Сказки нового Безбашмака

В зале антикафе Push Start на Афанасьевской площади стало тихо, и эту тишину прорезали лишь мерное гудение кофеварки, которую включила Лиза Петренко, и едва слышный шелест струн — Полина Лесная, забывшись, тихонько напевала какую-то мелодию, перебирая пальцами по грифу старой Yamaha. Её взгляд ушёл внутрь себя, туда, где ещё звучала только что придуманная песня, оставляя в воздухе невидимый, но осязаемый след. Остальные сидели в разных позах — кто-то полулежал на диванах, кто-то поджал под себя ногу, кто-то облокотился на столик. Каждый думал о своём, но всех объединяло странное, щемящее чувство: что-то сегодня сдвинулось. Или в городе, или в них самих. А может, и то и другое сразу. Казалось, сама атмосфера этого вечера, пропитанная кофеином, струнным деревом, табачным дымом из открытой форточки и человеческим теплом, требовала не суеты, а разговора по душам. Того редкого разговора, когда слова не просто произносятся, а проживаются. — Лар? — вдруг позвал Игорь Баринову, которая задумчиво уписывала за обе щеки пирожное с таким видом, будто это была не просто выпечка, а награда за утро, проведённое в минюстовских коридорах, где даже воздух, казалось, был канцелярским. — Быстыкханова встречала в Минюсте? Солидный мужик, я слышал. Друзья из ИГУ, которые там практику проходили, Амана Тимурыча уважают дико. Говорят, он может и рявкнуть, если что не так, но всегда по делу. Не то что некоторые… — Да, Игорёш, — кивнула Лариса, отпивая кофе и промокнув губы салфеткой с той изящной небрежностью, которая была её визитной карточкой. Жест был настолько отточенным, что казался не манерой, а второй натурой. — Господин Быстыкханов оказался действительно приятным в общении. Дима Бегунов, кадровик, нас познакомил. Аман Тимурович уважает тебя и Толю, он поклонник вашего творчества. И «Боль поколений» слушает. Говорит: «Вот эти ребята — настоящие. Не то что некоторые». А кстати, что у Макса с Мариной из-за позиции по кое-каким событиям за дрязги, что они расстались? Я слышала, там целая драма развернулась, с битьём посуды и публичными обвинениями в соцсетях. — Быштык... Воловская, конечно, насрала знатно... А казалась нормальной девчонкой, — покрутил рукой Игорь, и в его голосе прозвучала горечь не столько от расставания важных для него людей, сколько от очередного подтверждения старой истины: иногда те, кого ты считаешь своими, оказываются совсем другими. — Череп мне восьмого числа написал, короче, мол, «Игорёк, Маришка-то того, жопу продала, альбом патриотических песен собирается делать». Макс всё ей: «Марин, не надо! Марин, не гробь нашу любовь!», а Воловская во какой фортель выдала. Это как большое «пошёл ты на хуй, дорогой». А ведь в этом году было три, блядь, года их отношений... Я в рот ебал, Лар... Ир, ещё чайку. Кстати, Ир, тебе чё Теплуха по поводу твоего увольнения сказала, когда ты ей фотку с Лизкой скинула? Ставлю свою аккредитацию обзорщика, что проигнорила. Ну, типа, косплей до хрена серьёзной начальницы или на какую она там должность насосала. — Не надо ставить аккредитацию, побереги, — засмеялась Клюквина, подходя к столику с заварочным чайником. Она поставила его перед Игорем, после чего привычным жестом поправила скатерть. В этом движении всё ещё чувствовалась бывшая помощница — идеальная, незаметная, функциональная. Но сейчас, в джинсах и льняной рубахе, она выглядела иначе. Живее. — Закатила мне по телефону истерику, мол, какого пэштэса (хера), твоё место в Минюсте, а не в геймерской забегаловке. Как лесбиянка-собственница какая-то! До этого, когда я скинула фотку с Лизкой, она молчала. Долго. Я думала, всё, отстала. А потом пришло одно слово: «Предательница». И всё. А до этой истерики она мне голосовые слала дома одно за другим: «Ира, ты с ума сошла», «Ира, ты не понимаешь, что делаешь», «Ира, ты бросаешь карьеру ради какой-то...» — и дальше такое, что я слушать не стала. Знаешь, Игорь, сначала я испугалась. А потом подумала: если меня называют предательницей за то, что я выбрала себя и своё счастье — значит, я всё делаю правильно. При словах «лесбиянка-собственница» Полина поморщилась, а потом фыркнула так, что чай в её чашке чуть не расплескался. Она вспомнила, как сама когда-то в Москве пыталась строить из себя нечто подобное, и теперь это воспоминание было физически неприятным, как привкус перегоревшего кофе. Но она быстро взяла себя в руки. — А мы всем процессуальным отделом гадаем, лесбуха наша Вика или нет, — отсмеявшись, вставила она, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно обсуждают погоду или курсы валют — вроде бы легко, вроде бы не всерьёз, но за этим скрывалось что-то большее. — Я видела, как она Ларису Вадимовну глазами раздевала, когда зашла доброго утра пожелать. У неё взгляд стал такой... липкий. Как будто она не просто смотрит, а ощупывает. И знаешь, что самое жуткое? Она сама этого не замечала. Или замечала, но не могла остановиться. Как будто что-то сломалось в ней вчера. Или, наоборот, вылезло наружу — то, что она годами давила. Мне её почти жалко стало. Почти. — Судя по глазкам нашей Вики и её реакции на мои прикосновения, она меня была готова и ручками раздеть, — хихикнула Баринова, откидываясь на спинку дивана и принимая позу победительницы. — Видели бы вы, как она к пуговкам на моей рубашке тянулась... Я думала, мы прямо при Полине сексом займёмся. Но Полина пришла и спасла нашу Викулю от греха. На сегодня. А завтра — посмотрим. Если она сама меня не найдёт, я знаю, где её искать. — Чаво-о-о? — вдруг засмеялся Игорь, подаваясь вперёд. — Она прям собиралась с тобой чептэкаться в кабинете? Да ну на фиг! Поль, что ты такая грустная? Расскажи что-нибудь, пожалуйста, послушаем, как ты после «Блёсток». Тебя вроде Люда Шубина, ну, клавишница, учила петь после того, как ты перед девчонками извинилась? И спой, пожалуйста, что-нибудь из вашего репертуара или вокализ какой-нибудь. Ну, тихонечко, чтоб не расщеплять и не пищать выше третьей октавы. А то я слышал, у тебя с диапазоном проблемы были. — Ты правда хочешь, чтобы я спела, Игорёк? — подняла глаза Полина, и в этом взгляде было столько надежды и страха одновременно, что Игорь на мгновение почувствовал себя экзаменатором, держащим в руках чью-то судьбу. — Правда?! Я не очень хорошо настроилась, я давно не пела перед людьми. Только Люде и Ларисе Вадимовне. Не дождавшись ответа, обрадованная Лесная схватила гитару Yamaha F310 и, перебирая струны, запела неожиданно нежно, от чего у Игоря перехватило дыхание: Там, где кончается свет, Там, где не помнят имён, Я оставляю свой след — Тонкий, почти ни о чём. Время стирает слова, Ветер уносит золу, Но остаётся едва Слышным кому-то во фразе: «Я здесь была». Голос её звучал ровно, без надрыва, без лишних украшений, и в этой простоте была такая сила, что никто в зале не мог пошевелиться. Это была не просто песня — это было признание. Признание в том, что она, Полина, существует. Не как функция, не как винтик в механизме, а как живая, дышащая, чувствующая душа. Лариса замерла с чашкой у губ, Игорь перестал дышать, а Алёна, сидевшая рядом, почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она вспомнила свой первый выход на сцену в театре — тот же страх, ту же неуверенность, и тот момент, когда страх отступает и остаётся только чистое, незамутнённое чувство. Игорь с улыбкой потянулся к Полине и поцеловал её в макушку, в то место, где корни её рыжих волос были покрашены в чёрный, как напоминание о том, кем она пыталась быть, и о том, кем она была на самом деле. — Поль, это было очень красиво... Как и ты сама, — произнёс Радаев. — Да, Поль, я это на серьёзных щах. Ты очень красивая, и не смей даже в этом сомневаться. Только смени, пожалуйста, эти дурацкие шпильки на нормальные туфельки, чтобы не пытаться казаться соблазнительнее, чем ты есть. Ты и без всякой напускной фальши секси. Потому что, когда ты пытаешься быть кем-то другим, это всегда видно. А когда ты — просто ты, это видно ещё лучше. Над ушами ребят раздался голос Черепа — тот самый, низкий, чуть хрипловатый, который знал каждый, кто хоть раз слышал «Боль поколений»: — Съела собака сырые пельмени, на связи группа «Боль поколений»! Ребята, привет! Игорь поднял глаза, не переставая обнимать Полину. В дверях Push Start стоял Макс Череповский в неизменной кожаной куртке, из-под которой выглядывала футболка с Иэном Кертисом из Joy Division. За его спиной, в дверном проёме, маячили остальные — Илья Громов, Аня Лебедева, Егор Пузырёв и Кирилл Смирнов, все с инструментальными чехлами и сумками, все такие родные, что у Игоря на секунду защемило сердце. — Ни фига себе! Какие люди! Привет, Макс! — Радаев пожал Череповскому руку свободной рукой, и в этом рукопожатии было что-то большее, чем просто приветствие — было узнавание, была память о тех днях, когда они вместе спорили о музыке до утра, когда верили, что эти песни когда-нибудь услышит весь мир. — Ты всё ещё похож на юного Магомаева и на Саймона Кея из нынешнего состава Christie, ни на каплюху не изменился. Илья и Аня ещё пара? Просто у Илюхи в ВК так и стоит «Встречается с Анной Лебедевой». И это... Полинку обними, она очень хотела тебя увидеть. Она только что пела, Макс. Ты бы слышал. — Привет, Поль, — Череп присел и обнял Лесную, прижав её к себе так крепко, как обнимают только старых друзей, которых не видели сто лет. — Как ты, полторашечка моя маленькая? Как с девочками из «Блёсток»? Я слышал, Люде парень запретить пытался музыкой заниматься. Сказал, дескать, или я, или музыка. Она ему сказала, мол, пошёл на хуй, пидорас вонючий, блядь. — Никита Шевченко, что ли? — поинтересовался Толян, отрываясь от телефона. — Я помню, виделись с Людкой и остальными в Театре Стаса Намина, когда мы с Игорьком и Алёнкой ходили на «Иисуса Христа — Суперзвезду». Людок Игорьку на ушко шепнула, мол, Никита абьюзер, говнюк и прочее. А я, блин, как недоюрист, который по специальности не пошёл, а был диджеем на московском радио до нашего переезда в Ипинбас, могу сказать, что абьюз надо наказывать. Смирнов одёрнул свою полосатую футболку и приобнял Анну. Трофимова положила голову ему на плечо, и в этом жесте было что-то такое домашнее, что Игорь на секунду залюбовался ими. — Макс, тебе Провалов мозги не клевал после того, как вы мощно расплевались? — спросил Игорь, возвращаясь к более насущным проблемам. — Лёнька? Да пусть катится колбаской со своими бакенбардами этот свидетель последней буквы английского алфавита, — махнул рукой Череп. — Я думал, нормальный менеджер, а он патриотические песни хотел, чтоб мы горланили... Миша Авдеев, короче, с этой дорожки соскочил, Серёжку Гудкова, ну, Гудка, вы его знаете, тоже сподобил. Мишаня с Серым завтра здесь будут. Миша пишет, в общем, альбом дистанционно с группой «Инна Пиварс и Гистрионы». Ну, знаешь, Игорёк, там Кирилл Безродных на гитаре. Звук советский воссоздают, как у старых ВИА. Ну, как мы с группой. У нас такой звук на кавер-концертах с музыкой Гладкова бывает. «Бременских музыкантов» играем так: я на ритме на Музиме, которая Рекорд, в режиме банджо типа, Анька на Этерне Делюкс на бридже, Илюха на Jolana Diamant с щелчком и пресетом под контрабас, ну, и Кирюха демпферы имитирует. Мы на Афанасьевской квартиры сняли здесь, базу. Вошли остальные члены группы: Илья Громов с басом за плечом, Егор Пузырёв с сумкой, из которой торчал синтезатор Yamaha Motif ES, Анька Лебедева со своим традиционным Jackson с двумя активными хамбакерами и поигрывающий палочками Кирилл Смирнов. Они, шумно здороваясь, начали рассаживаться, освобождая место для инструментов. — Ага, Безродных я знаю, — кивнул Игорь. — Они с Гладковым сотрудничают, с его менеджером, Маликом Аминовым. Винтажный звук когда восстанавливают, это кайф. Намного лучше выхолощенного современного. Сложно, конечно, на нынешнем оборудовании воссоздать тот самый звук... Лиз, ромашку чайную принеси, пожалуйста. Щас мы на Викторию Ильиничну, ну, на Теплову, гадать будем. Чисто по приколу. Лиза вытащила вазочку с необычным цветком — крупной белой ромашкой с длинными, изогнутыми лепестками — и поставила на стол перед ребятами. — Поехали? Лесбуха, — Игорь начал отрывать лепестки. — Не лесбуха. Лесбуха. Не лесбуха. Оторвав ещё с десяток лепестков, Радаев оглядел всех и торжественно объявил: — Ребят, слухи подтвердились. Теплова «розовая» манипуляторша. Теперь понятно, почему её даже процессуалистки сторонятся. Как мне сказал свидетель на свадьбе двоюродного брата, если невеста раздевает свидетельницу глазами, значит, жених влип. Для Минюста Ипинбасской области, где начальница или кто она там, клерк какой, пытается подкатывать к девушкам-сотрудницам, это... — …это просто, блядь, профессиональная деформация, — фыркнула Лариса, пододвигая к себе кружку с чаем, которую поставила перед ней Ира. — Или, может, она думает, что Минюст — это такой элитный закрытый клуб по интересам. Главное, чтобы её собственные методы «прикосновений» не пришлось потом в суде оспаривать. — Лар, она про свидание с Денисом ничего не помнит, получается? Ну, про кофе, про поигрульки в Contra Returns? — спросил Игорь. — Хотя вот ты говорила, она его страницу в закладки в ВК добавила, все фильмы, где имя «Денис Андреев» в титрах, пересмотрела. Это уже навязчивость, по-моему. — Да какое там свидание, Игорёш, — Лариса отставила кружку и насмешливо сощурилась. — Денис для неё сейчас — персонаж какого-то её внутреннего сериала. Она же не человека запомнила, а картинку: кофе, гаджеты, шарм. Ей не любовник нужен, ей зритель нужен для её спектакля «Я начальница, но вся такая загадочная и вдумчивая». Только вот зритель этот, — она покрутила пальцем у виска, — почему-то регулярно отказывается учить слова.  — Слушай, а ты не знаешь, у неё зам есть? — спросила Алёна. — Подожди, Алёныч, — мягко обнял Романенко за плечо Игорь. — Щас я сам загуглю. Так... Карпухина какая-то. Мария Александровна. Двадцать четыре тоже года. Идея, блин! Скоро Алиса Матвеева и девочки из «Коллекции» должны приехать, и я знаю, как Алиса поможет нам в нашей игре. Она в этом году против Польки такую же стратегию обольщения использовала. Если Карпухину и Теплуху «разорвать»... Лесби-гарему в Минюсте карагандец (пиздец). Короче, Лар, смотри. Вы с Алисой идёте в Минюст на «типа двойное свидание». Ты Вику окучиваешь, Алиса Машу. Ты же сама сказала, что тебе нравится игра. Мне это одну Алисину книжку напоминает, если честно. Как же она там... Алёныч, как она там была? Чё-то там в духе «Моя мымра», кажется... — «Моя любимая мымра», — кивнула Алёна. — Там тоже начальница, которая всех заебала своей властностью, пытается соблазнять своих подчинённых-девушек. А в итоге её заместительница оказывается той ещё змеюкой, которая на неё же стукачит, когда сама с её девушками мутит. — Бляха, точно! — щёлкнул пальцами Игорь. — Я Надьке Кузнецовой, когда она в Латвию уезжала, в универе дарил в двадцать втором эту книжку на прощание. Она потом мне из Риги звонила, ржала, говорила: «Игорь, это ж прямо про нашу бывшую завкафедрой, Костину!». Так что схема рабочая, Лар. Алиса в этих делах собаку съела. Мы ей сейчас нарисуем ситуацию, она за день сценарий придумает, от которого у Тепловой крыша поедет окончательно. И Карпухина, если она действительно змеюка, сама себя подставит. А мы будем сидеть в сторонке и наблюдать за спектаклем. — Это прям МХАТовский уровень, — хихикнула Анька Лебедева, которая уже успела отложить свой Jackson в сторону и теперь с интересом слушала. — Мхуятовский, — подстегнул Лебедеву Гром, улыбаясь. — Игорёк, ты у нас, как обычно, авантюрист. — А то, — Игорь принял из рук Иры чашку. — Бынтыр, Ирусик. Короче, Алиса-то знакома с Теплухой, это её бывшая однокашница, оказывается, по МГУ, которая доучивалась в ИГУ из-за того, что в Москве брала академ. Алиса с Теплухой шапочно знакома, ещё по универу. Говорит, та всегда была… ну, себе на уме. С виду пай-девочка, а в душе — интриганка редкостная. Алиса, помнится, рассказывала, как Вика на первом курсе пыталась к ней подкатить с общей сессией в библиотеке, а потом, когда получила от ворот поворот, полгода портрет Алисы в своей комнате держала. Как трофей, блядь. Или как напоминание о том, кто посмел отказать. Так что сейчас она для нас — просто клад. Ларис, пользуйся, пока есть шанс. Полин, а кто конкретно эта Карпуха в Минюсте, не знаешь? — Маша? — Полина, всё ещё державшая гитару на коленях, поморщилась, словно от зубной боли. — Мария Александровна Карпухина, заместитель начальника отдела кадров. Только она там, конечно, не просто заместитель. Какая-то хуйня на лапах... по общим вопросам. — Вот про «хуйню на лапах» смешно, — Лариса отставила чашку. — Рассказывай, Поль. Что это за мышь-то по фамилии Карпухина в целом? — Ну, не сказала бы, что прям мышь, — хихикнула Полина, обнимая Игоря и Алёну с обеих сторон. — Симпатичная девчулька, откровенно говоря. Брюнеточка высокая, глазки — два брильянтика в три карата, фигурка — топ из топов. Губки — маки. Мы с Машей целовались втайне от Вики на днях. Маша говорит: «Полин, Вика меня не целует. Она меня не любит, что ли?». А я, простите, ебу, что ли? Я же не в курсе их тёрок. Я сама-то думала, у них роман, а оно вон как вышло. Вика её использует как громоотвод, а Маша сохнет по ней, как последняя дура. Ну, или делает вид. С такой, как Карпухина, никогда не поймёшь. Короче, я Маше говорю: «Маш, если Вика тебя заебала, давай я тебя спрячу. Ты исчезнешь, а я скажу, что ты уволилась, что ты замуж выходишь, ещё что-нибудь». Я пыталась её прикрыть, но ни хера. Вика её даже в туалете доставала, посрать, извиняюсь, не давала. Я как-то захожу, а Маша стоит у окна, бледная, руки трясутся. Я спрашиваю: «Что случилось?». А она: «Вика сказала, что, если я уйду, она найдёт меня везде. Что она не отпустит. Что я её... собственность». И в её глазах был такой страх, Игорь. Не перед увольнением, не перед скандалом. Перед тем, что она никогда не сможет быть собой. Что её жизнь не принадлежит ей. Что она навсегда застряла в этой роли — красивой игрушки для той, кто умеет играть жёстче. Я тогда обняла её, сказала: «Маш, ты не игрушка. Ты человек. И ты имеешь право быть счастливой. Даже если Вика этого не хочет». Она заплакала. Впервые за всё время, что я её знаю, она заплакала. По-настоящему. И я поняла, что ей не нужны мои планы спасения. Ей нужно, чтобы кто-то просто сказал: «Я вижу тебя. Ты не одна». И я сказала. Но боюсь, этого недостаточно. — Молодец, первый свидетель, — Игорь потрепал Лесную по макушке. — Умничка, Поль. Я уже Алисе всё расписал, она завтра утром приезжает. Поль, я, может, тебе не говорил, но моя деканша на ФИЯ в НГПУ Алисины книги называла, блядь, графоманией. Правда, ей потом мои однокашники выкатили целый обзор, что, мол, ни хера это не графомания, а нормальные книги, вы просто не поняли, Екатерина Алексеевна.  — Игорь, — Алёна мягко коснулась плеча Радаева. — Ты уверен, что это не жестоко по отношению к самой Вике? Я, конечно, понимаю, что она творила с Тимофеем, с Леной, с Машей… Но то, что Лариса описала сегодня утром… Это же не просто интриганка. Это человек, который, кажется, вообще не понимает, где заканчивается её роль и начинается она сама. Как будто она уже не может отличить себя от маски. — Алёныч, я тебе щас по жопе дам, — засмеялся Игорь, но в его голосе не было злости, скорее усталая нежность, которую он позволял себе только с Романенко. — Она же не просто интриганка, она — система. Маленькая, мерзкая, но система. Она Лену довела до увольнения, Машу держит в ежовых рукавицах, Тимофея чуть не лишила роли. И таких, как она, если их вовремя не остановить, будет всё больше. Понимаешь? Не её мне жалко, а тех, кто под ней. Но, чёрт возьми, если бы я не верил, что люди могут меняться, мы бы с тобой сейчас не сидели здесь. И Аню бы из девятнадцатого века не вытащили. И Полинку бы не слушали. Так что давай без сантиментов. Если Вика одумается — отлично, будем считать, что это была терапия шоком. Если нет — значит, сама вырыла себе яму. И в этой же яме сгинет, как крокодил, которому еды не дают. — Туда мамонтиху, — засмеялась в тон Игорю Анна. — Полин, а какой образ ты для Алисы бы подобрала? В эту игру нужно играть красиво. Я, как бывшая дворянка, предпочитаю то, что бросается в глаза сразу. Полина задумалась, теребя струну гитары, и звук получился задумчивым, почти печальным. Она вдруг представила себе Машу Карпухину не в сером минюстовском костюме, а какой-то другой, настоящей. Вспомнила, как та однажды, забывшись, смотрела в окно на весенний Ипинбас, и в её глазах была такая тоска, будто она видела не город, а свою собственную потерянную жизнь. — Знаете, я иногда думаю, что Маша вообще не в этой истории. Она как будто... зашла не в ту дверь. Красивая, умная, могла бы кем угодно быть — дизайнером, актрисой, кем-то, кто создаёт, а не перекладывает бумажки. А тут — эта дурацкая должность, эта дурацкая Вика, эта дурацкая игра в «начальницу и подчинённую». И ей страшно из неё выйти. Потому что если выйти — то куда? Где её настоящая жизнь? Она её не строила. Она всё время ждала, что кто-то построит за неё. Сначала родители, потом Вика... — Полина помолчала, чувствуя, как горечь воспоминаний снова подступает к горлу. — Для Алисы... Вот как она со мной в кафешки в Москве ходила, в том пусть и ходит. Только не в эти дурацкие гламурные места, где все друг друга разглядывают, а в обычные, с негромкой музыкой, и чтобы можно было поговорить. Карпухиной нужно не кафе, ей нужно, чтобы кто-то просто сказал: «Ты не игрушка, ты человек». — Короче, барчики всякие, буфетик в Минюсте, — кивнул Игорь. — Лар, Алисе не терпится с тобой познакомиться. Я уверен, вы подружитесь. Вы две такие... хитрые лисы, которые умеют смотреть на мир сквозь ресницы и при этом видеть все его швы. Алиса в этих делах, как я уже говорил, собаку съела. Её книги — это же не просто про любовь, это про власть, про то, как люди душат друг друга «заботой» и «любовью». Так что для неё это будет не просто развлечение, а почти профессиональный интерес. — А две красивые девушки в одной почти шпионской операции — это взрывной коктейль, — с улыбкой добавила Полина. — В общем, я сейчас буду Машке писать, что с ней хочет кое-кто познакомиться, завтра придёт в Минюст. Пока Полина печатала, Игорь продолжал её обнимать, гладил её по волосам, легонько касался губами макушки. Этот жест был таким естественным, таким братским, что Полина почувствовала, как напряжение, которое она носила в себе годами, начинает понемногу отпускать. — Поленька... — нежно сказал Радаев. — Ты умничка... Я о тебе, конечно, раньше столько говна слышал, когда про тур «Боли поколений» по Безбашмаку ролики смотрел и про послетуровое планирование в сентябре-октябре 2022, ну, и читал. А ты не говно. Ты клёвая девчонка. С тобой, рыжуля, хоть в разведку, хоть на бал, хоть в задницу коровью. Как только я у тебя прочитал в ВК, что ты больше с Мариной Воловской не сотрудничаешь, я так загордился. — Спасибо, Игорёш, — Полина коснулась губами щеки Радаева. — Это очень ценно. Я не знала, что Марина такая вонючка, какой оказалась. Мы с ней на одной сцене стояли, я в неё верила, как в себя. А она... ну, ладно. Не будем о ней. Сегодня хороший вечер, чтобы вспоминать тех, кто нас предал. — Ну её да во пизду, правильно, — кивнула Анька Лебедева, настраивая гитару. — Полин, прости нас, пожалуйста, за то, что мы тебе обосрали репутацию и заставили семью от тебя отвернуться. Это было некрасиво с нашей стороны. — Ань, не надо, — сказала Полина, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я вас простила. Я любила маму и Нину, просто... Ладно, проехали. Спасибо вам, друзья... Если вас можно вообще так назвать. — Можно, Поль, ещё как можно, — Череп присел на край дивана, положив гитару на колени. — Мы же не чужие. Пусть и было всякое, но ты своё дело знаешь. И поёшь — я аж заслушался, когда вошёл. У тебя голос стал совсем другим. Глубже, что ли. Или это ты просто перестала бояться? — Я научилась петь, — призналась Полина. — С девчонками из «Блёсток», ну, бывших. Люда Шубина, Ульяна Воронина меня учили. Под контролем Кати Тимофеевой и Вали Голубевой тоже, естественно. Я думала, что, когда они в PUNK FICTION мне сказали, что я их заебала, и ушли со сцены демонстративно, мы больше не будем общаться, но они меня простили. — Ага, простили, — кивнул Череп, перебирая струны своей гитары, извлекая из них мягкий, успокаивающий звук. — Девчонки из «Блёсток» — они башковитые. Поняли, что ты не со зла, а от дурости и желания быть круче, чем ты есть. Это лечится, как видишь. А вот с Мариной... — он вздохнул, и этот вздох был тяжелее любого слова. — Там всё сложнее. Она не дура, она... другая стала. Как будто подменили. Раньше мы могли спорить о музыке до утра, а теперь она говорит: «Макс, это неактуально. Надо думать о хлебе насущном». Какой хлеб, блядь? Мы рок-музыканты, а не булочники! — Насущный, насущный... На ебало нассущный, — вдруг пошутила Анна, сама того не ожидая. — Я бы ей за предательство, Макс, не только нассала туда, даже несмотря на мои манеры дворянки. Предать творчество, предать любовь ради сиюминутной выгоды... Это хуже, чем простой обман. Это продажа души, и цена ей — грош. — Ань, ты права, — Череп хмыкнул, но улыбка его вышла кривой. — Только душа, она, знаешь, такая штука... Её продать легко, а вот выкупить обратно — целая операция. Маринка сейчас, наверное, сама не понимает, что делает. Ей кажется, что она выбрала безопасность. А на деле — просто выбрала клетку побольше. С золотой решеткой, но клетку. — Да-а-а... Уж... — крякнул Пузырь. — Ладно, хер с ней. Лариса Вадимовна, забыл представиться. Георгий Александрович Пузырёв, можно Егор, можно Гоша, можно Пузырь. — Приятно познакомиться, Георгий Александрович, — Лариса улыбнулась Егору, и в этой улыбке мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее, что сразу растопило лёд официальности. — А меня можно просто Лариса. Или Лара, если по-простому. Мы же здесь все свои, а титулы и отчества оставим для минюстовских кабинетов, где их, кажется, коллекционируют. — О, это вы точно подметили, — Пузырь хохотнул, усаживаясь поудобнее и ставя синтезатор рядом с диваном. — Там, говорят, даже туалетная бумага с сургучной печатью и иерархическим рейтингом жёсткости. Для начальства — мягкая, для остальных — наждак. — А ты откуда знаешь? — прищурился Игорь. — Слухами земля полнится, Игорёк, — Пузырь загадочно поднял палец. — У нас в тусовке есть свой информатор из хозяйственного отдела. Тайный агент 00-ЕБНВРТ, который знает всё о запасах офисной канцелярии и моральном облике сотрудниц. — Так, группа, внимание! — хлопнул в ладоши Игорь. — Алиса прислала голосовое сообщение. Я слышу, она там хихикает. Звук херни, правда, но я щас расшифрую. Значится... Алиса говорит, что одна из так называемых эрогенных зон Теплухи — попка. Вторая — шея, третья — грудь, конечно же. Чептэк... Это значит, что Лара правильно попала, когда в шею её поцеловала. Далее. Алиса подписана на Карпухину в соцсетях, но сделала типа режим невидимки, так что Машка не видит, что она подписана. Фотки её смотрела. Очень красивая, говорит. Если объект по умолчанию красивый, то обольщение будет успешным. Как говорил Иван Ургант, работаем, ребята! — Эх, надо было по попке её погладить... — протянула улыбающаяся Лариса. — Или шлёпнуть... Но ничего, достанется моё внимание и попке, и сисечкам. И всему, что между ними. Главное — не спешить. С такой, как наша Викуленька, спешка — это провал. Ей нужно дать время созреть. Как хорошему сыру. Или как плохому скандалу. — Лариса Вадимовна, вы та ещё авантюристка, — восхищённо покачал головой Гром, до этого молча настраивавший свой бас в углу. — Я бы побоялся с вами в покер играть. У вас, наверное, даже слёзы по заказу текут? — Илюша, милый, — Баринова томно прикрыла глаза, — слёзы — это для тех, у кого нет других козырей. А у меня их целая колода. И туз, и король, и, пожалуй, джокер в придачу, — Она внезапно посерьёзнела, повернувшись к Игорю. — Но дело не в шутках, Игорёш. Если Алиса говорит, что Карпухина красивая — это полдела. Красота — это инструмент. Важно, как на нём играть. Теплова играет, как слон в посудной лавке. Ей бы нежность, а она — давление. Ей бы игру, а она — войну. Поэтому она и проигрывает. Не нам даже, а себе. — Красиво сказала, — заметил Череп, отставляя гитару. — Я, кстати, помню Алису по какой-то тусовке в Москве. Тихая такая, тёмненькая, в очках, с блокнотом. А потом читаю её книгу — и понимаю, что этот «тихий» человек видит такие глубины, куда мы, рокеры, даже под пивом не заглядываем. Она про Теплову что-то конкретное говорила? — Пока нет, — Игорь посмотрел в телефон, где мигал огонёк нового сообщения. — Пишет: «Подробности при встрече. Но, Игорь, будьте осторожны. У Карпухиной есть доступ к личным делам всего отдела». Ой, как же насрать! Лена мне рассказывала, что архивистка, Юля Васина, может уничтожать дела или просто не давать доступы. Для неё Карпухина как чужой человек. Так что доступы там — вопрос договороспособности. А Юля, если что, наша, с ней Ирка через Лизу знакома, — Игорь покрутил телефон в руке и отложил его в сторону. — Ладно, проехали. Это уже техника. — Игорёк... — начала Полина, притягивая Радаева к себе. — Спасибо тебе. За то, что ты есть. За то, что не побоялся меня принять. За то, что... что ты такой. А можно с тобой сфотографироваться? — Конечно, Поль, — кивнул Игорь. — Я не знаю, как ты отнесёшься к такому предложению встречному, но... Хочешь, мы будем друзьями? Алён, сфотографируй меня с Полинычем, раз девчулька просит. Алёна, до этого молча наблюдающая за сценой с лёгкой, понимающей улыбкой, взяла телефон Игоря. Она не спрашивала, почему ему это важно — она и так знала. Потому что сама когда-то была такой же потерянной, как Полина, и помнила, как одно простое «ты не одна» спасло её тогда, в том самом разговоре по видеосвязи, когда мир рухнул и, казалось, уже ничего нельзя было собрать заново. — Встаньте ближе, — сказала она, наводя камеру. — Игорь, не хмурься, ты не на допросе у Быстыкханова. Полина, улыбнись. По-настоящему. Как тогда, когда ты пела. Полина прижалась к Игорю, положив голову ему на плечо, и улыбнулась — той самой улыбкой, которую Алёна видела всего раз, когда Полина закончила песню и поняла, что её слушают, что её приняли. Щёлкнул затвор, и момент застыл — тёплый, немного неловкий, но такой настоящий, что даже Лариса вздохнула и прошептала: — Хорошие вы. Настоящие. — Ну чё, Поль, дружим? — Игорь погладил Лесную по щеке, и этот жест был таким естественным, таким братским, что Полина почувствовала, как напряжение, которое она носила в себе годами, начинает понемногу отпускать. Не исчезать — слишком глубоко оно въелось, — но хотя бы ослабевать, как тугая пружина, которую наконец-то начали раскручивать. — Дружим, — кивнула она, и голос её дрогнул, но не от страха, а от той странной, щемящей радости, которая бывает, когда находишь то, что давно потерял и уже не надеялся найти. — Только ты уж прости меня, если я когда-нибудь... ну, начну дурить опять. Я работаю над собой, правда. Каждый день. Иногда получается, иногда нет. Но я стараюсь. — Не начнёшь, Поль. Даже если начнёшь, тебе простительно, потому что ты наша, — твёрдо сказал Игорь, и в его голосе прозвучало что-то, заставившее Полину поверить каждому слову. — А свои, они и в говне — свои. И из говна вытащат. И отмоют. И новую гитару подарят, если старую в сердцах об стену разобьёшь. У нас, знаешь, в этом деле практика богатая. Кстати, это тебе. Радаев вытащил из рюкзака магазинный пакет с логотипом «ERZHAN FASHION», в котором лежало несколько предметов одежды. На самом верху Полину ждала простенькая, но милая рубашка с серебряными пуговками.  — Поль, сними топик, примерь, пожалуйста, — Радаев вынул из пакета рубашку и протянул Лесной. — Поможет чувствовать себя раскрепощённее. Плюс тут шортики, ещё там на мой вкус. Как только мы с Толяном, Анютой и Алёнычем приехали, я поручил Толяну и Ане по магазам пройтись, они тебе выбрали. Я выступил в роли консультанта. Полина расстегнула оставшиеся пуговицы на топике и стянула его через голову, отцепив от него бейджик, который положила на стол. На цветастую маечку Лесная надела рубашку и застегнула все пуговицы. Движения её были ещё скованными, будто она боялась испортить подарок, но, когда ткань легла по плечам, Полина выдохнула — словно скинула не только топик, но и ещё один слой той самой ненужной брони. — Секси, — прошептал на ушко Полине Игорь, обнимая её сзади. — Игорёк, это лучший подарок... Спасибо тебе... — прошептала Полина в ответ. — А можно я тебя поцелую? Ну, в знак доверия и скрепления дружбы. — Конечно, можно, — Игорь улыбнулся и подставил щёку. — Только чур, не в губы, а то Алёныч приревнует. А она у меня, сама знаешь, с характером. Может и гитарой огреть. Не той, которую ты держишь, а той, что в углу стоит, подороже. Полина рассмеялась и чмокнула Радаева в щёку — легко, по-дружески, но в этом поцелуе было что-то такое, от чего у сидевшей напротив Алёны защипало в носу. Она вдруг поняла, что смотрит не на случайную знакомую, не на бывшую «скандалистку» из музыкальных кругов, а на человека, который, возможно, только что сделал самый важный шаг в своей жизни. Шаг от одиночества к кому-то. От маски — к лицу.  — А теперь давайте о делах, — Игорь отпустил Полину, но продолжал сидеть рядом. Их плечи соприкасались, и это простое тепло казалось Полине важнее любых слов. — У нас тут целый ворох событий, а мы расслабились, как на курорте. Макс, вы с ребятами надолго? — Навсегда, — отозвался Череп. — Я к этой мрази Провалову не сунусь больше, ни на шаг не подойду. Тем более, «Боль поколений» — не собачки системы. Я не готов быть рокером из-под пропагандиста. В этот момент дверь в антикафе снова открылась, и на пороге возникла высокая, стройная девушка с длинными тёмными волосами и большими серыми глазами, которые сразу, цепко, обежали всех присутствующих. На ней был простой, но дорогой тёмно-синий свитер, джинсы и маленький рюкзачок за спиной. — Алиса! — Игорь вскочил с дивана так резко, что чуть не опрокинул чашку, и бросился обнимать вошедшую. — Вот это сюрприз! Ты сказала — завтра утром, а ты уже здесь! Чептэк тын маман, как я рад! — Поезд пришёл пораньше, Игорёш, — ответила Алиса мягким голосом с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших много рассказывать и ещё больше слушать. Она быстро окинула взглядом компанию и улыбнулась — открыто, без тени кокетства. — Не терпелось увидеть всех. И, честно говоря, я дико хочу кофе. Или чего покрепче, после этой беседы с тобой по телефону про местную «королеву драмы». — Лиза! — крикнул Игорь в сторону стойки. — Двойной эспрессо для Алисы! И булочку с корицей, она любит. Она и сама у нас булочка с корицей, хе-хе. Это, — он повернулся к остальным, обводя рукой Матвееву, — Алиса Матвеева. Писатель, музыкант, стратег и просто красавица. Алиса, это, — он начал представлять всех по очереди, — моя Алёна, ты знаешь. Толян, Анна, Лариса Баринова, твоя, так сказать, напарница по будущему «внедрению». Макс и вся его банда «Боль поколений». И Полина. Полина Лесная. Ну, ты её помнишь. Обними Полю, она истосковалась по принятию. Алиса шагнула к Полине, и та, всё ещё сидевшая с гитарой на коленях, вдруг напряглась — не от страха, а от того странного чувства, когда встречаешь человека, который знал тебя в другой жизни, в той, которую хочется забыть, но которая всё равно остаётся частью тебя, как шрам. — Полина, — Алиса произнесла её имя мягко, без намёка на осуждение, и присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Я помню тебя. Не по скандалам, не по сплетням. Я помню, как ты играла на фестивале в «Смене». У тебя тогда была белая гитара, и ты пела песню про фонарщика. Я стояла в третьем ряду и думала: вот человек, который умеет быть собой, когда поёт. И очень боится быть собой, когда замолкает. Полина сглотнула. Она не помнила, чтобы Алиса была на том концерте. Не помнила белую гитару — кажется, она тогда играла на старой «Ямахе», взятой напрокат. Но слова про фонарщика... Это была её песня. Та, которую она никому не показывала, кроме девчонок из «Блёсток». Та, которую она написала ночью после того, как мать сказала ей: «Ты позоришь нашу семью». — Ты... ты её слышала? — голос Полины дрогнул. — Её никто не слышал, кроме... — Кроме тех, кто умеет слушать тишину между нотами, — закончила за неё Алиса. — Я тогда подошла к тебе после концерта, но ты уже ушла. А я не люблю догонять тех, кто убегает. Но сейчас ты не убегаешь. Значит, время пришло. Она обняла Полину — крепко, по-настоящему, как будто они были старыми подругами, а не почти незнакомками. И Полина, которая ещё минуту назад боялась этого объятия, вдруг поняла, что оно — именно то, чего ей не хватало. Не слов, не советов, не обещаний. А просто — тепла. Чужого, но ставшего своим. — Лариса Вадимовна, — Алиса отпустила Полину и повернулась к Бариновой, протягивая руку. — Игорь много о вас рассказывал. Говорит, вы умеете заходить с неожиданной стороны. Это ценный навык. В моём деле — тем более.  — В вашем деле, Алиса Дмитриевна, — Лариса пожала её руку с той лёгкой, почти невесомой иронией, которая была её визитной карточкой, — как я понимаю, всё строится на неожиданных сторонах. И на том, что остаётся между строк. Так что мы, кажется, говорим на одном языке. — Так, девчат, давайте не на «вы», а то у нас тут получается совет, блин, директоров футбольного клуба «Ипинбасский Сталевар», — хихикнул Игорь. — Вы подружки, считай, раз общий язычок нашли. Алиса — просто Алиса, Лариса — просто Лариса или Лара. Алис, держи. Игорь вытащил из рюкзака второй пакет из ERZHAN FASHION. Затем он пригласил Матвееву за свободный столик у окна, приобнял её и что-то зашептал на ухо. Алиса слушала, иногда кивая, иногда прищуриваясь, и на её лице сменяли друг друга эмоции: удивление, азарт, лёгкое недоумение и, наконец, понимающая, чуть хищная улыбка. — Короче, резюмирую немножечко, Алис: Карпуха твоя, Теплуха Ларисина. Наше гадание на чайной ромашке показало, что Теплуха «розовая», и тем игра интереснее. Разорвём «лесби-гарем», и тогда... Ну, по обстоятельствам поглядим, — заключил Игорь. — Алис, потом мне фотки покидай в том, что там, в пакете. Это инвестиция в твою писательскую и человеческую красоту. Радаев подмигнул и отступил на шаг, любуясь тем, как Алиса, чуть смутившись, принимает пакет. — Инвестиция, говоришь? — Алиса усмехнулась, но в её глазах мелькнула тёплая искра. — С тебя тогда процент с первой проданной книги, где будет фигурировать эта самая «инвестиция». Я, между прочим, уже набросала пару сцен для новой повести. Действие происходит в вымышленном министерстве, где одна дама с комплексом Наполеона и нерешёнными вопросами к собственной ориентации пытается построить матриархат на шантаже и кофе с коньяком. Думаю, узнаваемость обеспечена. — О, это будет бестселлер, — хохотнула Лариса, придвигаясь ближе. — Только чур, я консультирую по тактике. У меня, знаешь ли, теперь есть практический опыт общения с «этими» персонажами. Тонкая материя, Алиса. Там важен не только сюжет, но и прикосновения. — О, я помню, — Алиса подмигнула, и в её голосе проскользнули нотки лукавства. — В библиотеке МГУ. Вика пыталась положить мне руку на колено, делая вид, что поправляет юбку. Я тогда сказала, что у меня аллергия на чужие руки. Она обиделась. На неделю. А потом снова как ни в чём не бывало. У неё память, как у золотой рыбки, если это касается чужих «нет». — Кстати, о «нет», — вмешалась Полина, всё ещё сидевшая с гитарой, но уже заметно расслабившаяся. — Я Маше написала. Ответила: «Приходите завтра в обед. Только чтобы Вика не видела». Значит, клюнула. Или ей просто жутко интересно, кто такая загадочная Алиса, которая якобы её фанат. Я, кстати, сказала, что ты, Алис, в восторге от её отчётов по кадрам. Сказала, что видела их случайно в открытом доступе и что они «эталон структурированности и стиля». Короче, налила ей мёду в ушки. Алиса рассмеялась — негромко, но с такой искренней теплотой, что Полина почувствовала, как тает последний лёд неловкости между ними. — Мёд в ушки — это хорошо, — сказала Алиса, доставая из рюкзака блокнот и быстро что-то записывая. — Но мёд быстро засахаривается, если его не подогревать. Нам нужно, чтобы к завтрашнему обеду он был жидким и тягучим. Потому что Карпухина — это не та рыба, которая клюёт на одну наживку. Она из тех, кто сначала изучит червяка со всех сторон, проверит, нет ли крючка, а потом, может быть, решит, что голодна. Или не решит. Но я на неё насобирала досье, пока ехала в поезде. Инстаграм, ВК, старые посты в «Подслушано в ИГУ». У неё есть одна слабость. Она обожает, когда ей говорят, что она умнее, чем кажется. Не красивее — умнее. Потому что красотой её уже не удивить, ей это надоело. А вот признание интеллекта… это её кнопка. — Значит, будешь с ней о Гарднере и типах интеллекта разговаривать? — уточнил Толян, всё ещё обнимавший Анну. — И не только, — Алиса загадочно улыбнулась. — Я скажу ей, что её подход к управлению персоналом напоминает мне теорию эмоционального лидерства Гоулмана, но в более изощрённом, женском исполнении. И что я хочу взять у неё интервью для своей новой книги. Глава о том, как сохранять власть в коллективе, не теряя лица. Она клюнет. Такие, как Карпухина, не могут устоять перед возможностью покрасоваться на страницах чужого творчества. — А что насчёт Вики? — спросила Алёна, до этого молча наблюдавшая за разговором и лишь изредка поправлявшая выбившуюся прядь волос. — Лариса, ты уверена, что справишься? Она не дура, и у неё, как ты сказала, сегодня утром были свои подозрения. — Алёна, дорогая, — Лариса отставила чашку и посмотрела на неё с той особенной, чуть ленивой уверенностью, которая появлялась у неё, когда она затевала очередную игру. — Вика — не дура, это правда. Но она сейчас в таком состоянии, когда даже умные люди совершают глупости. Она потеряла Иру, она потеряла Лену, её секретариат пустует, а начальник, судя по словам Димы, уже начал на неё коситься. Она напугана. И одиночество делает её жадной до любого тепла. А я, знаешь ли, умею греть так, что забываешь обо всех термометрах мира. Ты мне доверь Викулю. Я её уговорю, что мы просто две взрослые женщины, которым хорошо вместе. Без намёков на будущее, без обещаний. Просто «сегодня и здесь». И она расслабится. И тогда… тогда мы узнаем всё, что нам нужно. — А если она не захочет «просто сегодня и здесь»? — не унималась Алёна. — Если она захочет большего? Если она влюбится? — Тогда Лара будет играть в ближе-дальше, как пикаперы, — ответил за Баринову Игорь. — Со всем вот этим вот «ты особенная», подлизами, обнимашками, поцелуйчиками и прочим. Вот тогда и будет тебе танго. Лариса одобрительно кивнула, потягивая остывший кофе, и в её глазах заплясали те самые чёртики, которые, как знал Игорь, предвещали либо гениальную авантюру, либо грандиозный скандал. Чаще всего — и то и другое одновременно. — Танго, говоришь, Игорёш? — она отставила чашку и томно провела рукой по волосам, собирая их в небрежный пучок, из которого тут же выбились несколько прядей. — Танго — это страсть, это контроль и потеря контроля одновременно. Это когда ты ведёшь, но делаешь вид, что подчиняешься. Это идеальный танец для нашей Викуленьки. Она считает себя ведущей, а на самом деле уже давно спотыкается о собственную гордость. Я просто помогу ей упасть так, чтобы она не сломала себе шею. Или сломала — но не сильно. Посмотрим по обстоятельствам. — Ну и честэкбыр (заебись), — похлопал Ларису по плечу Игорь. — Рядовой Баринова, брифинг окончен. Можешь познакомиться с Алисой поближе. Ир, проводи девчонок в випку. Я вижу, им нужно немного пошушукаться касательно плана. Ира Клюквина, уже успевшая сменить строгий офисный костюм на уютную льняную рубаху и джинсы, кивнула и жестом пригласила Ларису и Алису за собой. Алиса обняла Ларису за талию, Лариса положила ей голову на плечо, и они удалились в сторону небольшой отдельной комнаты, которую Андрей Захаров в шутку называл «вип-ложей» — там стояли мягкий диван, торшер с тёплым светом и маленький столик, идеальное место для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Ира, пропустив девушек вперёд, задержалась на пороге, бросила быстрый взгляд на зал — всё ли в порядке — и только потом притворила за собой дверь. Спустя несколько минут из-за двери вышла Ира, а из помещения начали доноситься запах чая, шёпот и смех. Ещё через пятнадцать минут Лариса и Алиса вышли из вип-комнаты в обнимку. — В общем, план утверждён единогласно, я правильно понимаю? — поинтересовалась Анна. — Игорь, а вы с Андреем напрягите вневедомственную, ну, штаб центральный, наверное, вдруг на весь Минюст пальба начнётся. — Ну какая на пэштэс стрельба? — засмеялся Захаров. — В Минюсте огнестрел запрещён. Так, поорут, пошумят, по еблу получат, ну, и отпустят восвояси. Лариса Воробьёва из первой роты БЗН видела такое на практике, она юрфаковская тоже. При ней к Быстыкханову заявился Минаев из Минюста Нижегородской области, ну, и там была жопа. Этот Минаев, хер знает, как зовут, Павел там, Хуявел, не помню... Короче, припёрся этот ревизор с проверкой, а сам, сука, в ус не дует, и к нашей Ленке, секретарше, подкатывать начал. Ну, та ему культурно так: «Павел Семёнович, вы по делу или как?». А он ей: «А с вами, девушка, я могу и не по делу, вы мне симпатичны». Тут Быстыкханов из кабинета выходит, слышит это всё, и давай его отчитывать при всех. Мол, «ты, Минаев, здесь не у себя в Нижнем, тут тебе не бордель, а Министерство юстиции». Тот, красный как рак, начал что-то мямлить про «культурную программу», а Аман Тимурович ему: «Культурная программа у тебя будет в вытрезвителе, если не прекратишь». И выставил его вон. Ленка потом плакала от смеха в подсобке. — Пиздец, — сквозь внезапный смех произнесла Алиса, утирая слёзку. — В общем, в ТГ Карпухина сегодня выложила дерзкую фотоньку себя. В своём канале «Карпушка и творчество». Она ещё и косплеер, кстати, но активно это скрывает от Вики. В канал выкладывает и мысли, и рисунки, и видосики, и песенки, и чего только не постит... Если честно, секси. — Я ещё знаю, — начала Полина, — что Маша если в туалет при разговорах с Викой ходит, то застревает там на полчаса. Сядет на подоконник, достанет телефон, листает ленту, смотрит на чужие счастливые лица. Я как-то зашла, а она сидит, и по щеке слеза течёт. Я говорю: «Маш, ты чего?» А она: «Полин, смотри, у них там любовь, цветы, море. А у меня — Минюст, Вика и кофе из автомата, который всегда либо переварённый, либо холодный. И я уже не помню, когда в последний раз чувствовала себя живой. Не нужной, не удобной, не красивой — а живой». Она в своей красоте сомневается, постоянно прихорашивается, хотя и так охуенная. Игорёш, подай конфетки, плиз. Игорь молча подвинул к Полине вазочку с конфетами — «Птичье молоко», местного производства, в тёмно-синей обёртке с силуэтом чайки. Полина взяла одну, развернула, но есть не стала, а принялась задумчиво мять фантик, превращая его в тугую, блестящую трубочку. Жест был почти детским — таким обычно снимают напряжение, когда слова застревают где-то в горле. — Знаешь, Игорёк, — тихо сказала Полина, — самое смешное, что Маша на самом деле могла бы быть счастливой. У неё есть всё: ум, красота, голос, она рисует, поёт… Но Вика её как будто загипнотизировала. Скажет: «Маша, этот отчёт должен быть на столе через час», — и Маша, даже если у неё температура и она еле стоит на ногах, будет сидеть и строчить, пока пальцы не сведёт судорогой. Скажет: «Ты сегодня плохо выглядишь, подведи глаза поярче», — и Маша, вместо того чтобы послать её на хер, побежит в уборную перекрашиваться, как школьница перед первой дискотекой. Я иногда думаю: это любовь? Или это уже болезнь, когда человек перестаёт отличать свои желания от чужих приказов? И когда я смотрю на Машу, я вижу себя. Такую же. До того, как я… до того, как я сломалась и начала собирать себя заново. Однажды я краем глаза... Заметила на телефоне Вики альбом в ВК с Машиными фотками. Всё облайкано. И комментарии с комплиментами, «люблю» и так далее и смайликами. Во. Она открыла в телефоне фото Маши на GameCon 2018, на который Игорь ездил с аккредитацией обзорщика для презентации второй бета-версии своей игры, сделанной с программистом Никитой Шевцовым.  — О, я там с Владом Анисимовым, Ностальгатором, у витрины с какой-то кидалкой мячиков шароёблюсь сзади, — узнал себя Радаев. — И чего Теплушка? Поди что, изрыгнула из себя что-то сладенькое? Чего это... «Машенька, ты, как всегда, самая красивая, люблю тебя!». Чептэк тырды... (Ёбаный в рот...) Как же это слащаво, блин... Смотри, как её полощет бывшая одногруппница. Это Юлька Коржикова, мы знакомы. Из Белово тоже, как я, родом. Потом тоже Новосиб, потом Москва. Сейчас тоже в Ипинбасе, 24 февраля 2022 улетела. Толян знает, у неё на Ютубе ник «Юла Геймер», мы втроём дружим. В общем, Юлька ей пишет: «Вика, не приставай к Маше, ты ей не интересна». Вика ничего не ответила. — Игорюш... — сладко протянула Полина, прижавшись к Игорю. Он улыбнулся, глядя, как она трётся своей щекой об его плечо. — Что, Поль? — спросил Радаев. — Просто хорошо, Игорюш, — Лесная чмокнула Игоря в щёку. — Спасибо, что ты такой... Авантюрный. Я всегда мечтала о таком друге и, что скрывать, парне. Мой Дима был... мягко говоря, козлом. — Макс, Ань, сыграйте, пожалуйста, что-нибудь из советского кино инструментальное, — попросил Игорь Черепа и Аньку. — Что-нибудь из Андрея Петрова, Зацепина, Таривердиева или нашего любимого Гладкова. Анька и Макс переглянулись и заиграли тему из «Служебного романа». Игорь прижал Полину и Алёну к себе, и они втроём откинулись на спинку дивана. — Поль, всё будет хорошо, — прошептал Игорь, с улыбкой наблюдая за тем, как Лесная трётся об него. — Ты не засохнешь. Мы не дадим. У нас, знаешь, есть правило: в Push Start засохшим не место. Только живым. Даже если немного поломанным. Даже если с трещинками. Золотой смальты наберём, заделаем. Красивее будет. Как в японской кинцуги — когда разбитую чашку склеивают золотым лаком, и она становится ценнее, чем была. Так и ты. Твои трещины — это не стыдно. Это твоя история. И мы не дадим им разойтись. — Кинцуги? — Полина подняла глаза, и в них мелькнуло удивление, смешанное с надеждой. — Ты знаешь про кинцуги? Игорёк, ты… ты удивительный. Откуда ты? — Из Кемеровской области, — усмехнулся Радаев. — А вообще — оттуда же, откуда все мы. Из попытки быть человеком. Иногда получается, иногда нет. Но мы стараемся. И ты старайся. Вместе веселее.  Компания сидела, наслаждаясь музыкой и переваривая план дальнейшей операции. Анька и Макс, увлёкшись, перешли от «Служебного романа» к «Мгновениям» из «Семнадцати мгновений весны», и эти тягучие, щемящие аккорды, казалось, настраивали всех на разговор негромкий, но важный. — Игорь, а я вот про Теплову мощно задумалась... — подала голос Анна. — А что, если вся её властность, все эти «подкаты» и шантаж — не от силы, а от отчаяния? У нас в XIX веке таких барынь называли «роковыми женщинами», но по сути, они были просто одинокими. — Таких сук обычно ссылали в вашем веке, Ань, — ответил Игорь. — И на конюшни, и на говнюшни, и, пардон муа, на уд срамной. Сейчас их если не лечат, то хотя бы пытаются. Правда, методом кнута и пряника, где пряник — это кофе с коньяком, а кнут — Аман Тимурович с выговором. Но я вот что думаю... Вся эта её «розовость», она ведь не столько про желание, сколько про власть, да? Ну, хочет она девушку — окей, дело житейское. Но когда она начинает шантажировать, держать в ежовых рукавицах, ломать — это уже не про любовь, это про то, чтобы доказать себе, что она может. Что её не бросят. Что она не одна. Потому что, если ты можешь кого-то удержать силой, значит, ты ещё чего-то стоишь. Жалкая, в общем, логика. — Но в ней вся Теплова, — поддержала Полина. — Ей не нужен человек, ей нужен зритель. Или зеркало, которое бы подтверждало: «Ты существуешь, ты важна, без тебя — пустота». А когда зеркало начинает трещать по швам, она в панике хватается за всё: за шантаж, за интриги, за ласки… за любые ниточки, лишь бы удержать. — Ниточки, говоришь, — Лариса отставила пустую чашку и откинулась на спинку дивана, положив ногу на ногу. — Ниточки — они, знаешь, Поль, такие штуки... если за них дёргать, можно или узел затянуть, или всё распустить. Наша задача — чтобы Теплова запуталась в собственных же нитях, как муха в паутине. Но чтобы паутина была не нашей, а её. Мы просто... наблюдатели. И немножко сочувствующие. Сочувствующие тем, кто под ней задыхается. — Вот так и играем! — заключил Игорь, подливая в кружку Черепа остатки чая из маленького чайника. — Значит, завтра где-нить в 12, ну, или во сколько в этой чертушне обед, Лара и Алиса внедряются в Минюст и разделяются. Битва, на хрен, при Ватерлоо, только с лучшим, я надеюсь, исходом. Две красивые девушки на двух красивых девушек — игра была равна, играли... Всем Минюстом. Я уверен на сотню, что Алиса с Ларисой сработают так чисто, что Теплуха погорит, пытаясь на кого-то настучать Быстыкханову или его замке, Наиле Файзуллиной, нашей с Андрюхой общей знакомой, которая при штабе в 2021-м работала секретарём в те три дня той операции. Наиля Марат-кэзбэн может в хороший ипинбасский борщ, плюс выполняет основной функционал Быстыкханова в Минюсте. Если что, подстрахует. Всё, схлопываемся. Мы с Алёнкой по магазинам, потом домой. Поль, давай с нами? Ты же не против, если мы тебя выгуляем? Я тебе вместо шпилек нормальные туфельки куплю на хороших каблучках, чтоб ты не пыталась быть выше, чем есть. Полина посмотрела на свои шпильки — орудие пытки, как она их про себя называла, — и неожиданно рассмеялась. Смех вышел хрипловатым, немного нервным, но в нём чувствовалось облегчение. — Игорь, ты даже не представляешь, как я мечтаю их снять, — призналась она, стягивая с ноги одну туфлю и демонстративно отбрасывая её в сторону. Вторая полетела следом. — Когда я первый раз пришла в Минюст, Вика посмотрела на мои балетки и сказала: «Полина Александровна, мы не в детском саду. Женщина должна выглядеть как женщина. Завтра чтобы были шпильки». И я пошла, купила. И с тех пор каждый день, как на каторгу, наступаю на эти иглы. Потому что она сказала. Потому что я боялась. А теперь... — она пошевелила пальцами ног, наслаждаясь свободой, — теперь мне всё равно, что она скажет. Теперь я сама решаю, на чём мне ходить. И по кому. — Вот это разговор! — Алёна поднялась с дивана и протянула Полине руку. — Пойдём. Я знаю один магазинчик на Станционной, там такие удобные туфли... итальянская кожа, но цены смешные, потому что хозяин — фанат своего дела, а не наживы. Он мне такие босоножки подобрал, что я в них по брусчатке весь день отходила — и хоть бы хны. Игорь дал всем пять, кивнул Захарову, обнял Ларису, Лизу, Иру и Алису, и они с Алёной и Полиной покинули зал антикафе. Дверь за ними закрылась, отсекая тепло, музыку и гул голосов. Уличный воздух — влажный, пахнущий олеандрами и вечерней прохладой — ударил в лицо, отрезвляя. Полина сделала глубокий вдох и вдруг почувствовала, как её собственные лёгкие расправляются, будто до этого она дышала через раз. — Стойте, — сказала она, останавливаясь посреди тротуара. — Я сейчас... я босиком. Шпильки остались там. — Носочки? — Игорь протянул Лесной милые розовые носочки с сердечками. — Держи, Поль. Это тебе от Алёныча сюрприз. Она сказала: «Если уж снимать шпильки, то с комфортом». Я, честно говоря, ржал, когда она их в супермаркете увидела. Схватила, говорит: «Это Полинка! Точно её!». Полина взяла носочки, и у неё перехватило дыхание. Розовые, мягкие, с маленькими красными сердечками — такие она носила в детстве, когда мама ещё водила её в музыкальную школу, когда отец был жив, когда мир не раскололся на «до» и «после». Она натянула их прямо на босые ноги, и тепло — не от носок даже, а от этого жеста, от этой заботы — разлилось по всему телу. — Алёна, — Полина подняла глаза на Романенко, и в них стояли слёзы, но теперь уже совсем другие, светлые, благодарные. — Ты... откуда ты узнала? Я такие в пятом классе носила. Мама мне их купила перед... перед тем, как отец заболел. Я думала, они навсегда ушли из моей жизни. А ты... ты вернула их. Не носочки даже — память. Спасибо. — Поль, — Алёна обняла Лесную, прижала к себе, и в этом объятии было что-то материнское, старше-сестринское, то, чего Полине так не хватало все эти годы. — Я просто увидела и подумала: «Вот оно». Знаешь, в актёрской среде есть примета: если ты можешь представить человека в розовых носочках с сердечками, и он от этого не становится смешным, а становится собой — значит, он настоящий. Ты настоящая, Поль. И не смей это терять. — Ладно, девчонки, — хохотнул Игорь, но в его голосе не было насмешки, только теплота. — Если мы сейчас не пойдём, я тоже разревусь, а это, блядь, не входит в мои планы на сегодняшний вечер. У меня имидж, знаете ли, сурового обзорщика, который прошёл огонь, воду и медные трубы Минюста. Алёныч, веди нас в свой магазин. Поль, ты как — босиком дойдёшь или такси поймать? — Дойду, — Полина ступила на тёплый асфальт, и через тонкие носочки она чувствовала каждую неровность, каждую трещинку, каждый камешек, но это не было больно. Это было... живо. Как будто город разговаривал с ней через подошву, говорил: «Ты здесь, ты идёшь, ты живая». — Я хочу идти. Хочу чувствовать. Хочу запомнить этот вечер. Каждый шаг. Каждый звук. Каждый запах. Они двинулись вниз по Афанасьевской площади, мимо фонарей, которые только начинали зажигаться, мимо витрин, в которых отражались их смазанные тени. Игорь шёл посередине, обнимая одной рукой Алёну, другой — Полину, и трое их, таких разных, но почему-то невероятно похожих, вписывались в вечерний Ипинбас как часть его уютной, немного суматошной, но по-настоящему живой картины.