Дом без дверей

В помещении пахнет сыростью и тёмной магией. Я чувствую этот запах даже сквозь слой пыли и крови на лице. Он тяжёлый, как мокрый бархат, как занавес, опускающийся перед концом акта. Меня толкают вперёд. Босые ступни скользят по мрамору. Камень холодный, и это почти приятно — он вытягивает жар из кожи, в которой всё ещё тлеют остатки заклинания. Кто-то позади смеётся. — Грязнокровка даже идти не может. Я не оборачиваюсь. Если сейчас посмотреть на них, они увидят в моих глазах огонь. А пленницы не должны гореть. Они должны быть пеплом. Двери распахиваются с глухим, тяжёлым звуком. За ними стоит он. Драко Малфой. На секунду мне кажется, что я смотрю на призрака из прошлой жизни — из школьных коридоров, где из высоких окон падает свет, а наши войны были всего лишь словами, острыми, как камни. Но тот мальчик давно исчез. Этот человек другой. Чёрная мантия ниспадает с его плеч, как тень. Лицо стало тоньше, скулы — острее, будто война выточила их ножом. А глаза… его глаза больше не светло-серые. Они цвета зимнего неба перед бурей. Он смотрит на меня так, словно я — горячее, поданное после десерта. И на секунду — всего на секунду — мне кажется, что он меня не узнаёт. Но потом его взгляд цепляется за моё лицо. Тонкая трещина проходит по его спокойствию. — Малфой, — говорит один из Пожирателей за моей спиной. — Твой трофей. Меня толкают сильнее, и я падаю на колени. Кости ударяются о камень. Боль вспыхивает коротко и ярко, как спичка. Я поднимаю голову, и наши глаза встречаются. Мир на мгновение замирает. Потому что в этом взгляде есть всё. Осознание. Усталость. И что-то ещё. Опасное. Похожее на предупреждение. Он делает шаг вперёд. Его сапоги тихо стучат по мрамору, и этот звук гулким эхом расходится по залу. Он останавливается прямо передо мной. Я замечаю тонкую белую линию шрама у его подбородка — новую, незнакомую. Война оставляет следы на каждом из нас. — Поднимите её, — говорит он. Его голос ровный. Холодный, безразличный. Так говорят о погоде. Меня хватают за плечи и ставят на ноги. Мир слегка качается. Малфой смотрит на меня сверху вниз. Долго. Слишком долго. А потом медленно, будто неохотно, поднимает руку. На мгновение мне кажется, что он ударит. Но его пальцы лишь сжимают мой подбородок и поворачивают лицо к свету. Его кожа холодная. Он изучает меня, словно читает книгу на незнакомом языке. — Грейнджер, — тихо говорит он. Моё имя падает между нами, как камень в глубокую воду. Пожиратели позади смеются. — Знаешь её? — спрашивает кто-то. Малфой не отводит взгляда. Он отпускает мой подбородок так резко, будто обжигается. — Конечно, знаю, — произносит он наконец. Его губы изгибаются в тонкой, жестокой ухмылке. — Она моя. На секунду становится тихо. Пожиратели переглядываются, и я почти физически ощущаю их любопытство — липкое, как паутина. — Твоя? — усмехается кто-то. — С каких это пор ты коллекционируешь грязнокровок, Малфой? Малфой не отвечает. Он делает шаг назад, будто оценивая меня целиком: растрёпанную, грязную, с кровью на виске и запёкшейся грязью на коленях. Его взгляд медленно скользит по мне, но под этой ленивой оболочкой чувствуется напряжение, натянутое до предела. — С тех пор, — говорит он наконец, — как выяснилось, что она может быть полезной. Полезной. Слово звучит сухо, будто он говорит о пергаменте или пере для письма. Кто-то хмыкает. — Полезной? Она же из этих… — Пожиратель делает неопределённый жест рукой, — …книжных крыс. — Именно. Драко протягивает руку, и его пальцы снова касаются моего лица — на этот раз у виска. Он стирает большим пальцем кровь. Движение медленное, задумчивое. Я замираю. Его кожа холодная, но под ней пульсирует жизнь. Он смотрит на красную полоску на своём пальце, будто изучает редкое зелье. — Видите ли, — продолжает он спокойно, — эта книжная крыса — призрак. Комната оживает. Смех становится громче. Я понимаю правила их игры. И ненавижу их. Но я тоже актриса в этом спектакле. Поэтому делаю полшага назад, стараясь отдалиться от него. — Иди к чёрту, Малфой. — Голос хриплый, но звучит достаточно громко. Несколько Пожирателей смеются. — Вот это характер. — Долго не продержится. Малфой снова смотрит на меня. И что-то в его глазах коротко вспыхивает, как искра, когда сталь бьётся о кремень. Он вздыхает. — Она ещё не поняла, где находится. Палочка появляется в его руке так стремительно, что я не успеваю уловить движение. Деревянный кончик упирается мне в горло. Холодный. Безжалостный. Моё сердце пропускает удар. Он наклоняется ближе. Настолько, что я чувствую его запах — дым, огневиски и что-то ещё, терпкое, мужское. Его губы почти касаются моего уха. — Не сопротивляйся, — шепчет он так тихо, что никто больше не может услышать. — Если хочешь дожить до утра. Слова тонут в воздухе между нами. А потом он отстраняется, и его лицо становится безучастным. — Отведите её в моё крыло, — громко говорит он. Пожиратель позади меня фыркает. — Уже сломал её, Малфой? — Пока нет. — Его взгляд снова находит меня. Тяжёлый, холодный, оценивающий. — Но собираюсь. Меня хватают за руки. Я не сопротивляюсь. Теперь — нет. Потому во мне медленно, неотвратимо распускается холодное осознание. Иллюзии работают только тогда, когда люди хотят в них верить.