Маша, всё ещё прижимая книгу к груди и не в силах оторвать взгляд от надписи. — Я никогда не получала таких подарков. Никто никогда не писал мне таких слов. Даже Андрей — он хороший, но он не умеет говорить красиво. Он умеет делать. А слова... слова — это тоже важно. Они остаются. Они греют. Они напоминают, что ты не одна. Что кто-то думает о тебе. Кто-то считает тебя... особенной. Спасибо тебе, Алиса. Это лучший подарок в моей жизни. Честно. — А я, — Настя захлопнула книгу и с притворной строгостью посмотрела на Алису, — я, пожалуй, воздержусь от комментариев. Потому что, если я начну говорить, что думаю о твоей «потенциальной подружке», мы тут до вечера не закончим. Скажу только одно: ты опасная женщина, Алиса Дмитриевна. Очень опасная. С такими, как ты, надо держать ухо востро. Потому что они умеют влюблять в себя с первого взгляда, а потом... а потом уже не вырваться. Это ты в курсе? — В курсе, — Алиса улыбнулась своей самой загадочной улыбкой. — И ты тоже в курсе. Поэтому — будем дружить. Осторожно. С приглядом. С обеих сторон.

***

В пустом кабинете Тепловой на третьем этаже Лариса уже вовсю хозяйничала. Она двигалась бесшумно, как кошка, но в каждом её жесте было что-то от хищницы, которая наконец-то загнала добычу в угол и теперь не спеша наслаждается моментом. На столе Вики, под монитором компьютера, она первым делом заметила истыканную ручкой фотографию одной из сотрудниц отдела кадров с подписью «Елизавета Никулина». На фотографии была улыбающаяся блондинка в розовом топике с пуговками и чёрной юбочке до колен — та самая Лиза, с которой Лариса вчера обменялась парой фраз в коридоре. — Ах ты сука, а... — прошипела Баринова, разглядывая следы от ручки — дырки, крестики, галочки и надписи вроде «плохо», «не старается», «уволить». — Ну, я тебе... Я тебе, тварь, устрою «плохо». Ты у меня попляшешь, ведьма. Как в последний раз. Перевернув фотографию, Лариса перебила в WhatsApp номер телефона Лизы, написанный маркером, и начала записывать ей голосовое сообщение. Голос её был сладким, как мёд, но в этой сладости чувствовалась сталь — как у лезвия, спрятанного в десертном ноже: — Лизунь, солнышко моё ненаглядное, доброе утро! Это твоя Ларисочка, помнишь, в коридорчике общались вчера? Как ты, моя хорошая? Когда на работку придёшь? Я по тебе соскучилась. Я у Вики в кабинете обнаружила твоё фото, которое обтыкано ручкой. Лизонька, ты не переживай, моя сладкая, всё наладится. Я тебе обещаю. Мы с девочками что-нибудь придумаем. Жду тебя в буфетике. Целую тебя во все твои самые сладкие местечки, златовласочка любимая моя! Если что, детка, пришли голосовушку, пожалуйста. Люблю тебя сильно-сильно! Не пропадай. Никулина была в сети. Буквально через три минуты пришло ответное голосовое сообщение, в котором голос у Лизы был взволнованным, но в нём чувствовалась решимость: — Ларис, ты серьёзно? Да эта тварь там что, совсем пыстыкэсы, что ли?! Я ей, быштык, кукла вуду какая или что? Я всего лишь кадровик, а она псевдоначальник процессуального отдела. Придумай, пожалуйста, что-нибудь... Не хочу, чтобы эта мразь продолжала… и вообще существовала в этом мире. Целую тебя в ответ, дорогая. Во все твои самые сладкие места. И даже туда, где ещё слаще. Лариса улыбнулась и отправила Лизе смайлик-поцелуйчик с сердечками. Затем она открыла один из ящиков стола и увидела там что-то серебристое, продолговатое, с кнопочкой на боку и приятной на ощупь, мягкой поверхностью. Предмет лежал в бархатном мешочке, как драгоценность. — Чептэк пын тырды... (Ебать его в рот...) — выдохнула Баринова, доставая находку и рассматривая её со всех сторон. — Она себе надрачивает этой штукой, что ли? Или готовится к важным переговорам? Интересно, на каких частотах работает. Она тут же сфотографировала устройство и отправила фото Алисе. Следом она начала записывать голосовое сообщение, в котором смех боролся с отвращением: — Алис, вот это что такое? Массажёр? Вибратор? Я в таких штуках не разбираюсь от слова «совсем», я не работница секс-индустрии. Напиши, пожалуйста, если знаешь. Потому что, если это, блядь, то, о чём я думаю... то у нашей Вики очень интересные представления о том, что должно храниться в рабочем столе. Рядом с отчётами и приказами. Может, она использует это для снятия стресса между совещаниями? Или для поднятия боевого духа? Я в шоке, Алис. В полнейшем. Это жесть. Затем её взгляд упал на камеру над шкафом, где то горел синим, то потухал светодиод, после чего перевёлся на монитор компьютера, где была открыта папка Webcam Recordings. Названия файлов были интригующими: «Лесная_разговор_12.05», «Карпухина_утро_15.05», «Никулина_совещание_03.05»... Лариса открыла один из них, тот, что с Полиной, и включила запись. Звук был тихим, и Баринова сделала погромче, придвинув кресло поближе. На экране Теплова наседала на пришедшую по вызову Полину. Лесная стояла у стола, бледная, сжав руки в замок, и смотрела в пол — вся её поза выражала то, что она не могла сказать: «Я боюсь, я хочу уйти, но не могу». — Лесная, это не украшает работника нашего ведомства! — вещала Теплова, размахивая руками. — Заниматься музыкой при том, что ты можешь быть юристом — несерьёзно! Ты должна думать о карьере, а не о своих дурацких песнях. Кому они нужны? Кто будет их слушать? Ты думаешь, ты особенная? Ты такая же, как все. Просто девочка, которая пытается выделиться. Но ты не выделишься. Ты останешься здесь, в этом кабинете, с этими бумагами. И будешь делать то, что тебе говорят. Потому что это — твоя работа. Твоя жизнь. И ты никуда от неё не денешься. — Виктория Ильинична, я... — голос Полины дрожал, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Я могу и работать, и заниматься музыкой. Это не мешает. Я прихожу вовремя, отчёты сдаю в срок, никто не жалуется... Я не понимаю, почему вы... — А я жалуюсь! — перебила Теплова, и её голос стал ещё выше, ещё противнее. — Я не хочу, чтобы мои сотрудницы тратили время на ерунду. Ты должна быть здесь. Всё время. Думать о работе. Жить работой. Потому что работа — это единственное, что у тебя есть. Ты поняла меня, Лесная? Единственное! Без работы ты никто. Пустое место. Которое можно заменить.  — Вот же мразь! — рыкнула Лариса, выключив запись. Её кулаки сжались, и ногти впились в ладони. — Как можно быть такой сукой?! Как можно так бесцеремонно буллить сотрудницу, которая занимается любимым, блядь, делом?! Это же не просто начальница — это палач какой-то! Это... это... Телефон Ларисы пискнул. Это ответила Алиса. Она прислала ей голосовое сообщение, в котором не скрывала лёгкой усмешки в голосе: — Короче, Ларис, по поводу этой штуки... Это вибратор. Игрушка для взрослых. Причём не из дешёвых — я такой же на Кравцовском рынке в центре Ипинбаса видела в павильоне «Секс-игрушки». Вика, похоже, готовится к бурным ночам. Или пытается компенсировать то, чего ей не хватает в жизни. Технологичный способ борьбы с одиночеством. Слушай... Полина говорила, что Теплова часто оставляет телефон. Пошуруй по ящикам, может, и в телефончике что-нибудь найдётся. Я бы на твоём месте не ограничивалась вибратором. Там, наверное, целый склад компромата. На неё, любимую. Баринова обратила внимание на слова Алисы про телефон. — Телефон... Телефон... — оглядывая стол, пропела она, как заклинание. — Где же ты, телефончик? А, вот ты где. Она потянулась к ящику, где под стопкой бумаг лежал новенький iPhone в розовом чехле со стразами — кричащий, безвкусный, как сама его хозяйка. Экран горел — Теплова, в своей обычной манере, даже не заблокировала его перед уходом. Лариса провела пальцем по экрану, и телефон послушно разблокировался, открывая доступ к тайнам, которые Вика так старательно прятала. — Ну, Вика, ну, дура, — усмехнулась Баринова, открывая галерею. — Сама себя и подставила. Какая же ты всё-таки... недальновидная. С такой-то самоуверенностью и такой беспечностью. Прямо как в анекдоте: «Я самый умный, я самый хитрый, я всё предусмотрел... А пароль-то на телефон забыл поставить». Спустя пару махов по экрану Лариса увидела то, что заставило её замереть. В галерее были десятки, если не сотни видео, где Теплова в разных откровенных нарядах сидела в туалете и мастурбировала себе разными предметами, держа в руках фотографии девушек-сотрудниц, студентов и студенток. Лица на фотографиях были знакомыми: Маша, Полина, Лиза, Дарья Семёнова, ещё несколько девушек из процессуального отдела, которых Лариса видела мельком. На некоторых видео Вика что-то шептала со слащавой, почти любовной интонацией. И на фоне играла разная музыка. Лариса залезла в профиль Тепловой ВКонтакте и увидела у неё скрытый плейлист аудиозаписей «Музыка для секса». Открыв его, она обнаружила там всё, что только можно было себе представить: от «Careless Whisper» Джорджа Майкла до «Closer» Nine Inch Nails, от «I Feel Love» Донны Саммер до «Sweet Dreams» Мэрилина Мэнсона. Плейлист был огромным — на сотни треков, и каждый, судя по дате добавления, был тщательно отобран для какого-то особого случая. Лариса представила, как Вика сидит у себя в квартире, перебирает музыку, ищет идеальный ритм для своих одиноких игр, и ей стало не смешно, а тошно. Потому что за всей этой грязью, за всеми этими видео, за этим плейлистом стояло не просто извращение — стояло одиночество. Такое глубокое, такое всепоглощающее, что человек готов был унижаться перед камерой, лишь бы почувствовать себя хоть кем-то. Хоть на минуту. Хоть в туалете. — Всё, Викуленька, — прошептала Баринова, выключая телефон и аккуратно кладя его на место, туда, где он лежал — под стопку бумаг, будто это могло скрыть то, что внутри. — Ты попала. И не выкрутишься. Потому что такое не прощают. Даже в Минюсте. Даже в Ипинбасе. Даже в республике, где, кажется, всё можно. Она достала свой телефон и начала записывать голосовое сообщение Алисе, но на полуслове остановилась. Не потому, что не знала, что сказать, а потому, что вдруг поняла: всё, что она сейчас увидела, — это не просто компромат. Это диагноз. Диагноз человеку, который потерял себя настолько, что единственной формой близости для него стало подглядывание и самоудовлетворение перед камерой. И от этого знания на душе стало не победно, а тоскливо. Потому что такая Теплова была не просто злодейкой. Она была жертвой. Своей собственной, выстраданной, заслуженной, но всё равно — жертвой. И Лариса вдруг подумала: а что, если бы судьба сложилась иначе? Что, если бы кто-то вовремя сказал Вике: «Ты можешь быть собой. Ты не обязана быть начальницей. Ты не обязана быть сильной. Ты имеешь право быть слабой. И тебя всё равно будут любить»? Может быть, тогда всё было бы по-другому. Может быть, тогда не было бы этих видео, этого плейлиста, этой грязи. Но было поздно. Слишком поздно. — Короче, Алис, — начала Баринова, — Там такое... Я не знаю, как это тебе пересказать. Вика снимала себя в туалете. С игрушками. С фотографиями сотрудниц. Под разную музыку, которая у неё в плейлисте «Музыка для секса», блядь. Алис, она на тех видео… НАДРАЧИВАЕТ, БЛЯДЬ, САМА СЕБЕ! Я чуть не ёбнулась, Алис! Хрен знает, что делать. Надо думать... Слушай, Алис, я сейчас это всё отправлю Быстыкханову с её телефона. Ей пизда. Она замолчала, сжимая телефон в руке. Экран горел, требуя действия, но пальцы не слушались. Потому что Лариса вдруг поняла: то, что она собирается сделать, — это не просто месть. Это казнь. И она имеет право на эту казнь? Имеет право быть палачом? Или лучше оставить всё как есть, позволить Вике самой упасть в ту яму, которую она вырыла? Она не знала. Но знала одно: сегодня она должна сделать выбор. И этот выбор определит не только судьбу Тепловой, но и её собственную. Потому что нельзя безнаказанно играть в такие игры. Даже если ты на стороне добра. Даже если ты уверен, что прав. Потому что грань между правосудием и местью тоньше, чем кажется. Тоньше, чем лезвие ножа, которым Настя разрезала фотографию. И переступить эту грань — значит, стать такой же, как Теплова. Только с другой стороны.