Сказки нового Безбашмака

На следующее утро Теплова не помнила, как добралась на работу. В коридорах Минюста никого не было, что сначала её насторожило, однако Вика решила не придавать этому значения. Она прошла мимо пустого поста охраны, мимо ресепшена, где обычно сидела Лена, мимо ряда закрытых дверей, и каждый шаг отдавался в пустоте гулким, неестественным эхом. Здание, обычно наполненное утренней суетой — шарканьем ног, звонками телефонов, приглушёнными голосами, — сегодня казалось вымершим. Она подумала было, что сегодня какой-то праздник, о котором она забыла, но календарь на стене в её кабинете, когда она наконец добралась до него, упрямо показывал обычный вторник, семнадцатое мая, самый что ни на есть рабочий день. Она вошла в свой кабинет, бросила сумочку на стул и опустилась в кресло, чувствуя, как голова тяжелеет от того, что она не выспалась, и от навязчивых, рваных воспоминаний о прошедшем вечере. Вчерашний вечер всплывал в памяти обрывками, как старая, плохо склеенная киноплёнка: вот она входит в Push Start, вот Денис улыбается ей, вот они играют в какую-то старую аркадную игру, и её пальцы, привыкшие только к клавиатуре компьютера и шариковой ручке, неуклюже тычут в кнопки джойстика, а Денис смеётся — не насмешливо, а по-доброму, и говорит: «Ничего, первый раз у всех так». Потом были разговоры — о чём? Она не могла вспомнить точно, только отдельные фразы, интонации, взгляды. И этот момент, когда он посмотрел на неё так, что ей показалось, будто он видит её насквозь. Не ту Вику, которую все знают, а ту, которую она сама давно похоронила. И от этого взгляда у неё перехватило дыхание. Она тогда почувствовала что-то, чего не чувствовала уже много лет — может быть, с тех самых пор, когда вышла на сцену театра «Зонтик» в роли Маши из «Трёх сестёр» и впервые поняла, что такое быть кем-то другим, оставаясь собой. Или быть собой, притворяясь кем-то другим. Она так и не разобралась тогда. И сейчас не могла разобраться. Она закрыла глаза, пытаясь восстановить хронологию, но в голове была только пустота и странное, липкое чувство тревоги. Последнее, что она помнила отчётливо, — как Денис провожал её до такси, как держал за руку чуть дольше, чем следовало, как сказал на прощание: «Спокойной ночи, Вика. Сегодня был хороший вечер». Она ответила что-то вроде «мне тоже понравилось», села в машину, назвала адрес... А дальше — темнота. Провал. Как будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил концы, оставив зияющую пустоту. Она помнила, как проснулась утром в своей постели — в той самой одежде, в которой была вчера, даже юбку не сняла. Волосы растрёпаны, маска сбилась набок, на тумбочке стоит стакан с недопитым соком. Как она оказалась дома? Кто её привёз? Она не помнила. Это пугало её больше, чем пустые коридоры. Она представила, как могла выглядеть: пьяная, растерянная, одна в пустой квартире, пытающаяся вспомнить, как снять туфли, но засыпающая прямо в них. И никто не помог. Никто не был рядом. Как всегда. — Ир, принеси, пожалуйста, водички, — наговорила Вика в голосовом сообщении своей помощнице, Ире Клюквиной. Ира тут же ответила голосовым сообщением: — Виктория Ильинична, меня сегодня не будет. И вообще не будет. Я уволилась. Простите. Тут же показалась фотография, на которой Клюквина стояла в обнимку с какой-то симпатичной, как для себя отметила Теплова, девушкой. К фотографии Ира приписала: «Моя новая руководительница. Правда хорошенькая?». Вика уставилась на экран, не в силах осмыслить увиденное. Она увеличила фотографию, приближая лица. Девушка, обнимающая Иру, была не просто симпатичной — в ней было что-то завораживающее: мягкие черты лица, лёгкая, чуть заметная улыбка, глаза, которые смотрели с фотографии с какой-то спокойной, уверенной нежностью. Волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные пряди, падали на плечи, создавая образ уютный, почти домашний. На девушке был простой льняной комбинезон, а на шее — тонкая цепочка с маленькой подвеской в виде гитары. Вика вдруг вспомнила, как сама когда-то хотела такую подвеску — в театре, перед выпускным, когда ей казалось, что вся жизнь впереди и всё возможно. Она даже ходила в магазин, смотрела, выбирала. Но потом родители сказали: «Юриспруденция — это серьёзно», и она выбрала серьёзность. А подвеску так и не купила. «Правда хорошенькая?» — перечитала Вика и почувствовала, как внутри поднимается что-то острое, колючее. Не ревность — нет, она не ревновала Иру. Клюквину она использовала, как использовала многих. Но эта фотография была как пощёчина: Ира, её тень, её удобный инструмент, нашла кого-то, для кого она не просто «помощница», а... подруга? Девушка? Она не знала. Но в том, как Ира прижималась к этой незнакомке, как улыбалась ей, было что-то, чего у Вики никогда не было. И никогда не будет. Потому что она сама выбирала тех, кто будет рядом, как выбирают инструменты — по функциональности, по удобству, по предсказуемости. А таких, как эта девушка с гитарой на шее, не выбирают. Их встречают. Или не встречают. Вика не встречала. Никогда. Она провела пальцем по экрану, разглядывая детали: вот рука Иры лежит на плече девушки, вот их головы склонены друг к другу, вот они смотрят в камеру, и в их взглядах — общее, тайное, своё. Она вспомнила, как сама когда-то смотрела на кого-то так же. На Лену, может быть. Или на Катю Пушкину, ту, что из процессуального отдела, которая потом ушла, даже не попрощавшись. Но тогда в её взгляде было другое — требование, притязание, желание обладать. А здесь — просто нежность. Просто радость. Просто «мы есть друг у друга, и этого достаточно». Вика не знала этого чувства. Она не знала, каково это — быть чьим-то «достаточно». Вика почувствовала, как к горлу подступает ком. Она резко отбросила телефон на стол, и он со звоном ударился о край и упал на пол. Не поднимая его, Теплова сидела, сжимая и разжимая кулаки, и смотрела в одну точку на стене. «Простите», — написала Ира. За что простить? За то, что уходит? За то, что показывает ей, как выглядит настоящее счастье? За то, что оставляет её одну в этом пустом здании, в этом пустом кабинете, в этой пустой жизни? Или за то, что напомнила — когда-то и у Вики могло быть что-то подобное, если бы она выбрала иначе? Если бы она не испугалась? Если бы она не превратила свою жизнь в бесконечную игру за власть, в которой, как она теперь начинала понимать, она давно уже проиграла — не другим, а себе? — Ира уволилась, — прошептала она вслух, пробуя слова на вкус. Они были горькими, как тот недопитый сок на тумбочке. Она взяла телефон, посмотрела на фотографию ещё раз, потом открыла профиль девушки. «Елизавета Петренко, администратор антикафе Push Start». Push Start. То самое место, где она была вчера. То самое место, где Денис... Где она... Где всё пошло не так. Она закрыла приложение ВКонтакте, чувствуя, как головная боль становится невыносимой. В висках стучало, перед глазами плыли круги, и в этом стуке ей слышалось что-то — ритм, музыка, слова, которые она не могла разобрать. Может быть, это был тот самый спектакль, который она так и не сыграла. Может быть, это была её жизнь, которая уходила впустую, минута за минутой, день за днём. А она сидела в этом кабинете, пила кофе, перекладывала бумаги, строила из себя ту, кем не была, и ждала... чего? Она не знала. Может быть, чуда. Может быть, конца. Может быть, просто ждала. Над ухом Тепловой вдруг раздался нежный женский голос: — Вика, доброе утро! Она подняла глаза и увидела девушку, которой ещё недавно записывала голосовое сообщение, в котором называла её Ларочкой, рассказывала о себе. Но та голосовая запись — это было в другой жизни, вчера, когда мир ещё не рухнул. Сегодня Лариса стояла перед ней как воплощение чего-то нового, неожиданного, невозможного. Лариса стояла перед ней в элегантном костюме цвета слоновой кости, с идеальной укладкой и лёгкой, едва заметной улыбкой на губах. Она держала в руках две чашки кофе, одну из которых протянула Вике. От неё пахло чем-то цветочным, сладким, но не приторным — тем самым ароматом, который хочется вдыхать снова и снова. Вика вдруг подумала: а пахло ли от неё самой сегодня так же, как вчера? Она поднесла руку к лицу, понюхала запястье — и почувствовала только запах вчерашней помады, кофе и чего-то ещё, неуловимого, что она не могла определить. Может быть, это был запах её собственного страха. Или одиночества. Она не знала. — Привет, дорогая. Ты, кажется, приглашала меня, — Баринова обняла Теплову и неожиданно нежно поцеловала в шею. Вика замерла. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от него по телу разлилось тепло — такое, какое бывает, когда прикасаешься к горячему после холода. Она не знала, что ответить. Не знала, что делать. Она привыкла контролировать ситуации, быть ведущей, задавать тон. А здесь она вдруг почувствовала себя... не слабой, нет. Но другой. Той, за кем ухаживают. Кого выбирают. Кому приносят кофе с утра, даже когда её помощница уволилась и весь мир, кажется, рухнул. От поцелуя Теплова тихо ахнула, и этот звук вырвался против её воли. Она вспомнила, как когда-то, в театре, её партнёр по сцене целовал её в плечо, и она тогда тоже ахнула — от неожиданности, от того, что прикосновение может быть таким нежным, таким настоящим. А потом спектакль закончился, и она вернулась в свою жизнь, где нежность была только частью роли, а не частью реальности. — Я Лариса. Та самая, из МГУ, солнышко, — улыбнулась Баринова, поправляя Тепловой рубашку. Пальцы Бариновой скользнули по воротнику, задержались на пуговице, чуть ослабили её так, чтобы Вике стало свободнее дышать. — Ты же не против, что я пришла? Твоё сообщение было таким... милым. Таким искренним. Я подумала: почему бы не зайти? Тем более, ты говорила, что у тебя сегодня утром никого не будет. Что тебе нужно с кем-то поговорить. И вот я здесь. Как у моей прекрасной зайки дела? Как поживает моя самая милая девочка? — Ларочка... — начала было Вика, но Лариса приложила палец к её губам, останавливая. Её палец был тёплым, мягким, и от этого прикосновения Вика почувствовала, как её щёки заливает румянец. Она вдруг осознала, что не помнит, когда последний раз кто-то касался её лица. Не по-деловому, не формально, а так — нежно, просто так. Может быть, никогда. Может быть, в той другой жизни, которой не случилось. — Тсс, зайчик. Не торопись. Дай мне на тебя посмотреть, — Лариса отступила на шаг, окинула Вику взглядом с головы до ног, и в этом взгляде было столько восхищения, что Вика почувствовала себя... красивой. Желанной. Не начальницей, не «той самой Тепловой», а просто женщиной, на которую смотрят с интересом. Лариса подошла ближе, провела ладонью по плечу Вики, спустилась по руке, переплела их пальцы и поднесла руку Вики к своим губам. Поцеловала кончики пальцев, один за другим, медленно, не отрывая глаз. — Боже, какая же ты красивая сегодня. Даже после бессонной ночи. Знаешь, есть женщины, которые становятся ещё прекраснее, когда немного уставшие. В них появляется что-то... уязвимое. Что-то, что хочется защитить. И ты — одна из них. Моя красивая, немножко растрёпанная, такая настоящая девочка. Я смотрела на тебя вчера в этом Push Start, и мне казалось, что я вижу не начальницу отдела, не ту самую Теплову, о которой ходят легенды, а просто женщину, которая устала. Которая хочет, чтобы её обняли. Чтобы сказали, что всё будет хорошо. И я хочу это сделать. Я хочу обнять тебя, моя сладкая. Я хочу сказать, что всё будет хорошо. Потому что я здесь. Потому что теперь я с тобой. Вика молчала, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Всё, что она хотела сказать, вдруг показалось неважным. Ира уволилась. Лена, наверное, тоже. Здание пустое. Вчерашний вечер — провал в памяти. И эта женщина, которая стоит перед ней, пахнет чем-то цветочным и смотрит так, будто всё это — пустяки, будто она здесь, чтобы сделать её день лучше. И Вика вдруг поверила. Или хотела поверить. Она устала быть сильной. Устала контролировать. Устала от одиночества, которое сама же и создала. Может быть, пришло время отпустить? Может быть, этот день, это пустое здание, эта женщина — знак? Знак, что пора что-то менять? Или ловушка? Она не знала. Она вообще перестала что-либо знать. Она только чувствовала — как тепло разливается по телу от прикосновения Ларисы, как сладко пахнут её духи, как хочется закрыть глаза и просто быть, не думая, не контролируя, не играя. Хотя бы минуту. Хотя бы сейчас. — Так как же у моей 24-летней леди-босса дела? — кокетливо спросила Лариса, всё ещё держа Вику за руку. Она провела большим пальцем по тыльной стороне ладони Вики, надавливая чуть сильнее на костяшки, и от этого простого жеста у Вики перехватило дыхание. — Ты знаешь, когда я увидела твоё сообщение, я подумала: «Эта женщина знает, чего хочет». Или, может быть, она только начинает узнавать. Это так волнительно — наблюдать, как человек открывается. Как снимает маски одну за другой. И я хочу быть рядом, когда ты снимешь последнюю. Хочу увидеть ту Вику, которая прячется за всеми этими «Виктория Ильинична», «начальник отдела», «та самая Теплова». Ту, которая играет на гитаре. Ту, которая танцует. Ту, которая могла бы быть счастлива. Ты позволишь мне это увидеть, моя хорошая? — Плохо, — наконец выдавила Вика, и её голос прозвучал глухо, чуждо. Она почти не узнала его. — Ира уволилась. Лена не пришла. Говорила, что не сможет, по собеседованиям ходит. И ещё... я не помню, как вчера вернулась домой. Совсем. Провал. Это... это никогда раньше не случалось. Я всегда всё помнила. Каждое слово, каждый взгляд, каждое движение. А здесь — темнота. Как будто кто-то выключил свет и забыл включить обратно. Я не знаю, что со мной. Я не знаю, что происходит. Я не знаю... кто я сейчас. И знаешь, Лариса, это самое страшное — не знать, кто ты. Не помнить себя. Я всегда знала, кто я. Всегда. А теперь... теперь я смотрю в зеркало и вижу чужое лицо. Чужие глаза. Я не понимаю, что со мной. И боюсь понять. Боюсь, что если пойму, то не смогу жить дальше. Потому что тогда придётся признать, что всё, что я делала эти годы, было ошибкой. Что я была не собой. Что я потеряла себя. И не знаю, как найти обратно. Лариса поставила чашки на стол, присела на край стола напротив Вики и внимательно посмотрела на неё. В этом взгляде не было жалости — Вика терпеть не могла жалость, — но было что-то другое. Понимание. Сочувствие. И ещё — восхищение, такое искреннее, что Вика не могла его не заметить. Лариса взяла её за руку, переплела их пальцы, и её ладонь была тёплой, уверенной, успокаивающей. Вика вдруг подумала: а когда в последний раз кто-то держал её за руку просто так, не для того, чтобы что-то получить, не для того, чтобы утешить после неудачного свидания с начальством? Может быть, на выпускном в театре, когда они стояли в кругу и держались за руки, и она чувствовала себя частью чего-то большего. А потом этот круг разорвался, и она осталась одна. — Подожди, зайчик, — Баринова свободной рукой залезла в сумочку и достала оттуда какие-то таблетки. — Восстанавливают память и ход мозговой активности. Выпей, пожалуйста. И расскажи ещё раз о себе, просто я в голосовом сообщении не расслышала. Там было что-то про искусство, про театр... Я тебя слушаю, красавица. У тебя такой голос… Знаешь, когда ты говоришь, мне кажется, что я слушаю музыку. Низкий, бархатный, чуть хриплый. Такой голос бывает у женщин, которые много пережили. Которые умеют чувствовать глубоко. Я могла бы слушать тебя вечность, моя сладкая. Расскажи мне о своём театре. О ролях, которые ты играла. О том, какой ты была тогда. Я хочу знать тебя всю. Не только ту, что сидит в этом кабинете, но и ту, что выходила на сцену. Ту, что умела быть разной. Ту, что не боялась. Расскажи мне о ней. Я хочу её увидеть. Может быть, она ещё жива? Может быть, она просто ждёт, когда ты позовёшь её обратно? Вика взяла таблетку, послушно проглотила, запила кофе, даже не задумавшись. Кофе был горячий, терпкий, с нотками кардамона — именно такой, как она любила. И в этом было что-то успокаивающее. Может быть, потому что это был единственный островок привычного в этом странном, пустом, сюрреалистическом утре. Она сделала глоток, потом другой, и почувствовала, как тепло разливается по телу, как напряжение начинает отпускать. Таблетка, кажется, подействовала почти сразу — или это был кофе, или просто присутствие человека, который не спрашивал, не требовал, не осуждал. Она не знала. И не хотела знать. Она хотела просто говорить. Выговориться. Выплеснуть всё, что накопилось за эти годы, что она держала в себе, потому что не с кем было поделиться. И сейчас, в этой пустоте, этот случайный человек казался единственным, кто может её услышать. Она вдруг подумала: а случайный ли? Может быть, всё, что происходит сегодня — пустое здание, уход Иры, эта женщина с цветами и таблетками — не случайность? Может быть, это её последний шанс? Она не знала. Но решила не думать. Просто говорить. — Так вот, Ларочка, — начала Теплова, чувствуя, как Лариса гладит её руку, как её пальцы вычерчивают на коже маленькие, успокаивающие круги, поднимаясь выше, к запястью, к тому месту, где бился пульс. Лариса чуть задержалась там, надавила подушечкой пальца, и Вика почувствовала, как её сердце отозвалось на это прикосновение учащённым ритмом. — Я в студенчестве играла в театре «Зонтик» в Молодёжном районе. Это было здорово, я набралась там опыта. Училась на юридическом факультете ИГУ. Я танцую, рисую, играю на гитаре... Знаешь, Лариса, я ведь могла стать другой. Я могла поступить в театральное, могла играть на сцене, могла быть... свободной. Но родители сказали: «Юриспруденция — это серьёзно. Это будущее. А театр — это не профессия». И я послушалась. Я всегда слушалась. Я была хорошей девочкой. Отличницей. Гордостью семьи. А потом они умерли, и я осталась одна. Совсем одна. И у меня был только этот чёртов юридический, который я ненавидела, и этот чёртов театр, который я любила. А потом и театр ушёл. Потому что на него не было времени. Потому что нужно было строить карьеру. Потому что я выбрала безопасность вместо свободы. И теперь я здесь. В этом кабинете. С этими бумагами. И иногда мне кажется, что я похоронена заживо. Что я сама себя похоронила, своими руками, в тот самый день, когда сказала «да» вместо «нет». Своим родителям. Своему страху. Этой чёртовой «серьёзности», которая оказалась просто пустотой. А знаешь, что самое смешное? Я ведь могла быть счастлива. Я могла играть на сцене, петь, танцевать. Могла встретить кого-то, кто любил бы меня не за должность, не за связи, а просто так. Но я выбрала этот кабинет. Эти бумаги. Это одиночество. И теперь я не знаю, как выбраться. — Бедная моя девочка, — Лариса поднесла руку Вики к своим губам и поцеловала каждый палец, один за другим, медленно, нежно. Она задержалась на безымянном, обвела его кончиком языка, и Вика почувствовала, как по телу пробежала волна жара. Лариса не отпускала её руку, поглаживая внутреннюю сторону запястья, где кожа особенно тонкая и чувствительная. — Ты так много вынесла. Так много потеряла. Но знаешь что? Ты ещё можешь вернуть свой театр. Свою музыку. Себя. Ты ещё можешь танцевать. Я вижу, как ты двигаешься, когда думаешь, что никто не смотрит. В тебе есть грация, Вика. Такая естественная, такая живая. Я заметила это ещё вчера, когда ты вошла в Push Start. Ты не шла — ты плыла. Как лебедь. Как королева. Ты даже не представляешь, как это завораживает. И знаешь, я хочу увидеть это снова. Я хочу, чтобы ты танцевала для меня. Не для начальства, не для отчёта, не потому что надо. А просто так. Потому что ты можешь. Потому что ты живая. Потому что ты — это ты. Ты знаешь, я ведь сама когда-то выбирала между безопасностью и свободой. Между тем, что «надо», и тем, что хочется. И я выбрала свободу. Я закончила аспирантуру в МГУ, уехала сюда, начала новую жизнь. И знаешь, это было страшно. Очень страшно. Но каждый день я просыпаюсь и благодарю себя за этот выбор. Потому что теперь я могу быть собой. И я хочу, чтобы ты тоже могла. Я помогу тебе. Если ты позволишь. Если ты захочешь. Я буду рядом. Я не оставлю тебя одну. Обещаю. Повисла небольшая пауза. Лариса не отпускала руку Вики. Их пальцы были переплетены, и Вика чувствовала, как тепло от ладони Ларисы поднимается всё выше, разливаясь по руке, по плечу, опускаясь куда-то в грудь, в живот. Она никогда не чувствовала ничего подобного. Или чувствовала, но очень давно, в другой жизни, когда ещё позволяла себе быть слабой, когда ещё не научилась прятаться за броней. Теперь броня давала трещину, и это было страшно и сладко одновременно. Она смотрела на Ларису и думала: а что, если эта женщина действительно видит её? Что, если она действительно может помочь? Что, если за этой броней, за этой маской, за этой «той самой Тепловой» действительно есть кто-то живой, кто-то, кто хочет быть счастливым? Или это очередная игра? Очередная роль, которую она должна сыграть, чтобы получить то, что хочет? Но что она хочет? Она не знала. Она вообще перестала понимать свои желания. Слишком долго она подавляла их, слишком долго говорила себе «нельзя», «не время», «это несерьёзно». А теперь, когда кто-то смотрит на неё с таким теплом, с таким принятием, она не знала, как на это ответить. Не знала, можно ли верить. Можно ли позволить себе быть слабой. Можно ли позволить себе быть счастливой. — Слушай… А как насчёт тёпленькой ванночки с шампанским, девочка моя? — заигрывающим тоном спросила Лариса, приняв соблазнительную позу на столе. Она откинулась назад, опираясь на руки, и линия её тела стала такой плавной, такой манящей, что Вика не могла оторвать взгляд. Лариса вытянула ногу, коснулась носком туфли щиколотки Вики, чуть приподняла подол её юбки, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения у Вики перехватило дыхание. — Свечки, винцо, фруктики... Музыка, и только мы с тобой вдвоём... Понежимся и поплещемся в шампанском, пообнимаемся... Я поучу тебя кое-чему интересному... И ты станцуешь для меня. А потом я для тебя... Представь: ванна, полная шампанского, пузырьки щекочут кожу, я наливаю тебе в ладошку немного, и ты проводишь по моим плечам… А потом я делаю то же самое для тебя. Мы будем смеяться, дурачиться, играть. Ты расскажешь мне о своих ролях в театре, а я буду смотреть на тебя и думать: какое счастье, что я здесь. Какое счастье, что ты есть. И знаешь, Вика, я ведь правда так думаю. Я смотрела на тебя вчера, и мне казалось, что я вижу человека, который слишком долго был один. Который заслужил немного тепла. И я хочу дать тебе это тепло. Хотя бы на один вечер. Хотя бы на одну ванну шампанского. Ты хочешь этого, моя сладкая? Скажи мне, что хочешь. Скажи мне, что позволишь мне быть рядом. Что позволишь мне заботиться о тебе. Что позволишь мне любить тебя. Даже если это будет только один вечер. Даже если это будет только игра. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Хотя бы один вечер. Хотя бы со мной. Лариса спрыгнула со стола, но вместо того, чтобы отойти, приблизилась вплотную. Она встала между коленями Вики, положила руки ей на плечи, чуть сжала, массируя напряжённые мышцы. Её пальцы спустились ниже, скользнули по ключицам, задержались на первой пуговице рубашки. Вика замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лариса медленно, глядя ей прямо в глаза, расстегнула первую пуговицу. Потом вторую. Её пальцы коснулись кожи Вики между ключицами, и это прикосновение обожгло, как огонь. Лариса не торопилась. Она смотрела на Вику с такой нежностью, с таким желанием, что у Вики кружилась голова. Она чувствовала, как её тело отзывается на каждое прикосновение, как мышцы расслабляются, как дыхание становится глубже. Она хотела этого. Она хотела, чтобы Лариса продолжала. Чтобы расстегнула третью пуговицу. Четвёртую. Чтобы сняла с неё эту рубашку, эти доспехи, эту броню. Чтобы увидела её настоящую. Чтобы приняла её. Но она боялась. Боялась, что если она позволит этому случиться, то не сможет остановиться. Что она рухнет в эту пропасть, в это чувство, в эту женщину, и не сможет выбраться. Что она потеряет контроль. Что она потеряет себя. Или, наоборот, найдёт. И это было страшнее всего. — Ларочка... — начала было Вика, но её голос оборвался. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как сердце начинает биться быстрее. Лариса смотрела на неё так, будто она была самым желанным, самым прекрасным, что есть в этом мире. И Вика хотела верить в это. Хотела забыть об Ире, о провале в памяти, о пустом здании. Хотела просто быть здесь, с этой женщиной, которая говорит ей такие слова. Она вдруг подумала: а что, если это и есть та самая свобода, о которой она мечтала? Не игра на сцене, не признание, не власть над другими. А просто быть с кем-то, кто видит тебя. Кто хочет тебя. Кто выбирает тебя. Не за должность, не за связи, не за возможность что-то получить. А просто так. Потому что ты — это ты. И она почти решилась. Почти сказала «да». Но что-то остановило её. Страх? Сомнение? Или просто привычка контролировать, быть осторожной, не доверять? Она не знала. — Тсс, детка. Не торопись. Всему своё время, — Лариса поправила костюм, снова став деловой, собранной, но в глазах её горел огонёк, который Вика не могла не заметить. Она взяла Вику за подбородок, приподняла её лицо и легко, почти невесомо поцеловала в губы. Поцелуй был коротким, но таким, что у Вики закружилась голова. Лариса отстранилась, посмотрела Тепловой в глаза и прошептала: — Это тебе на сегодня. А остальное — потом. Когда ты будешь готова. Я подожду. Я умею ждать. И я знаю, что ты того стоишь. Ты стоишь того, чтобы ждать. Ты стоишь того, чтобы любить. Ты стоишь всего, моя дорогая. Просто поверь в это. Хотя бы на минуту. Хотя бы сейчас. Баринова выудила из сумочки раскладывающийся при доставании свёрток гофрированной бумаги, в который был завёрнут букет цветов. Это были не обычные розы или лилии — цветы, которых Вика никогда раньше не видела: крупные, белые, с нежным розовым отливом по краям лепестков, они пахли чем-то сладким, почти приторным, но не приторным, а манящим. Вика взяла букет, и её пальцы дрогнули — такой неожиданной была эта красота в её строгом, казённом кабинете. Она вспомнила, как в детстве любила смотреть на пионы в саду своей бабушки, как сидела на крыльце и вдыхала этот запах, и ей казалось, что мир прекрасен и всё впереди. А потом бабушка умерла, сад засох, и Вика перестала смотреть на цветы. И вот теперь они снова здесь, в её руках, и пахнут так же, как тогда, много лет назад. И от этого запаха у неё защипало в носу, и она поняла, что сейчас заплачет, и не сможет остановиться, и это будет стыдно, и глупо, и непрофессионально, но она не могла с собой ничего поделать. — Что это? — спросила она хрипло. Она поднесла цветы к лицу, вдыхая аромат, и на мгновение ей показалось, что она вернулась в детство, в тот маленький сад за домом, где её мама выращивала пионы. Мама, которая умерла, когда Вика была на первом курсе, и которая так и не узнала, что её дочь стала не актрисой, а юристом. Которая, может быть, была бы разочарована. А может быть, наоборот — гордилась бы. Вика не знала. Она никогда не спрашивала. Боялась ответа. — Пионы, — ответила Лариса, и в её голосе прозвучала гордость, будто она сама вырастила эти цветы. — Самые красивые, какие нашла. Знаешь, что говорят? Пионы — это цветы для тех, кто не боится быть собой. Они такие нежные, такие хрупкие, но при этом цветут всего несколько дней в году. И в эти дни они прекрасны. Как ты сегодня, Вика. Ты мой пиончик. Ты знаешь, я искала эти цветы по всему городу. Объехала три рынка, пока не нашла такие, как хотела. Продавщица спросила: «Для кого такие красивые?». Я сказала: «Для самой красивой женщины в Ипинбасе». Она не поверила. А я знала, что ты оценишь. Ты ведь чувствуешь красоту, правда? Ты можешь быть разной — жёсткой, властной, неприступной. Но я вижу, как ты смотришь на эти цветы. Ты их чувствуешь. Ты такая же, как они: нежная, хрупкая, цветущая несколько дней в году. И я хочу, чтобы сегодня ты цвела для меня. Ты мой самый нежный, красивый и любимый цветочек. И знаешь, я буду беречь тебя. Я буду поливать тебя, удобрять, ставить на солнце. Я сделаю так, чтобы ты цвела не несколько дней в году, а всегда. Потому что ты этого заслуживаешь. Потому что ты — моя. Моя девочка. Моя красавица. Моя самая любимая на свете Викуленька. Лариса нежно чмокнула Вику в висок, прижалась к ней и незаметно украла из заднего кармана её юбки шоколадку. Её губы задержались на виске Вики чуть дольше, чем нужно, и Вика почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Она подумала: когда в последний раз кто-то крал у неё шоколадку? Может быть, в детстве, когда она прятала сладости от младшей сестры, которой у неё никогда не было. Потому что она всегда была одна. Всегда. — Съедим на двоих? — Баринова помахала шоколадкой. Она отломила кусочек, поднесла к губам Вики, и Вика, не думая, открыла рот. Пальцы Ларисы чуть задержались на её губах, и Вика почувствовала, как тает не только шоколад. — Моей красавице сегодня нужен шоколадик в крови. Не надо ни о чём думать. Можешь сегодня не работать, моя дорогая. Посмотри на себя в зеркало — ты сегодня ослепительна. Даже с этими тёмными кругами под глазами. Знаешь, есть женщины, которые с утра выглядят как после ночного дежурства. А есть ты. Ты выглядишь как после ночи любви. И я готова поспорить, что это именно так и было. Кто этот счастливчик? Или счастливица? Расскажи мне, зайчик. Я хочу знать всё. Кто посмел прикоснуться к моей Вике? Кто посмел украсть у меня твой первый поцелуй сегодняшнего утра? Я ревную, зайка моя. Я ревную к тому, кто видел тебя такой — расслабленной, счастливой, настоящей. Я хочу быть той, кто делает тебя счастливой. Я хочу быть той, кто видит тебя такой. Только я. Ты позволишь? Ты позволишь мне быть той, кто делает тебя счастливой? — Ларочка, я... — Вика почувствовала, как краска заливает щеки. Она не привыкла, чтобы с ней говорили так откровенно, так... интимно. Но ей это нравилось. Ей нравилось чувствовать себя желанной, нравилось, что кто-то видит в ней не только начальницу, но и женщину. Она смущённо улыбнулась, пряча глаза, и этот жест — смущённый, почти девичий — не укрылся от Ларисы. — Это был актёр. Денис Андреев. Он... он пригласил меня в Push Start. Мы играли в игры. Разговаривали. Он... он смотрел на меня так, будто я... будто я что-то значу. Не как начальница, не как «та самая Теплова». А просто... я. И мне это понравилось. Мне понравилось быть просто Викой. Просто женщиной. Но потом... потом я ничего не помню. Это пугает меня, Лариса. Я никогда раньше не теряла память. Никогда. Даже когда пила, даже когда была совсем пьяная. Я всегда помнила всё. А здесь — темнота. Как будто меня там не было. Как будто кто-то другой жил моей жизнью. И знаешь, что самое страшное? Я не знаю, что я там делала. Не знаю, что говорила. Не знаю, какой была. Может быть, я была счастлива. Может быть, я была свободна. Может быть, я была собой. А может быть, я была жалкой. Смешной. Неуклюжей. Я не знаю. И это убивает меня. Я всегда всё контролировала. Всегда. А здесь — пустота. И я боюсь, что если я узнаю, что там было, то не смогу с этим жить. Что я буду ненавидеть себя. Или, наоборот, полюблю. И это будет ещё страшнее. Потому что тогда я пойму, что всё это время была не собой. Что я была кем-то другим. И что я не знаю, как вернуться к себе. — Актёр? — Лариса подняла бровь, и в её глазах мелькнуло что-то, что Вика не смогла прочитать. Но это быстро прошло, сменившись улыбкой. — Что ж, значит, у моей любимой Викуленьки хороший вкус. Но запомни, сладкая: актёры умеют играть. А я — нет. Я всегда говорю то, что думаю. И я думаю, что ты прекрасна. Что ты достойна того, чтобы тебя любили. Чтобы тебя хотели. Чтобы о тебе заботились. И я хочу это делать. Если ты позволишь. Позволишь мне быть рядом. Позволишь мне заботиться о тебе. Хотя бы сегодня. Хотя бы в этот странный, пустой день. Позволишь? Скажи мне, что позволишь, моя лапочка. Скажи, что ты позволишь мне быть той, кто будет рядом, когда ты проснёшься. Кто принесёт тебе кофе. Кто поцелует тебя в щёчку, а потом, может быть, в губки. Кто украдёт твой шоколад. Кто будет смотреть на тебя и думать, какая же ты красивая. Позволишь мне это, моя девочка? Она протянула Вике ещё один кусочек шоколада, и их пальцы соприкоснулись. Вика почувствовала, как тепло разливается по телу — не от шоколада, а от этого прикосновения. Она взяла шоколад, положила в рот, и сладость растаяла на языке, смешиваясь с горечью кофе и с чем-то ещё, что она не могла назвать. Может быть, это была надежда. Может быть, страх. Может быть, предчувствие того, что сегодняшний день изменит её жизнь навсегда. Она не знала. И не хотела знать. Она хотела только чувствовать — этот вкус, это тепло, это присутствие. Хотя бы сейчас. Хотя бы минуту. — Позволю, — прошептала она, и это слово прозвучало как обещание. Как надежда. Как первый шаг к чему-то новому, что пугало и манило одновременно. — Позволю. Но только если ты... если ты будешь рядом. Если ты не оставишь меня. Если ты... если ты будешь со мной. Сегодня. И завтра. И всегда. Я не хочу больше быть одна. Я не хочу больше просыпаться в пустой квартире, не помня, как я туда попала. Я не хочу больше смотреть в зеркало и видеть чужое лицо. Я хочу быть собой. И я хочу, чтобы ты была рядом, когда я найду себя. Поможешь мне? Ты поможешь мне найти себя? В дверь постучали, и вошла рыжеволосая девушка, кончики волос которой были чёрными. На груди простенького, но милого пастельного топика девушки был бейджик «Лесная П.А., ассистент процессуального отдела». — Вика, доброе... А, Лариса Вадимовна, и вам доброе утро! — пропела девушка, заметив гостью. — Какими судьбами? — Привет, Полиночка, — кивнула девушке Баринова. — Повидаться с Викторией Ильиничной пришла. Рада тебя видеть. Ты как? Выглядишь свежо. Новый шампунь? Или просто хорошее настроение? В любом случае, тебе идёт. Твой цвет волос… он такой солнечный, малышка. Как будто ты принесла с собой кусочек лета. Мы с Викой как раз собирались немного расслабиться. Присоединишься? Полина перевела взгляд с Ларисы на Вику, и в её глазах мелькнуло что-то — удивление? Любопытство? Или, может быть, облегчение? Она быстро улыбнулась, пряча свои мысли. Вика заметила этот взгляд, но не придала ему значения. Она привыкла, что на неё смотрят с удивлением. С тех пор, как стала «той самой Тепловой». С тех пор, как перестала быть собой. — Хорошо, спасибо. Я это... пришла узнать, может, вам помочь чем, Вика? Сегодня такое утро странное, никого нет. Я думала, может, вы тоже не пришли, но увидела свет в окне. Может, кофе сварить? Или документы какие срочные? Я сегодня свободна, могу чем угодно помочь. Если нужно, конечно. Я просто не знаю, что делать в такой день. Все ушли, а я осталась. И подумала: может, вы тоже одна. Может, вам нужна компания. Или просто... может, вам нужно, чтобы кто-то был рядом. Не для работы, а просто... потому что. Я знаю, как это бывает — когда весь мир куда-то исчезает, и ты остаёшься один. И не знаешь, что делать. И я подумала: может, я могу быть этим кем-то. Просто побыть рядом. Если вы не против. — Не надо, Полин, — вдруг нежно сказала Теплова. — Я сама всё. Ларис, погуляй с Полиной, пожалуйста. Мне надо собраться. Я переволновалась немного. Извини, пожалуйста. Я тебе напишу, Ларочка. Ты не обижаешься? Просто мне нужно побыть одной. Подумать. Привести себя в порядок. А потом... потом я тебе позвоню. Хорошо? Я обещаю. Я позвоню. И мы... мы продолжим. Наш разговор. Наше... знакомство. Всё, что у нас началось. Я хочу продолжить. Правда хочу. Просто дай мне немного времени. Хорошо? Дай мне собраться. Дай мне понять, что я хочу. Дай мне стать собой. И тогда... тогда я позвоню. И мы встретимся. И всё будет. Обещаю. Лариса подошла к Вике, взяла её за подбородок, приподняла лицо и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде было столько нежности, что у Вики перехватило дыхание. Она вдруг подумала: а что, если это правда? Что, если эта женщина действительно видит в ней что-то, чего никто не видит? Что, если она действительно может быть другой — не начальницей, не «той самой Тепловой», а просто женщиной, которую хотят, которую любят, о которой заботятся? Или это очередная игра? Она не знала. Она уже ничего не знала. Но хотела верить. Хотела верить, что этот день, это пустое здание, эта женщина с цветами и шоколадом — всё это не случайно. Что это её шанс. Шанс начать сначала. Шанс стать собой. Шанс быть счастливой. — Конечно, зайчик. Я буду ждать. Не долго, хорошо? Не заставляй меня ждать слишком долго, — она легко поцеловала Вику в уголок губ, и этот поцелуй был таким невесомым, таким интимным, что Вика почувствовала, как её сердце пропустило удар. — Я хочу продолжения. Очень хочу. И я надеюсь, ты тоже. Целую тебя в губки, радость моя! Пошли, Поль, оставим нашу дорогую Викулю. Пусть она приведёт себя в порядок. Пусть подумает. Пусть решит. А мы с тобой пока погуляем. Поговорим. Узнаем друг друга поближе. Хорошо? Ты не против, моя рыжуля? Баринова кокетливо подмигнула Лесной, взяла её под руку и вышла из кабинета. На прощание она обернулась и послала Вике воздушный поцелуй, от которого у той закружилась голова. Пока они шли по коридору, Лариса спросила: — Полюш, я слышала, ты музыкой занимаешься. Это правда? — Занималась, — ответила Лесная. — В начале мая как-то подзабросила из-за конфликта с группой «Боль поколений». Теперь осознала, что задолбалась быть конфликтной, абьюзершей и собственницей. Вы Максима Череповского, фронтмена «Боли поколений», знаете? Я перед ним на днях извинилась. И перед его девушкой, Мариной Воловской. Это было... это было сложно. Но я поняла, что если я не извинюсь, то никогда не смогу двигаться дальше. Что этот конфликт будет сидеть во мне, как заноза, и отравлять всё. И я просто взяла и позвонила. Сказала: «Макс, я была неправа. Я была дура. Прости меня, если сможешь». Он молчал долго. Я думала, бросит трубку. А потом сказал: «Спасибо, что позвонила. Проехали». Я вспомнила, как строила из себя лесбиянку, и поняла, что это что-то нездоровое. Я на самом деле не «розовая», просто с десяти лет не могла найти себя. В общем, Макс меня простил. Илья Громов, да и остальные. Может быть, я снова вернусь в музыку, если Вика совсем слетит с катушек. Я здесь с 28 апреля после Москвы, не очень хорошо вписываюсь в этот минюстовский сонм... Знаете, Лариса Вадимовна, я иногда думаю: а зачем я здесь? Зачем я трачу свою жизнь на эти бумажки, на эти склоки, на эту игру, в которой я не хочу участвовать? И каждый раз прихожу к одному и тому же ответу: потому что боюсь. Боюсь уйти. Боюсь начать сначала. Боюсь, что не получится. Боюсь, что останусь одна. Как Вика. Как многие здесь. Но сегодня... сегодня я чувствую, что могу. Что я готова. Потому что есть вы. Потому что есть те, кто верит в меня. Потому что я больше не хочу бояться. Я хочу петь. Я хочу играть. Я хочу быть собой. И я сделаю это. Обязательно сделаю. С вашей помощью. Если вы поможете. Если вы будете рядом. Вы будете рядом, Лариса Вадимовна? Вы не оставите меня? Не бросите? Как все? — Тсс, — Лариса приложила палец к губам, останавливая поток слов. Она повернула Полину к себе лицом, поправила выбившуюся прядь из её хвоста, провела пальцами по щеке, спустилась к подбородку. — Тише, солнышко. Я хочу тебе кое-что рассказать. Только давай это будет наш с тобой секретик, ладно, дорогая? Это только для тебя, моя рыжуля. Викуле ни слова. Это наша с тобой совместная авантюрка, зайчонок. Я вижу, как ты скучаешь, и тебе надо заняться чем-то вне этих стен. Ты же знаешь, милая, я тебя поддержу. Потому что, хотя и мало знаю про тебя, люблю тебя. Ты мне нравишься, Полина. В тебе есть что-то живое, настоящее. То, что здесь, в этих стенах, старательно убивают. И я не хочу, чтобы тебя убили. Ты слишком талантливая для этого. Слишком яркая. Ты должна играть музыку. Должна петь. Должна быть собой. И я помогу тебе. Я сделаю всё, чтобы ты нашла себя. Чтобы ты вернулась к музыке. Чтобы ты была счастлива. Потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь большего, чем этот кабинет и эти бумаги. Ты заслуживаешь сцены. Заслуживаешь аплодисментов. Заслуживаешь любви. И я дам тебе это. Всё, что смогу. Обещаю. Она обняла Лесную за плечо и что-то с жаром зашептала ей на ушко. Глаза Полины заблестели, она от удивления раскрыла рот и захихикала. Лариса говорила тихо, но Полина слышала каждое слово. Пальцы Ларисы перебирали пряди Полининых волос, и от этого простого жеста у девушки кружилась голова. — Правда?! — воскликнула Лесная, когда Лариса закончила шептать. — Спасибо, Лариса Вадимовна! Вы такая клёвая! Вы серьёзно? Это не шутка? Я смогу? Я правда смогу выступать? Смогу петь? Смогу быть собой? Вы поможете мне? Вы будете рядом? Вы не оставите меня? — Не за что, зайка, — Лариса залезла в сумочку и протянула Полине флакон духов безбашмакского производства «Мадам Фрагрант» с этикеткой с силуэтом женщины в духе нуарных фильмов. — Это тебе подарочек. Пахнет так же, как ты: свободой и немного дерзостью. Пользуйся, дорогая. И ещё кое-что... Баринова мягко повернула лицо Лесной к себе и коротко чмокнула её в губы. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём было что-то такое, от чего у Полины перехватило дыхание. Не страсть, не притязание — скорее обещание. Обещание чего-то большего, что ждало их впереди. Полина почувствовала, как её щёки заливает румянец, и подумала: а что, если это и есть то самое — начало чего-то нового, настоящего, того, чего она так долго искала? Не игр, не масок, не ролей, а просто — быть собой и быть кому-то нужной. Просто так. Без условий. — С меня завтрак ещё, любимка, — пропела Лариса. Она взяла Полину под руку, и они пошли по коридору, их плечи соприкасались, и от этого соприкосновения Полина чувствовала, как по телу разливается тепло. — Где у вас буфетик или столовая? Что будешь? Только честно. Что ты хочешь? Не что «надо», а что хочется. Прямо сейчас. Закрой глаза и представь. — Кофе и круассан, — ответила Полина, всё ещё слегка ошеломлённая. Она провела пальцами по губам, будто проверяя, не показалось ли ей. — И омлет. С сыром. И с помидорами. И ещё... может быть, немного зелени. Я люблю, когда много зелени. И чтобы кофе был с корицей. И с пенкой. Я давно не пила хороший кофе. Тот, из автомата, не считается. Знаете, Лариса Вадимовна, я иногда думаю: а что, если бы я не пошла на четвёртый курс юрфака? Если бы я выбрала музыку? Если бы я не боялась? Может быть, сейчас я была бы на сцене, а не в этом кабинете. Но тогда я не встретила бы вас. Не узнала бы, что такое... это. Не узнала бы, что можно быть собой и быть принятой. Не узнала бы, что есть люди, которые видят тебя настоящую. И что это не страшно. А наоборот — это самое лучшее, что может быть. — Отлично, милая, — кивнула Баринова. Она взяла Полину за руку, переплела их пальцы, и они пошли вверх по лестнице. — Так где же у вас буфетик? И кстати, от Вики сегодня... пахнет ликером. Не иначе как вчерашний кофе. И, похоже, с ликером чуть-чуть переборщили. Ты не заметила? Или она всегда так приходит? С запахом выпивки? Я спрашиваю не из праздного любопытства. Просто... мне небезразлично, что с ней происходит. И если ей нужна помощь... я хочу её оказать. Но сначала нужно понять, что происходит на самом деле. Ты не знаешь? Она вчера была странная? Что-то говорила? Что-то делала? Может быть, она рассказывала о том, куда ходила? Или с кем? Я хочу знать всё. Не для того, чтобы использовать это против неё. А для того, чтобы понять. Чтобы помочь. Если она захочет. Если она позволит. — Откуда вы знаете? — удивилась Полина. — Вы разбираетесь в кофе? Или вы просто... чувствуете такие вещи? Я вот ничего не почувствовала. А она вчера вечером куда-то ходила. Сказала, на свидание. Я сначала не поверила — какое свидание у нашей Вики? А потом увидела её, когда она возвращалась. Она... она была другой. Не знаю, как объяснить. Счастливой, что ли. Или растерянной. Я никогда не видела её такой. Она улыбалась. Сама себе. Как будто вспоминала что-то приятное. А потом, когда я уже уходила, она сидела в кабинете и смотрела в окно. И лицо у неё было... спокойное. Как будто она нашла ответ на какой-то вопрос, который давно её мучил. Я никогда не видела её такой. Никогда. Знаете, Лариса Вадимовна, я иногда думаю: а может быть, Вика не такая, какой кажется? Может быть, она просто очень устала? Может быть, ей тоже нужно, чтобы кто-то просто был рядом? Не для того, чтобы что-то получить, а просто... потому что? Потому что она человек. Потому что она тоже хочет быть счастливой. Потому что она тоже заслуживает любви. Как и все мы. — С юридической точки зрения это не столько свидание, Полюсь, — подняла палец Лариса, — сколько этакая психологическая сессия с сеансом одновременной игры, я так полагаю. Игры, прошу простить за каламбур, в игру. И не в абы какую, а в видеоигру. И, кажется, нашу Вику несколько очистило это свидание. Однако внутри она всё та же... ичинбэ, как про неё говорят. Эта внутренняя ичинбэ так в ней и сидит. Но знаешь что? Я думаю, что эта «ичинбэ» — всего лишь маска. Защита. Панцирь, который она надела, чтобы выжить. И если кто-то сможет этот панцирь пробить... может быть, мы увидим совсем другую Вику. Ту, которая играла в театре. Ту, которая танцевала. Ту, которая могла бы быть счастливой. Ты не думала об этом? Может быть, и ты такая же? Может быть, мы все носим маски, чтобы выжить? И только когда находим тех, кому можем доверять, мы снимаем их? Ты готова снять свою маску, Полина? Ты готова быть собой? Прямо сейчас? Со мной? — Лариса Вадимовна, столовая наверху, — кокетливо улыбнулась Полина. — Пойдёмте? Она взяла Ларису под руку, и они пошли по лестнице наверх. Полина чувствовала, как тепло разливается по телу — не от духов, не от поцелуя, а от чего-то другого. От предчувствия. Оттого, что этот день, это пустое здание, эта женщина рядом — всё это было началом чего-то нового. Она не знала, чего именно. Может быть, новой жизни. Может быть, новой музыки. Может быть, просто нового дня, который не будет похож на все предыдущие. И этого было достаточно. Наверху, в столовой, никого не было — только женщина за раздачей, которая лениво протирала стойку, и тишина, нарушаемая только жужжанием холодильника. Лариса выбрала столик у окна, откуда был виден весь Ипинбас — крыши, шпили, и где-то далеко, на горизонте, горы, покрытые синей дымкой. Полина принесла кофе, круассаны, омлет, села напротив. Они пили кофе молча, и это молчание было не неловким, а каким-то уютным, домашним. Полина чувствовала, как напряжение, которое копилось в ней последние месяцы, начинает отпускать. Она смотрела на Ларису, на её идеальную укладку, на безупречный костюм, на спокойное, чуть отстранённое лицо, и думала о том, что этот человек — загадка. Но сегодня, в этот странный день, загадки были не страшны. Они были частью чего-то большего, чего-то, что только начиналось. — Лариса Вадимовна, — тихо сказала Полина, отламывая кусочек круассана, — вы владеете безбашмакским, оказывается? В этом языке же столько диалектов... — А я из двух десятков диалектов выбрала среднеипинбасский, как самый простой, — ответила Лариса, передавая Полине салфетку. — Держи, рыбка моя. Чептэк сен галво... (Ебать того в голову...) Последнюю фразу она произнесла, когда начала листать ленту ВКонтакте и вдруг увидела, что Ира Клюквина сменила место работы в профиле на антикафе Push Start. — Поль, давай порадуемся за Ирусика, она теперь в Push Start работает под крылышком Лизы Петренко, — с улыбкой, скрывавшей удивление, произнесла Лариса. — Смотри, как они мило обнимаются на аватарке. Посмотри, Полина. Видишь, как они смотрят друг на друга? Как будто нашли что-то, что искали всю жизнь. Знаешь, иногда мне кажется, что у каждого из нас есть где-то этот самый Push Start. Место, где мы можем быть собой. И люди, с которыми мы можем быть собой. Просто не все его находят. Или боятся искать. А Ира нашла. И я рада за неё. Правда рада. Кто-то позвал Лесную: — Полина Александровна! Это кто? Ваш персональный консультант? Полина обернулась. В дверях столовой стоял молодой человек в очках — она узнала его, это был Дима из отдела кадров, единственный, кто, кажется, сегодня пришёл на работу. Он с любопытством смотрел на Ларису, и в его взгляде было что-то, что Полина не могла определить — восхищение? Зависть? Или просто обычное мужское внимание к красивой женщине в безупречном костюме? — Можно и так сказать, — ответила Полина, и в её голосе прозвучала нотка гордости, которой она не ожидала от себя. — Это Лариса Вадимовна Баринова. Кандидат юридических наук. Из Москвы. Она... она помогает нам разобраться в некоторых сложных вопросах. И, кажется, она понравилась Виктории Ильиничне. Очень понравилась. Я никогда не видела, чтобы Вика так улыбалась. Как девчонка. Как будто ей подарили что-то, о чём она мечтала, но боялась признаться. — Доброе утро, Дмитрий... Викторович, наверное? — кивнула Баринова, вглядевшись в бейджик на груди рубашки Димы: «Бегунов Д.В., специалист отдела кадров». — А где Маша Иванова? Вроде же всегда на месте была? Я слышала, она очень ответственный сотрудник. И сегодня её нет. Это странно. Что-то случилось? Дима подошёл ближе, взял стул, присел за столик без приглашения — у него была такая манера, бесцеремонная, но почему-то не раздражающая. Может быть, потому что он делал это с улыбкой, и в этой улыбке было что-то детское, беззащитное, что располагало к себе. — Маша сегодня позже придёт, Лена Новикова тоже, — отрапортовал Бегунов. — Касаемо Маши не знаю, Лариса Вадимовна, а вот с Леной… Ей вчера Вика, в общем, написала, начала просить, чтобы приехала, намекала на что-то интимное, ну, и Лена её послала. Сказала: «Чептэк бэс (Пошла на хуй), извращенка грёбаная». Вещи забирать придёт. Я передал Аману Тимуровичу заявление Лены об увольнении. Господин Быстыкханов люто охренел, извините за выражение. Смеялся сидел бесконтрольно. Сказал, цитирую... «Что за карагандец в этом Минюсте, блядь, происходит? И почему именно в процессуальном отделе и секретариате? Это анекдот какой-то?». Я говорю: «Аман Тимурович, контролировать текучку сотрудников — не моя привилегия, за этим обычно следит Виктория Ильинична, она же возомнила, что может секретариатом и процессуальным отделом командовать». И тогда господин Быстыкханов говорит: «Понял, Дим, спасибо, потом разберёмся. Если что-то ещё нужно будет, я тебя позову». Я думал, орать будет. А он смеётся, улыбается. Я говорю: «Аман Тимурович, пока погодим, наверное? Если ещё что-нибудь всплывёт, тогда можно будет разбираться». — Дим! Дима! — вдруг позвал весёлый голос начальника Минюста. — А почему мне никто не сказал, что Лиза Гришина из процессуального перевелась в гражданский отдел, под моё начало? Нет, конечно, это приятно, но почему я узнаю об этом не от тебя, а от Тани Соболевой? Дима вздрогнул, услышав голос Быстыкханова, и быстро поднялся. Лариса заметила, как его лицо на мгновение стало испуганным, но тут же приняло спокойное выражение. Он был из тех, кто умеет держать удар, даже когда не готов. Полина подумала: а что, если Дима тоже носит маску? Что, если он тоже играет роль, чтобы выжить в этой системе? И кто он на самом деле — циник, карьерист или просто человек, который делает свою работу и пытается остаться человеком? — Аман Тимурович, это был сюрприз на ваш сегодняшний день рождения, — ответил Бегунов, когда Быстыкханов появился в дверях столовой. Его голос звучал ровно, уверенно, и только Лариса заметила, как он сжал пальцы в кулак, пряча руки за спину. — Мы хотели сделать вам приятное. Лиза давно хотела работать под вашим руководством, и я подумал, что это будет хороший подарок. Неожиданный. Но, видимо, Таня Соболева не удержалась и рассказала раньше времени. Вы уж простите, Аман Тимурович. В следующий раз будем осторожнее. Быстыкханов замер на пороге, переводя взгляд с Димы на Ларису, потом на Полину. Это был мужчина лет пятидесяти, с густой шевелюрой, в которой уже пробивалась седина, и внимательными, чуть прищуренными глазами. В его облике было что-то от старой школы — выправка, манера держаться, та уверенность, которая не нуждается в демонстрации. Он был из тех, кто пришёл в эту систему ещё в девяностые, кто видел её становление, её падения, её возрождение. И он знал, что происходит в его ведомстве. Знал гораздо больше, чем мог показать. — Аман Тимурович, познакомьтесь, Лариса Баринова. Кандидат юридических наук, практикант-универсал, преподающий в вузах, а также юридический консультант в разных сферах права, — представил Баринову Дима. — Всё правильно, Лариса Вадимовна? — Да, всё верно, Дмитрий. Мы с Полиной Александровной, пожалуй, пойдём, — Лариса с улыбкой взяла Полину под руку. — Аман Тимурович, приятно познакомиться. Я ещё буду приходить. Надеюсь, мы с вами найдём время для более детального разговора. У меня есть несколько идей, которые могут быть интересны вашему ведомству. Но сегодня, я вижу, у вас праздник. Не буду отвлекать. С днём рождения, Аман Тимурович. Всего вам самого доброго. Лариса с Полиной вышли из столовой и пошли к лестнице. — Поль, а знаешь, что бы я сделала? — игриво начала Баринова, проводя по воздуху вдоль линии пуговиц топика Полины. Её палец замер у первой пуговицы, чуть коснулся её, и Полина почувствовала, как кожа под тканью начинает гореть. — Я бы расстегнула это. Совсем чуть-чуть. Чтобы дышать было свободнее. Чтобы ты чувствовала себя не офисной куклой, а настоящей смелой, свободной девушкой. Ради меня, моя сладкая. Хорошо? Ты же хочешь быть смелой? Хочешь быть собой? Тогда начни с малого. С этой пуговицы. С этого утра. С этого выбора. Прямо сейчас. Для меня. Полина замерла. Сердце ассистентки колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Мягкие глаза Ларисы держали её в плену. Это был не приказ, а соблазнительное предложение, обещание ещё большего принятия. В голове Лизы пронеслись противоречивые мысли: «Это непрофессионально… Но я не могу сдержаться… Но что подумают?.. Но Лариса смотрит так… Она хочет этого… И я… я тоже хочу». Желание быть увиденной, быть особенной для этой удивительной женщины, пересилило все страхи. Она подняла руку к пуговице, и её пальцы дрожали. Она подумала: а что, если это и есть тот самый момент, который изменит всё? Что, если этот маленький бунт против правил, против формы, против того, что от неё ждут, станет началом чего-то большого? Она не знала. Но хотела узнать. — Расстегни, пожалуйста, — промурлыкала Лариса. В её голосе было столько нежности, что у Полины закружилась голова. — А если захочешь, снимешь его. Это будет твой маленький, личный бунт. Против всех правил, которые навязали тебе здесь. И твой подарок мне. Очень интересно, что у тебя под этим милым топиком. Я представляю тебя в музыке, на сцене. Ты не должна быть здесь. Ты должна петь. И я хочу увидеть ту Полину, которая поёт. Ту, которая не боится. Ту, которая может всё. Полина медленно расстегнула пуговицу. Потом вторую. Её пальцы двигались неуверенно, но она не могла остановиться. Лариса смотрела на неё с одобрением, с восхищением, и от этого взгляда Полина чувствовала себя... сильной. Свободной. Настоящей. Она подумала: а что, если это и есть то самое чувство, которого она так долго искала? Не успех, не признание, не власть, а просто — быть собой. И быть принятой. Без условий. Без масок. Без ролей. — Хорошо, Лариса Вадимовна… — кивнула Полина, понизив голос так, что он был почти не слышен. — Обычно я этого не делаю, но… для вас… Вы мне за эти полчаса стали невероятно дороги… И я хочу быть смелее… именно для вас. Я хочу быть той, кого вы видите. Той, кто может петь. Той, кто не боится. Если вы поможете мне… если вы будете рядом… я смогу. Я знаю, что смогу. — Какая же ты прелесть, Полиночка. Такая милая и такая… дерзкая одновременно, — шепнула Баринова, и в её глазах вспыхнуло одобрение и что-то более тёмное, жаждущее. Она провела пальцем по ключице Полины, чуть задержалась на вырезе топика, под которым проглядывалась цветастая маечка, и Полина почувствовала, как по телу пробежала дрожь. — И запомни, пожалуйста, мы тебя любим. Я тебя люблю. Уже люблю. За твою смелость. За твою готовность меняться. За то, что ты выбрала себя. И я обещаю: ты не пожалеешь. Ты будешь петь. Ты будешь на сцене. Ты будешь счастлива. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь большего, чем этот кабинет и эти бумаги. Ты заслуживаешь музыки.

***

Ближе к вечеру Полина Лесная уже была в Push Start. Её встретили Игорь Радаев, Алёна Романенко, Толян и Анна. Она вошла в зал, и её сразу накрыло ощущение тепла, уюта, какой-то особой, домашней атмосферы. Здесь пахло кофе и деревом, здесь играла тихая музыка, здесь люди улыбались друг другу — не дежурно, не по обязанности, а по-настоящему. И Полина вдруг поняла, что давно не была в таком месте. Давно не чувствовала себя в безопасности. Она подумала: а что, если это и есть тот самый Push Start, о котором говорила Лариса? Место, где можно быть собой? Место, где тебя принимают? Место, куда можно прийти и просто... дышать. Не играть. Не бояться. Просто быть. — Нэптэк, Поль, — поздоровался Игорь, поднимаясь навстречу Лесной. — Присаживайся к нам, щас будем знакомиться. Лариса нам уже всё рассказала. Ты, оказывается, музыкант. И, кажется, очень хороший. Ребята, это Полина Лесная, когда-то креативный ассистент, играла в группах «Ночные медведи» и «Блёстки», сотрудничала с Мишей Авдеевым, Володей Ручкиным, выступала на одной сцене, кажется, в «Смене», с Мариной Воловской, она же MARISHA. Правда, тот концерт закончился выступлением Черепа и ребят, но это был крутой врыв. С Мариной не общаются, хотя Полина перед ней извинилась. Причина — общественная позиция Марины, на почве которой Макс бросил последнюю. Любит глэм-рок, гранж, поп-рок. Основные инструменты — гитара, вокал. Учит пирсагатский диалект безбашмакского, неплохо владеет английским. С детства искала себя, с восьми лет росла без отца, потому что, как я знаю из достоверных источников, отец, известный гитарный мастер Александр Степанович Лесной, умер, когда Полине было примерно семь-восемь лет, оставив её на попечении старшей сестры Нины и матери, Тамары Николаевны. Ныне Нина и мать отказались от Полины из-за того, что она устроила в музыкальной тусовке Москвы, но мы в этом копаться не будем, потому что Полина загладила свою вину и перед всеми извинилась. Всё верно, Поль? Или я что-то упустил? Полина смущённо улыбнулась, присаживаясь на свободный диван рядом с Алёной. Она чувствовала себя немного неловко — слишком много внимания, слишком много вопросов. Но в глазах этих людей не было осуждения, не было любопытства, которое она привыкла видеть в Минюсте. В них было что-то другое. Интерес. Принятие. Желание узнать её настоящую. И это было так непривычно, что у неё перехватило дыхание. Она подумала: а что, если эти люди — те самые, кто поможет ей найти себя? Те самые, кто не будет судить, не будет требовать, не будет использовать? Может быть, она наконец-то нашла своё место? Своих людей? Свой Push Start? — Всё верно, — кивнула она, отводя волосы за ухо. — Только я давно уже не играла. Забросила. Испугалась, наверное. Испугалась, что не получится. Что я недостаточно талантлива. Что у меня не хватит смелости. А потом этот конфликт с «Болью поколений»... Я наделала глупостей. Много глупостей. Пыталась быть кем-то другим. Строила из себя... не знаю. Ту, кем не была. И в итоге потеряла себя. Потеряла музыку. Потеряла друзей. Потеряла маму и сестру… И теперь я пытаюсь найти себя заново. Лариса сказала, что поможет. Сказала, что я должна петь. Что я могу петь. И я... я хочу попробовать. Если вы поможете. — Не ссы, Полиныч! Всё будет улахвянно (офигенно)! — похлопал Лесную по плечу Игорь. — Ты классная девчонка. Думаю, мы подружимся. Услышав эти слова, Полина почувствовала, как что-то внутри неё переворачивается. «Ты классная девчонка». Сколько лет она ждала этих слов? Сколько лет она слышала от матери и сестры: «Ты бездарность», «Ты позоришь нашу семью», «Ты никогда ничего не добьёшься»? Сколько лет она пыталась доказать, что она чего-то стоит, что она не пустое место, что она может быть кем-то? И вот теперь, в этом тёплом, уютном зале, от человека, которого она видит первый раз в жизни, она слышит то, что должна была слышать всю жизнь. Игорь не знает её. Не знает, что она сделала. Не знает, как она ошиблась. Но он говорит ей: «Ты классная». Не за что-то. Не потому что она что-то доказала. А просто так. Просто потому что она есть. И от этих слов у Полины защипало в носу, и она почувствовала, как к горлу подступает ком. Она сжала губы, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно покатились по щекам — тихие, горячие, долгожданные. — Полина, ты чего? — Алёна взяла её за руку, и её голос был таким мягким, таким тёплым, что Полина не выдержала и разрыдалась — по-настоящему, навзрыд, как в детстве, когда она упала и разбила коленку, и мама обнимала её и говорила, что всё будет хорошо. Но сейчас не было мамы. Был Игорь, который сказал, что она классная. Была Алёна, которая держала её за руку. Был Толян, который молча положил ей на плечо тяжёлую, тёплую ладонь. Была Анна, которая принесла ей стакан воды и тихо сказала:«Попей, милая. Это только начало. Всё хорошее только начинается». И Полина пила эту воду, и слёзы текли по щекам, и она не могла остановиться, и не хотела останавливаться, потому что впервые за много лет она плакала не от боли, не от страха, не от унижения. Она плакала оттого, что её приняли. Оттого, что она не одна. Оттого, что есть люди, для которых она не «Лесная П.А., ассистент процессуального отдела», а просто Полина. Которая играет на гитаре. Которая поёт. Которая ошибалась. Которая извинилась. Которая заслуживает второго шанса. — Извините, — прошептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и голос её дрожал. — Я просто... я так давно не слышала... никто никогда... спасибо. Спасибо вам. — Не извиняйся, Поль, — Игорь присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза. Его взгляд был серьёзным, но в уголках губ пряталась тёплая, ободряющая улыбка. — Знаешь, что мне сказал по телефону мой батя, когда я на ИЕСЭНе сдал анатомию на тройку и думал, что жизнь кончена? Он сказал: «Игорь, ты не экзамен плохо сдал. Ты просто узнал, что есть темы, которые надо учить лучше. А жизнь — это самый длинный экзамен, и пересдавать его можно сколько угодно раз, пока ты жив». Вот и ты. Ты не потеряла себя. Ты просто узнала, какой ты не хочешь быть. А теперь — узнаешь, какой хочешь. И мы тебе поможем. Потому что музыка — это не только про ноты и аккорды. Это про то, чтобы найти себя. Про то, чтобы сказать миру: «Я здесь. Я есть. Я имею право быть». И у тебя это получится. Я знаю. Потому что ты — классная. Я это вижу. Мы все это видим. И это не просто слова. Это правда. Полина слушала его, и слёзы снова наворачивались на глаза, но теперь это были другие слёзы — светлые, очищающие. Она вдруг поняла, что всё это время, все эти годы, она ждала не признания, не успеха, не аплодисментов. Она ждала, чтобы кто-то сказал ей: «Ты имеешь право быть собой. Ты имеешь право ошибаться. Ты имеешь право начинать сначала. И ты не одна. Мы с тобой». И сейчас, в этом зале, она это услышала. И это было сильнее любых оваций. Вдруг Игорь услышал возню в подсобке и со смехом позвал Андрея Захарова: — Андрюх, кто там у тебя в подсобке трахается? — Это Лизка коробки переставляет, — отозвался Андрей из-за стойки, и в его голосе слышалась усмешка. — Ира ей помогает. Новая сотрудница. Ты её, кстати, знаешь. Ира Клюквина. Бывшая помощница Тепловой. Теперь наша. Решила сменить профессию. Говорит, надоело бумажки перекладывать, хочет с людьми работать. И Лизка её учит. Всему. В том числе коробки переставлять. Ира будет у нас вторым барменом. Полина посмотрела в сторону подсобки и увидела двух девушек, которые, смеясь, перетаскивали картонные коробки с канцелярией. Одна из них, светловолосая, с задорным взглядом, была Лиза Петренко. Другая, высокая, с тёмными волосами, собранными в хвост — Ира. Та самая Ира, которая сегодня утром уволилась от Вики. Ира, которая прислала фотографию со своей новой руководительницей. Ира, которая нашла своё место. Полина смотрела на них и чувствовала, как внутри зарождается что-то тёплое, светлое. Может быть, надежда. Может быть, зависть. А может быть, понимание того, что и у неё может быть такое. Своё место. Своя музыка. Своя жизнь. Если она решится. Если она сделает выбор. Как сделала Ира. Как сделала Лариса. Как сделали все, кто собрался сегодня в этом тёплом, уютном зале. — Поль, — Алёна взяла Полину за руку, и её пальцы были тёплыми, уверенными. — Ты знаешь, я тоже когда-то боялась. Боялась, что не получится. Что меня не примут в актёрской тусовке. Что я недостаточно хороша. А потом я поняла: страх — это не причина отказываться. Страх — это сигнал. Сигнал, что ты делаешь что-то важное. Что ты растешь. Что ты становишься собой. И если ты чувствуешь страх — значит, ты на правильном пути. Так что не бойся. Мы поможем. Мы все здесь для того, чтобы помогать друг другу. Правда, Игорь? — Правда, Алёныч, — Игорь кивнул, и в его глазах была такая теплота, что Полина почувствовала, как напряжение начинает отпускать. — Так что давай, Поль. Рассказывай. О чём ты поёшь? Что хочешь сказать миру? Мы слушаем. И мы готовы помочь. Потому что музыка и совместное творчество — это то, что нас всех здесь собрало. То, что нас всех спасает. И ты теперь часть этого. Добро пожаловать в Push Start, Полина. Добро пожаловать в республику Безбашмак. Добро пожаловать домой. Полина посмотрела на этих людей — на Игоря, который говорил с ней как с равной, на Алёну, которая держала её за руку, на Толяна и Анну, которые улыбались ей, на Андрея за стойкой, на Иру и Лизу у подсобки — и вдруг почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от грусти, не от боли, а от того, что она наконец-то здесь. На том месте, где ей нужно быть. С теми, с кем ей нужно быть. В той жизни, которую она всегда хотела, но боялась себе позволить. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было всё — благодарность, надежда, обещание. — Спасибо, что приняли меня. Я... я постараюсь не подвести. Я постараюсь быть собой. Я постараюсь петь. И я буду стараться каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Потому что теперь у меня есть ради кого стараться. Ради вас. Ради себя. Ради музыки. Алёна обняла её, и Полина почувствовала, как тепло объятий разливается по телу, согревая, успокаивая, давая силы. Она закрыла глаза и представила себе сцену, свет, музыку, которая рождается из её пальцев, из её голоса, из её сердца. И впервые за долгое время она не испугалась. Она улыбнулась. И открыла глаза. Впереди была новая жизнь. И она была готова её начать.