Оборотень в Богемии

      Кажется, Господь крайне изощренно его испытывал. Или проклятье распространялось не только на смену облика, но и на удачу. Вернее — на ее отсутствие. Ну как еще объяснить все эти выходки фортуны?       Шел всего навсего второй день на пути к Тальмбергу. К тому моменту Ян разжился сумой, старым туповатым ножом, украденными у домика егеря, и краюшкой подсохшего хлеба. Слабые достижения на фоне последующих неудач, ведь у егеря была собака. Облаять не облаяла, но уж лучше бы так! Никогда прежде ему не встречались столь… любвеобильные кобели! Еще следом за ним увязался, увалень бесполезный! Пришлось горбушку ему сунуть, чтоб отвязался. Не, все ж его псы поумней были. Они хоть действительно охраняли, а не пытались залюбить чужака до смерти!       Горбушку жалко было.       Будто этого мало, тем же вечером Ян едва не столкнулся с вооруженным отрядом. Почти вылетел на его стоянку в подлеске, когда, соблазнившись ровностью дороги, свернул в сторону тракта. На сам тракт, естественно, не вышел — он же не дурак! — но брел вдоль. Зря. Чистый путь без буреломов и оврагов не стоил тех волнений, кои выпали на долю Яна при встрече.       Их было шестеро и главное — Ян их знал. Это были люди Бернарда. Одни из лучших. Чудо, что они его не заметили. Ну, почти. Когда дозорный — Петр, что-то заподозрив, двинулся в сторону дерева, за которым схоронился Ян, последний решил было — все. Конец. Как вдруг из высокой травы, почти у ног беглеца выпорхнула птица и с громким возгласом унеслась прочь. Ее появление спасло беспечного пана от бесславного раскрытия.       Петр, похоже, приняв подозрительную возню за проделки птахи, вернулся к лагерю. Ян же едва не сполз по стволу от облегчения. Колени дрожали, пальцы болели, до того крепко они впились в ствол. Но по-настоящему худо стало, когда Ян отважился подслушать, о чем отряд толкует. Они искали его. Обсуждали дядю Гануша — «разом постаревшего» и «несчастного панича», что бродил одинешенька по лесу с помрачнившимся рассудком.       Помрачение... Значит, такова официальная легенда? Не бесноватый, не буйный? Всего-навсего несчастный больной? Яну стало тошно от осознания, сколь же глубоки их заблуждения, и что он, будучи причиной, не мог эти заблуждения развеять. Не мог выйти к отряду. Не мог вернуться и объясниться с дядей... Господи, а ведь раньше Ян был уверен, что дядя его терпеть не может! Выходит, Ян тоже заблуждался. Это сделало его тихий побег от отряда особенно горьким.       Ночью, свернувшись на колючем лапнике под самодельным навесом, он почти не сомкнул глаз. В короткие мгновения меж сном и явью ему грезился дом.       Затем был медведь. Медведей в их краях уже лет пятнадцать никто не видел, а он, Ян удачливый-сукин-сын Птачек, вот, увидел. Даже потрогал!       Как бы так намекнуть Всевышнему, что такая удача — крайне сомнительна?       Рассудив, что вдоль дорог лучше на шататься, Ян вернулся на «дикие тропы». И, видно, запамятовал, что там, где не ходит человек, обычно ходит зверь. Иногда большой зверь. Сначала были просто намеки. Примятая трава, смазанные следы на упругой лесной подстилке — это ведь мог быть лось или крупный волк! Ян отмахивался, уж с волками-то он сладит, у него нож есть! А еще свой собственный «волк». Но потом была ободранная кора, погнутые молодые деревца, клочки бурой шерсти, дерьмо... много дерьма. Волк, даже самый здоровый, столько не вывалит, у лосей форма другая… Ян, стараясь ступать тише, хмурился: только бы не очередной монстр… А затем послышалось ворчание.       Ян не сразу понял, что это вообще такое, все ж, последнего медведя в их лесах подстрелили, когда юный пан под табурет ползком забирался, и как уж там мишки разговаривают слыхом не слыхивал. А когда понял — косолапый уже в упор на него смотрел. Пыхтел, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, так что было видно, как движутся могучие лопатки под толстой шкурой, и ка-ак встал на задние лапы, да ка-ак заревел. Ян думал, прям там сердце у него и остановится. Как побежал... не помнил. Как орал дурниной, поминая чью-то мать — тоже. Зато ярко помнил, как пыхтение топтыги за спиной становилось все ближе. Треск стоял такой, что оторопь брала — мишка по лесу, что таран несся. Ян — от него. Ох, как же горели его ступни, израненные мелкими ветками, камушками и прочей пакостью. Обмотки не спасали. В иной ситуации Ян бы разревелся, наверное, да страх всю боль смел напрочь.       — От-стань! — запинаясь от нехватки воздуха в пылающих легких, крикнул Ян, но мишка не спешил внимать. Только заревел пуще прежнего. Да что ему так не понравилось-то?! — Отстань, говорю!       Страх чувство сильное, но непостоянное, оно с гневом рука об руку всегда ходило. Вот Ян и разозлился. Волк внутри тоже. Он же по-хорошему думал. Убежать — и дело с концом! Видит Бог, Ян не хотел это использовать.       «Раз по-хорошему не хочешь, вот тебе», — пронеслось в голове свирепо, а затем Ян уперся пятками в землю да со всей молодецкой дури въехал по широкой морде кулаком с разворота. Как ему вообще это в голову пришло, как ухитрился, Ян и сам не понял, только ошалело наблюдал, как медведя всей тушей несет в направлении удара. Ох, как он его… Комья земли и палая листва взметнулись вверх. Под мишкой сочно хрустнул куст. Звук, который при этом издал косолапый, был до смешного человеческим. Точно пьяного забулдыгу в драке огрел.       Ян нервно хихикнул, а затем глянул на собственный кулак. Сглотнул. Вот тебе и раз: сила есть — ума не надо. Рука — полуизменившаяся — дрожала, пальцы замерли в полусогнутом положении, а от кисти до локтя разлилось странное онемение.       Захлебываясь в нарастающем мандраже, Ян не без труда вернул внимание мишке. Тот, явно не ожидав такого, дергался в попытке встать и жалобно ворчал. И впрямь — словно сильно выпивший. Очухался. Затряс башкой. Только тогда до высокородной головушки дошло, что стоял он, как дурак, вместо того чтобы смотаться поскорее. Медведь опять заревел.       Но тут уж спущенная с поводка дурость решила развернуться на полную:       — РА-А-А-А-А! Слышал, я тоже так могу! — остервенело рявкнул Ян, взмахивая руками и... Медведь, потеряв спесь, попятился, фырча далеко не так грозно. Поддавшись эйфории, Ян шагнул навстречу. Собственный голос чужим показался: грозный, мощный. — Да! Давай-давай! Проваливай! Я тебя не боюсь!       Секундная заминка. Даже птицы замолкли, наблюдая за этой дикой сценой. Медведь, посопев, точно мальчишка, который хотел на оскорбление ответить, но слов не находил, отступил. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только удаляющимся топотом и обиженным уф-уф.       — Да ну-у... — в неверии протянул Ян и с истерическим хохотом рухнул на спину. — Охрене-еть…       Шел всего третий день.       На четвертый Ян понял, что с рукой после столкновения с мишкой явно что-то не так. Она покраснела от кончиков пальцев до самого локтя, стала горячей и плохо отзывалась. Резкие движения или значительные усилия вызывали боль — глухую, притупленную. К ночи панич окончательно признал, что черствого хлеба, ягод и грибов ему явно не хватает. Тело требовало сытной, мясной, но прежде всего горячей пищи. Иначе до Тальмберга доберутся, разве что, его кости. Причем по отдельности, в зубах каких-нибудь падальщиков. К рассвету пятого дня Ян упал без сил.       — Я умру здесь. — Это была сиплая, почти равнодушная констатация. Ян лежал на опушке, раскинув руки и потерянно уставившись в прозрачное утреннее небо. Над головой тихонько покачивалась сочная трава. Он моргнул. Правая рука гудела. Ступни, истерзанные пробежкой с медведем и непрерывной ходьбой, свербели. Кишки лениво ворочались, кажется, переваривая сами себя. Голова побаливала. Впервые за долгие дни скитаний он чувствовал, что зябнет.       Ян поднес к лицу здоровую руку: та подрагивала, кожа натянулась, стала еще бледнее. Ян обессилено уронил ее на грудь.       Он оказался сокрушительно не готов. Птенец, что выпорхнул из гнезда, так и не научившись летать. Глупый, жалкий, слабый... Даже быт свой устроить не в состоянии. Какой толк от его силы, если он не способен ею управлять? Волк выглядывал только в минуты опасности, но прятался в момент отчаяния, когда Ян, истощенный, больше всего нуждался в помощи. Хотя... тело-то одно. Значит, волк тоже нуждался в помощи? Лежал там, отсыпался где-то под кожей. Берег силы. Ян, видимо, только за счет его выносливости и продержался так долго. Шрам на ключице задергало — впервые с момента заживления.       Он... не сверхчеловек. Не благородный муж в скитаниях. Он — неопытный, загибающийся от голода и истощения мальчишка посреди безразличной лесной глуши. Ян проглотил густую слюну. Кажется, отказываться от мяса было дурной затеей. На обращение его употребление, судя по всему, не влияло. Но, по злой иронии, когда до Яна дошло, он уже утратил возможность охотиться. Сил ловить кого-то, гоняться — не было их.       — Я такой болван.       Слезы наворачивались на глаза — горькие, колючие, — но не текли. Чтоб плакать тоже силы требовались, а сил-то нет. Ян перевернулся на бок и свернулся калачиком. Прижал поврежденную руку к груди, баюкая. В голове, точно чуя треск стены, копошились постыдные мысли. Что стоило все же открыться отряду. Что, возможно, передать проклятие — не такой уж чудовищный поступок. Человек, сильный духом — сильнее, чем Ян — справился бы лучше. Или преступник? Преступники же заслуживают наказание?       Над опушкой, тревожно голося, пронеслась ватага воробьев.       — Что я... — Ян проморгался. Тело все еще ломило, в животе тянуло, голова болела, но... Как будто спало сонное наваждение. — Что я такое думаю?! Совсем что ли!       Ян подскочил, садясь. Виски обожгло от резкого подъема, перед глазами заплясали искры, но он только оскалился, пережидая приступ, и заставил себя встать на ноги. Он — пан Птачек из Пиркштайна. Он сдержит слово, даже если дал его самому себе. А если умрет, что ж, значит умрет в борьбе. Чтобы там ни говорил дядя о его вздорном и избалованном характере, Ян докажет! Докажет…       Чем и как будет доказывать, правда, Ян не представлял. Своими останками посреди этой глуши он вряд ли хоть что-то кому-то докажет. Разве что подтвердит гуляющую в народе легенду, будто молодой пан в припадке сгинул. Однако, просто стоя на месте, он лишь приближал бесславный конец. Значит, нужно двигаться. И не просто вперед, а... Ян глубоко вдохнул. Сколько бы он не оттягивал, этот миг должен был настать.       Время идти к людям.

***

      Стыдно признать, но Ян не очень хорошо помнил расположение поселений в своих владениях. Ну, то есть, он знал основные, самые развитые, даже бывал в некоторых, но вот мелкие села, чьи название и на картах-то указывают не всегда — другое дело. Ян твердо знал только одно: его промежуточная цель — Мрхоеды — все еще слишком далеко. Примерно дня два пути. Он не дойдет. Помощь требовалась прямо сейчас, в идеале — сию минуту, но в целом его устроят и пределы этого дня. Лучший и, наверное, единственный выход — выйти к реке и пойти вдоль берега. Люди испокон веков селились у воды, это чистый прагматизм. Даже если Яну не попадется полноценная деревня, то уж лагерь или одинокого рыбака он точно встретит.       Сказано — сделано. Разве что с временными рамками промашка вышла.       Было уже за полночь, если судить по положению звезд и молодой луны, когда Ян, запинаясь о собственные ноги, доковылял до... как бы назвать? Для полноценного села домов маловато. Дворов пять, может, шесть — их Ян увидел с возвышения. Причем два строения выглядели скорее рабочими. Церкви своей не было. Зато причал хорошо оборудованный имелся. Где-то за большим амбаром выглядывала груда бревен. Поселение лесорубов, выходит? Или пункт перевалочный, откуда древесину по реке сплавляют. Тем лучше. Люди в таких местах, как правило, не шибко образованные, замкнутые. Значит, наврать с три короба легко будет.       Легенду Ян уже придумал. Притворится, будто он одинокий путник, на которого напали разбойники. Уставший, напуганный и раненая рука вполне в историю вписывалась. Скудная одежда и отсутствие денег — тоже. Правда, притворяться придется простолюдином, но да ладно, управится как-нибудь. Знай себе, что дурачком прикидывайся, делов-то! Дело оставалось за малым — напроситься к кому-нибудь на ночлег да не получить по шее. Народ в такой глухомани не только необразованный, но и недоверчивый. Чего доброго, собак спустят.       Ян практически сполз с пригорка к домам. Уперся руками в колени, переводя дыхание. Выпрямился, стиснув рубаху на впавшем животе, вдохнул поглубже. Запахи людского поселения существенно отличались от лесных. Пахло обработанным деревом, свежими опилками, дымом, птичьим пометом, навозом, человеческим потом и тушеной капустой — типичного блюда челяди, которое Ян раньше терпеть не мог, а теперь — умял бы не раздумывая. А если еще и со шкварками, м-м-м.       От мыслей о еде задрожала челюсть. Слюна стала кислой.       Сглотнув, Ян направился к ближайшей избе, где собак не было. Так уж вышло, что она на отшибе стояла: маленькая, со скромным огородиком. Хорошо. Если хозяин и поднимет шум, хоть удрать успеет, прежде чем соседи подтянутся. Не хотелось бы, но коли придется... Двора у избы как такового не было, только куцая оградка без калитки.       Чем ближе к дому, тем тише Ян ступал. Оторопь подкатила с новой силой. Не оттого, что метлой по голове дать могли, а потому что с собой не совладать страшился. Ночь первого обращения сама собой вспомнилась. А вдруг с голодухи запах человечины покажется таким же сладким, как запах кабанятины или оленины? Хотя, Волк, кажись, спал. Даже ухом не вел, словно сам вконец вымотался и только ждал, когда человек дотащит их бренное тело в безопасное место. Может, пронесет?       И к слову о бренных телах.       Ян поспешно коснулся щеки. Зарос. Глянул вниз — ноги в грязи по колено. Одежда в следах ночевок на голой земле. Да он своим видом и без всякого проклятия люд распугает. Однако не поворачивать же назад? Возвращаться к воровству и бродяжничеству, чтобы потом опять скрываться в лесу? К тому, с чего начал? Грызть коренья, словно заяц? Кишки протестующе заворочались, по телу прокатилась волна изможденной дрожи. Рука тоже напомнила о себе, мертвым грузом оттягивая плечо. Нет, ему не сдюжить в одиночку.       «Стисни зубы и вперед!»       Ян, решительно подбоченившись, ступил за ограду. Заозирался, прислушиваясь. Тихо. Только слышно было, как квокали сонные куры. Должно быть, курятник за домом стоял. Сам дом — пузатый и приземистый, манил слабым отсветом в единственном окошке и ароматом теплых углей. Ян, вдохнув поглубже, постучал. Сначала — ничего. Потом возня и шаркающие шаги по земляному полу.       — Кому там в ночи не спится? — гаркнули за дрерью. Голос женский. Ян вздрогнул, растеряв остатки смелости. Будто он не шляхтич, который имеет право поднять на ноги все поселение, чтобы получить все ему необходимое, а правда самый настоящий оборванец. Нищий и бесправный. Словно гневный окрик хозяйки его воли лишил. Были б сейчас волчьи уши — прижал бы.       Боже, что же это с ним?       «А если прогонит», промелькнуло в голове. Вслух же вылетело почти испуганно, так что и притворяться не пришлось:       — Мир дому твоему, хозяйка. Прости за поздний визит, не гони. Встретили меня на дороге лихие люди, отняли коня, платье и все ценности. Чудом жив остался. Не откажи в милости, позволь ночь в тепле переждать.       Ян сам удивился, откуда в нем столько... покорности. При иных обстоятельствах он бы и не подумал глаза в пол опускать или, прости Господи, молить. Потребовал бы — разумеется, вежливо, как то приличия обязывают — да вошел в чужой дом, как в свой, все ж земля эта его. Но в иных обстоятельствах Ян не напоминал попрошайку и не был вынужден скрывать собственное имя, чтобы не попасться в руки любящих родственников. Раз уж взял на себя роль — держись ее до конца.       Прошли мучительные секунды. Он же верно обратился? Да вроде. Скромно, как у простолюдинов принято. Что ж не отвечают? Ян уж три вдоха отсчитать успел, прежде чем послышался глухой стук, будто что-то у порога поставили, а задвижка с той стороны щелкнула. Из-за приоткрывшейся щели выглянуло широкое лицо немолодой женщины в простом платье и с платком на плечах. Еще не старуха, но морщины у губ и в уголках глаз угадывались, как и проседь в темных волосах. Женщина подслеповато сощурилась, оглядывая Яна с ног до головы, отчего щеки его залил стыдливый румянец, а затем воскликнула куда взволнованнее:       — Ох ты ж батюшки! — она прижала руку ко рту, с зажатым в ней кончиком платка. Перекрестилась. Дверь отворилась чуть шире, так что Ян услышал тонкий аромат ржаного хлеба и вареной крупы с мясом. Желудок, уркнув, прилип к ребрам. Женщина же поочередно посмотрела с обеих сторон от Яна, словно убеждаясь, что он один, и снова воззрилась на него, причитая и качая головой: — Да как же так получилось-то, милок? Ай-яй-яй, ну ты посмотри. Бедный-бедный... Ну, коли ты добрый христианин, заходи. Не бросать же божью душу…       Она окончательно распахнула дверь и отступила на шаг, пропуская. Ян поймал себя на мысли, что от волнения дыхание перехватило. Вежливо поклонился, выдыхая слова благодарности. Подумать только: шляхтич перед простолюдинкой кланяется. Скажи кому из соседей — засмеют. Но сейчас от благосклонности этой доброй женщины зависела если не его жизнь, то благополучие точно.       Съесть ее не хотелось. Добрый знак.       В хате было тепло, несмотря на то, что огонь в очаге почти угас. От резкого контраста у Яна мурашки побежали: уж и забыл почти, каково это. Причудливые тени плясали по полу и густели по углам. Тесновато. Прямо у порога — колотушка, не иначе как для ретивых гостей. Грубая мебель — самая необходимая — располагалась весьма убористо. Ян, с его окончательно изменившимся зрением, видел ясно и ничего не задел, но он-то не вполне человек уже, а вот женщина передвигалась так, словно видела получше него. Видать, привычка сказывалась. Назвалась женщина Анежкой. Деловито усадила Яна на скамью у стола и пошаркала к очагу — подбросить дров для тепла и света.       — Тебя-то как звать, милок? — спросила она, вороша поленца и подвешивая на крюк котелок с остатками еды. Такой ароматной, маняще булькающей… Ян, как завороженный следивший за перемещениями посуды с желанным варевом, встрепенулся.       — А? — он посмотрел на хозяйку и недоуменно моргнул. Он слышал слова, но вот смысл как-то ускользнул. Слюна вновь наполнила рот, еще чуть-чуть — потечет. — Простите, кажется, я прослушал.       Анежка по-доброму, даже по-матерински усмехнулась. Очевидно, от нее не ускользнул интерес Яна к кушанью.       — Зовут тебя как, спрашиваю? — Она повернулась обратно к очагу, чтобы помешать похлебку. Аромат усилился. Ян неосознанно потянулся корпусом вперед и повел носом. Самоконтроль трещал по швам. Как же хотелось, хоть немного, хоть на кончик языка... Следующий вопрос застал его врасплох: — И как оказался в наших краях? Уж до тракта путь неблизкий.       Ох. Голодный морок отступил. Ян снова моргнул и опустил глаза. Это верно — не близкий. Он как-то запамятовал. Что бы придумать? Анежка ведь не спрашивала ничего такого. Обычный, здоровый интерес. Если так посудить, Ян обязан был рассказать. Это признак хорошего тона и проявление уважения к хозяину дома. Хотя вранье с хорошим тоном плохо вязалось, конечно. Но главное — звучать убедительно, тогда и сомнений не останется. Ну и панскую спесь затолкать подальше.       — Ян... — начал было он, но осекся. — Янек меня звать. Я с лошади упал, когда на меня эти, — он неопределенно повел рукой, будто впрямь обращаясь к описываемым событиям, — напали. Сознание потерял. Очнулся уже в лесу, в одном белье и с пустым кошельком. Бродил черт знает сколько. Я к вам случайно вышел, думал, к дороге иду.       — Ай-яй, бедный мальчик, сколько ж ты вытерпел, — покачала головой Анежка, подходя ближе. — На-ка вот, поешь, а то бледный, как покойник.       Яну в руки сунули миску с дымящейся похлебкой. Пшено, какие-то овощи, от мяса — только слабый аромат. Видимо, бульон на кости варили, но Ян и этому был рад. Он устроил миску на коленях и, взяв ложку левой рукой, живо заглотил первую порцию. Зажмурился. Еда, горячая... Даже разваренной — она казалась пищей богов. За такое не грех стерпеть и мальчика, и даже дитятко, коли придется. Не смущал и непривычный хват руки. Даже манеры — и те позабылись. Главное — тепло, что волной прокатывалось по пищеводу и заполняло благодарный желудок. Зверь внутри солидарно урчал.       — Спокойней, милок, спокойней, а то гляди, и ложку проглотишь, — пожурила Анежка, ласково ероша Яну спутаные волосы. Это был контрольный. Ян растаял, готовый целовать ей руки, если попросит. Или даже вылизывать, как большой приласканный пес. И вообще... Вдруг Ян поймал себя на мысли, что невольно... считывает ее намерения. Чувства. Они, словно мягкое, незримое сияние обволакивали фигуру Анежки и резонировали с его собственными. Проходили сквозь, заражали... Это открытие заставило Яна в очередной раз замереть.       Так странно. Эти чувства — такие же согревающие, как шерстяное одеяло — его? Или нет? Трудно разобрать. Но коли и не его, противиться не хотелось. Не сейчас, когда мириться со своей вынужденной «не благородной» ролью стало как будто бы легче.       — Спасибо за вашу доброту... — Ян неловко оставил миску в сторону, прикидывая, как же теперь обратится к доброй женщине, и наконец остановился на более привычном: — пани.       Анежка благодушно засмеялась, невольно напомнив Яну нянечку. Та тоже была из крестьянских и улыбалась очень похоже. Простодушно, открыто и вместе с тем по-житейски мудро.       — Ой, да брось ты, милок, какая я тебе пани? — она забрала посуду и бросила на Яна хитрый веселый взгляд. — По имени зови. А коли хочешь, можешь матушкой называть.       Ян кивнул. Нутро впервые не восставало против фамильярности со стороны человека ниже статусом. Возможно, дело в сходстве с няней? Все ж, детские годы можно было с уверенностью назвать самыми счастливыми в жизни Яна. Никакого сравнения с бурной, полной бездушных попоек юностью и уж тем более — нынешней нуждой. Ян прикрыл веки, стараясь запечатлеть этот миг умиротворения в памяти. Еще один в копилку его путеводных нитей к человечности когда... Когда опять зверь верх возьмет.       Анежка гремела посудой, трещали поленца, вкусно пахло пылью, теплым деревом и обожженным камнем. За окном шелестела ночь. Ян опустил взгляд на ноги. Почесал стопой голень. Для полного счастья только помыться оставалось. Эх, знал бы, что все не так страшно будет, вышел бы к людям раньше.       — Чудной же ты, — вдруг раздался мягкий голос. Анежка закончила замачивать посуду и теперь вытерала руки фартуком. Сощурилась, будто загадку разгадывала. — А ведь ты не здешний. Говоришь больно складно. Поди, и образование есть?       Ян внутренне напрягся. Рановато же он бдительность ослабил... Кажется, некоторые вещи не скроешь даже за нищенским нарядом. Как бы так ответить, чтобы подозрений не вызвать?       — Да, я... — подумав, он решил, что лучше всего будет сказать правду, просто... не всю. — Из Ратае я родом. Семья учителей нанимала.       — Ох ты! — с одобрением воскликнула Анежка и покивала сама себе, уперев руки в пышную талию. — Городской, значит. Ну-ну, оно и видно. Хорошо живется при панских замках?       Ян с трудом скрыл опасливый взгляд за показным стеснением. Она же не догадалась? Не похоже, но вдруг...?       — Да, неплохо... — уклончиво ответил он, неуютно поерзав на лавке. Зверь внутри настороженно притих вместе с ним. Как бы не пришлось снова бежать. И зачем он про Ратае заговорил? Хотя, если Анежка лицо его признала, тут уж хоть заврись — истина все равно наружу вылезет. Анежка продолжала совершенно буднично:       — А как сюда-то тебя угораздило попасть? Отсуда ж до Ратае верст сто, а то и боле.       «Пожалуйста, хватит вопросов».       — Ум... Отец меня с поручением в Мрхоеды отправил. — Ян пожал плечами насколько мог бесхитростно. — Не доехал, как видите. Уж не знаю, как теперь быть. Коня потерял, деньги тоже. Что я дяде... — Ян прикусил язык, слишком поздно осознав, что перевирает собственную легенду, и поспешил добавить: — и отцу скажу?       Оставалось надеяться, что Анежка заминку не заметила. Или на волнение и стыд спишет. Ян посмотрел на нее. Глаза той полнились простосердечным сочувствием и только. Она подошла и пригладила ему волосы, как ребенку. От этого нехитрого жеста чувства вновь смешались. Его, не его... Странно. Ново. Непонятно. Но в целом не неприятно. Пока что.       Голос Анежки в этом водовороте открытий пробивался как через вату.       — Правду, милок, говори правду. Коли они тебя любят, ругать не станут, — тоном опытного родителя сказала она, а затем уже строже и бойче: — И вообще, я б на их месте испужалась отрока родного в такую даль пущать. Еще и одного одинешеньку. Выпороть бы твоих родственничков бестолковых. Это ж надо! Дите отправить!       Ян усмехнулся, представляя, как Анежка лихо лупцует Гануша хворостиной. Ох, знала бы она…       — Я не дите. — Протест был больше для виду. Он был сыт, согрет и даже обласкан. Этого вполне хватало для снисходительного благодушия, в коем он и пребывал. Даже правая рука уже не так беспокоила, словно плотный ужин помог унять боль не хуже обезболивающего отвара. После стольких дней добровольной изоляции и лишений происходящее здесь и сейчас было сравнимо с манной небесной.       Анежка только пренебрежительно фыркнула:       — Все вы молодые так говорите. А потом по ночам к честным людям ломитесь. — Ян обиженно поджал губы. Анежка снова рассмеялась. — Ой, да ты не кручинься, я не со зла. Ладушки, поздно уже. Можешь лечь здесь, на лавке. Надеюсь, эти ваши городские этикеты тебя не смутят.       С этими словами Анежка направилась к своей скромной постели. Ян проводил ее задумчивым взглядом. Под «городскими этикетами» она, должно быть, подразумевала, что неприлично одинокой женщине с чужим мужчиной одну крышу делить. Правда, конечно, но сколько лет Анежке? Пятьдесят? А он побитый юнец девятнадцати лет от роду. Тут даже если очень захочется — не переиначишь. Репутация точно не пострадает: ни его, ни ее. Вернее, его репутацию сложно опорочить еще сильнее. Опальный «припадочный» панич... Монстр.       — А вы... — осторожно начал Ян и, нахмурившись, выдавил: — разве не боитесь?       Анежка глянула на него через плечо.       — Тебя-то? Милок, я жизнь пожила, в людях мало мальски разбираюсь. Не злой ты, по глазам вижу.       Почему-то эти нехитрые слова тронули больше, чем все то, что она сделала ранее. Глаза защипало.       — Я... — Ян отвернулся, пряча лицо. Буркнул глухо: — Спасибо.       — Не за что, — раздалось с лежанки. — Ложись уже. Утро вечера мудренее. Завтра с утречка споможение мне кой-какое окажешь. А то у мужиков наших работы нынче много, не до меня им сейчас.       Ян резко вскинулся. Открыл рот. Закрыл. Нет, он, конечно, подозревал, что за просто так его бы не пустили, просто... Он же шляхтич! Как он работать будет?       — Ой, да не выкатывай так зенки, ничего сложного, — улыбнулась ему Анежка и перевернулась на другой бок. — Спи давай.       — Доброй ночи, — машинально пожелал Ян, не меняя позы и, нерешительно сжав губы, тихонько добавил, точно позабытое слово на вкус пробовал: — матушка.       Ответ последовал почти сразу:       — Доброй, милок.       Помедлив еще, Ян все же подтянул ноги на лавку и попытался устроиться. Было жестко. Даже жестче, чем на земле. Кроме того, лавка была ужасно узкой. Как крестьяне вообще спят на них? Спесивый шляхтич внутри брезгливо морщился, но его сразу осаживала притеревшаяся к неудобствам практичность: тело не терзали порывы ветра, а назойливая мошкара не пыталась обескровить. Было сухо и тепло. Об остальном же можно подумать позже. Ведь и правда, утро вечера мудренее.