Дом без дверей

Февраль, 1999 год      

Ночь в поместье пахнет дымом, кровью и дорогим бухлом. Странная смесь, но за последний год я к ней привык. Камин лениво трещит, будто ему тоже надоела эта война. Я сижу в кресле у окна, вытянув ноги, и смотрю на сад. Зимой он похож на кладбище: голые ветви торчат из земли, как почерневшие кости мертвецов. Внизу по гравию проходит патруль. Четверо. Один смеётся слишком громко. Похоже, пьяный. Идиот. Если Тёмный Лорд услышит, у нас станет на одного Пожирателя меньше. Я делаю глоток огневиски. Горло жжёт. Хорошо. Значит, я ещё жив. Иногда это удивляет. Год назад я был просто мальчиком с фамилией, которая открывала любые двери. Теперь моя фамилия открывает только одну. Дверь в ад. Снизу доносится короткий крик, потом — глухой удар. Я не реагирую. В этом доме кричат каждый день. Иногда я знаю почему. Иногда — нет. Иногда это моя работа. Кровь въедается в кожу, даже когда её тщательно смываешь. Сначала кажется, что это просто метафора. Но в какой-то момент ловишь себя на том, что моешь руки третий раз за день, а ощущение остаётся, будто под ногтями сидят призраки. Я делаю ещё один глоток. Огневиски заканчивается. Чёрт. Ставлю стакан на стол и откидываю голову назад. Потолок высокий и тёмный. Фамильные фрески Малфоев смотрят вниз с тем же выражением, с каким богатые родственники смотрят на бедных. Разочарование. Я почти слышу голос отца: «Держи спину прямо, Драко», «Ты Малфой». Смешно. Малфои всегда гордились тем, что служат силе. Но никто из них не говорил, что делать, когда эта сила держит нож у горла твоих родителей. Я встаю и подхожу к окну. Луна висит над деревьями, слабо освещая унылый пейзаж. Где-то внизу скрипит дверь. Я знаю этот звук. Подземелья. Ещё один допрос. Я закрываю глаза. На секунду в памяти вспыхивает лицо мальчишки, попавшего к нам на прошлой неделе. Ему было, наверное, пятнадцать. Он пытался плюнуть мне в лицо. Смелый. Глупый. Я убил его быстро. Акт милосердия. Я открываю глаза и смотрю на свою руку. Пальцы слегка дрожат. Полгода назад это прошло. Теперь тремор возвращается. Дверь в комнату открывается без стука. Конечно. В этом доме больше никто не стучит. — Малфой. Голос грубый. Я даже не оборачиваюсь. — Крэбб, — говорю я. Он входит, тяжело шагая по ковру. От него пахнет потом, табаком и свежей магией. — Тебя ищут. — Пусть ищут. Он хмыкает. — Не они. Пауза. Я медленно поворачиваюсь. — Он? Крэбб кивает. Прекрасно. Я беру палочку со стола. Дерево тёплое, как кожа. Иногда мне кажется, что она считает, сколько людей я ею убил. — Что на этот раз? — спрашиваю я. Крэбб пожимает плечами. — Говорят, подполье снова объявилось. Я смеюсь. — Оно никогда не исчезало. — На этот раз иначе. — Он наклоняется ближе, будто боится, что у стен есть уши. И правильно делает. — Пожиратели снова пропадают. — Война, — говорю я. — Нет. — Он странно смотрит на меня. — Их находят. — И? — Без следов магического воздействия. Но мёртвыми. Я молчу. Это уже интереснее. — Иллюзии, — говорит Крэбб. Я чувствую, как что-то неприятно шевелится под рёбрами. — У подполья никогда не было сильных иллюзионистов, — говорю я. — Теперь есть. Я подхожу к столу и беру стакан, хотя он пустой. — Кто? Крэбб криво улыбается. — А вот это самое интересное. — Пауза. Он явно наслаждается моментом. Я ненавижу, когда тянут время. — Говори. Он смотрит прямо на меня. — Грейнджер. Мир на секунду замирает. Что-то внутри сжимается холодными щупальцами. Гермиона Грейнджер. Книжная крыса. Шлюшка Поттера. Грязнокровка, которая всегда смотрела на меня так, будто я пятно на её идеальном пергаменте. Я смеюсь. Сначала тихо. Потом громче. — Ты пьян, Крэбб. — Хотел бы я. — Он смотрит слишком внимательно. — Говорят, она стала призраком. Я поднимаю бровь. — Призраком? — Появляется. Убивает. Исчезает. Я смотрю в окно. В саду ветер качает ветви. Чёрные кости тянутся к небу. — Тогда найдите её, — говорю я спокойно. Крэбб улыбается шире, скаля кривые зубы. — Именно поэтому он тебя и ищет. Я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю: — Почему? Крэбб пожимает плечами. — Потому что настало время и нам поиграть в иллюзии. Я беру палочку. В груди медленно разливается знакомое ощущение предвкушения. — Хорошо, — говорю я. И впервые за долгое время мне становится почти интересно. Потому что призраки — это одно. А Гермиона Грейнджер никогда не была призраком. Она всегда была слишком реальной.

***

Апрель, 1999 год      

Я выхожу из зала совещаний последним. Дверь закрывается за моей спиной с тяжёлым щелчком, будто ставя точку. В коридоре холодно. Каменные стены тянут тепло из кожи, как пиявки. Охуенно. Это помогает думать. В голове ещё гудят голоса: Крэбб, Кэрроу, Долохов. Они спорили почти час, как стая голодных псов над одной костью. Карты на столе, имена, тайники, маршруты. И одна фамилия, звучавшая громче всех. Грейнджер. Я медленно иду по коридору, проводя пальцами по каменной стене. Камень влажный, пахнет сыростью. Наверное, потому что половина дома теперь и есть ёбаное подземелье. Внизу снова коротко кричат. Потом — хрип. Я не останавливаюсь. Если останавливаться каждый раз, когда кто-то кричит, никуда не дойдёшь. Я сворачиваю к лестнице. Огни факелов колышутся на стенах, и тени скачут по потолку, как чёрные рыбы в мутной воде. Подполье. Чёртово подполье. Иногда я почти уважаю этих идиотов. Прошёл почти год. Год с тех пор, как Поттер мёртв. Год, как нищая рыжая Уизли лежит где-то в земле рядом с ним. И всё равно они трепыхаются, как тараканы после яда. Я спускаюсь на пару ступеней и останавливаюсь. Поттер. Чёртов Поттер. Он умер красиво. Героически. Разнёс половину планов Тёмного Лорда перед тем, как сдохнуть. Уничтожил все крестражи. Я помню лицо Лорда, когда стало ясно, что их больше нет. Не ярость. Нет. Ярость — это человеческое чувство. Там было что-то другое. Как будто треснула сама реальность. С тех пор он стал… хуже. Слабее. И одновременно — страшнее. Как раненый зверь, который знает, что кровь уже течёт. Я прислоняюсь к стене и на секунду закрываю глаза. Ловлю себя на мысли, которую никогда не произношу вслух. Жаль, что Поттер не забрал его с собой. Я открываю глаза. Иногда мне кажется, что если Тёмный Лорд научится читать мысли на расстоянии, я проживу ровно три секунды. Я отталкиваюсь от стены и продолжаю идти. Грейнджер. Вот это уже любопытно. Я видел её в школе тысячу раз. Убогие волосы, стопки книг, упрямый взгляд человека, который уверен, что мир должен быть устроен логичнее. Она всегда ходила рядом с Поттером и этим рыжим придурком. Как совесть на ножках. Я помню, как она смотрела на меня. Не со страхом. Со злостью. Как будто я — ошибка в её уравнении. Забавно. Теперь это уравнение пытается убить моих людей. Я толкаю дверь в галерею. Окна здесь огромные, почти до пола. Ночь лежит за стеклом чёрным бархатом. Где-то далеко за садом начинается лес. В стекле отражается моё лицо. Бледное. Уставшее. Чужое. Я выгляжу старше, чем должен. Война старит быстрее времени. — Грейнджер, — говорю я тихо. Фамилия эхом расходится по пустому коридору. Книжная крыса. А теперь — призрак, который режет Пожирателей, как мясник. Я вспоминаю отчёты: ни следа чужих заклятий, ни свидетелей. Только тела. И иллюзии. Хитро. Очень хитро. Я улыбаюсь. Потому что вдруг понимаю одну простую вещь: она думает, что охотится. Но на самом деле охотятся на неё. Я отхожу от окна и иду дальше по коридору. Внизу снова кричат. На этот раз дольше. Кто-то смеётся. Я почти не слышу. Мысли заняты другим. Потому что у нас уже готов план. Облава. Приманка. Если это правда она, то не сможет не прийти. Такие люди не умеют сидеть тихо. Герои всегда возвращаются. И я поймаю её. Рано или поздно. Я открываю дверь в свою комнату. Камин почти погас, в темноте тлеют угли. Я снимаю мантию и бросаю её на спинку кресла. — Грейнджер, — повторяю я. Интересно, думаешь ли ты обо мне сейчас. А потом усмехаюсь. Потому что знаю ответ. Нет. Она думает о войне. И, возможно, именно поэтому мы с ней в конце концов встретимся.

***

Апрель, 1999      

Я понимаю, кто это, ещё до того, как вижу её лицо. Некоторые вещи чувствуешь нутром раньше, чем осознаёшь. Шум в холле другой. Гул голосов — плотный, липкий, как перед дракой. Пожиратели переговариваются так только тогда, когда приволокли что-то интересное. Или кого-то. Я не тороплюсь. Они всё равно будут ждать меня. Двери распахиваются, и холод из коридора вваливается в зал вместе с запахом грязи, крови и леса. На мгновение мне кажется, что я вижу сцену из плохого спектакля. Двое держат её за руки. Она босая. Колени содраны, волосы спутаны, на губе кровь. Золотая девочка Поттера. Я останавливаюсь у лестницы и смотрю на неё сверху вниз. Странное чувство. Будто время на секунду спотыкается. Ещё недавно её имя звучало в отчётах как слух — призрак. Иллюзии, подполье, мёртвые Пожиратели. А теперь этот призрак стоит посреди моего дома — грязный и едва держится на ногах. И я вдруг понимаю одну простую вещь: если достать её было так легко, их дела действительно дерьмовые. — Малфой, — говорит кто-то позади неё. — Твой трофей. Меня смешит это слово. Трофей. Как будто они притащили редкое животное. Её толкают, и она падает на пол. Колени ударяются о мрамор с коротким, глухим звуком. Я медленно подхожу к ней. Каждый шаг отдаётся в пустоте зала. Она поднимает голову. И вот тогда я действительно её вижу. Грейнджер. Те же глаза. Та же чёртова упрямая злость. Я ожидал увидеть страх. Отчаяние. Но в её взгляде горит что-то другое. Это меня раздражает. — Поднимите её, — говорю я. Я подхожу ближе. Пожиратели вокруг начинают ухмыляться. Они любят такие сцены. Запах чужого падения действует на них, как кровь на акул. Я хватаю её за подбородок и поворачиваю лицо к свету. Кожа горячая. Она пытается вырваться. — Грейнджер, — говорю я. Я произношу её имя спокойно, но внутри меня медленно расползается холодное удовлетворение. Поймали. Всю войну они прятали её как сокровище — и вот она здесь. В моём доме. На моём полу. — Знаешь её? — спрашивает Долохов за моей спиной. Я смотрю на неё ещё секунду. Она глядит в ответ так, будто хочет плюнуть. Иногда люди не понимают, в какой момент игра заканчивается. Я отпускаю её подбородок. — Конечно, знаю, — говорю я. Пауза. — Она моя. Шум в комнате мгновенно стихает. Я чувствую их взгляды. Любопытство. Жадность. Веселье. — Твоя? — фыркает кто-то. — С каких это пор ты собираешь грязнокровок? Я делаю шаг назад и медленно рассматриваю её. Она выглядит хуже, чем я ожидал. Это тоже странно. Если она была их главным козырем — её должны были беречь сильнее. Если только… Я отбрасываю мысль. Паранойя — болезнь этого дома. — С тех пор, — спокойно говорю я, — как выяснилось, что она может быть полезной. Полезной. Вот что действительно важно. Не месть. Не унижение. Информация. Я снова касаюсь её виска и стираю кровь большим пальцем. Она замирает. Я смотрю на красную полоску на своей коже. — Видите ли, — продолжаю я, — эта книжная крыса — призрак. Смех вокруг становится тише. Теперь они заинтересованы. Я почти слышу, как в их головах щёлкают шестерёнки. Грейнджер пытается отступить. — Иди к чёрту, Малфой. Голос хриплый, но злость настоящая. Это хорошо. Сломанные люди бесполезны. Я смотрю на неё и думаю о другом. Иллюзии. Она убивала Пожирателей. Аккуратно. Чисто. Если заставить её работать на нас… это может изменить исход войны. Нужно только найти правильный рычаг. Люди всегда ломаются в одном и том же месте. Семья. Друзья. Боль. Вопрос только в том, где её слабое место. Я достаю палочку и приставляю к её горлу. Она замирает. Её сердце бьётся быстро. Я вижу, как дрожит кожа на шее. Там, где пульс. Я наклоняюсь ближе. — Не сопротивляйся, — шепчу я так тихо, что остальные не слышат, — если хочешь дожить до утра. Это не угроза. Инструкция. Она ничего не отвечает. Интересно. Я выпрямляюсь. — Отведите её в моё крыло. — Уже сломал её, Малфой? — усмехается кто-то. Я смотрю на неё. Она всё ещё держится прямо. Чёртов характер. — Пока нет, — говорю я и позволяю себе тонкую улыбку, — но собираюсь. Её волокут прочь. Она почти не сопротивляется. Это тоже странно. Но я не придаю этому значения. Сейчас у меня есть более важная мысль: если Орден позволил нам взять Грейнджер — значит, у них действительно кончается воздух. И очень скоро мы добьём их окончательно.