Оборотень в Богемии

      Невнятная возня и шарканье становилось все громче и разборчивее по мере того, как сон медленно развеивался. Ян нахмурился, не открывая глаз. Поясницу тянуло, между лопатками как будто кол вонзили. Особенно страдали ребра, бедро и колени — сейчас неловко согнутые, чтобы попросту уместиться на узкой лавке. Как крестьяне после сна на этом орудии пыток еще и работать умудряются, для Яна оставалось загадкой. Невероятно просто. Может, ночь на земле не такой уж плохой вариант? Хоть поворочиться можно, не рискуя сверзиться на пол!       С губ сорвалось недовольное мычание. Ответом стал бодрый голос Анежки:       — А, проснулся, голубчик. Вот и славно. Поднимайся, нас работа ждет! — Она задорно улыбалась, стоя над Яном и деловито уперев руки в бока. Откуда в пожилой женщине столько энергии?       — В такую рань? — Он, все еще хмурясь, кое-как заставил себя сесть. Комната утопала в блеклых утренних сумерках. Ян даже на охоту так рано не вставал. Локоть, заменивший подушку, затек и теперь тоже гудел. Крестьянская жизнь — просто ужасна. Может, указ издать? По постели на каждого члена семьи и еще одну для гостей! Или как-то так. Хотя, какой указ, какие постели? Он же Янек, беспечный путник, которого разбойники ограбили и бросили посреди леса в одном белье.       Ян сгорбился и, упершись локтем левой руки в колено, принялся растирать лицо.       Анежка, добродушно наблюдавшая за его возней, потрепала ему волосы. Ян замер. Да что ж она его все как кутенка нежит? Или в простых домах так принято? Попробовали бы его так в замке приласкать — визгу б было: «нельзя, не по статусу, что ты, маленький?!» Помнится, нянечку потому и отослали к матери, что его лет до одиннадцати лаской баловала, когда других мальчишек уже к семи от юбок отрывали.       Должно быть, лицо у него совсем уж сложное сделалось, так как Анежка позабавленно хохотнула:       — Эх ты, баловень. Поди, дома-то до упора спишь? — тепло пожурила она и принялась пальцами распутывать ему волосы.       Ну вот, опять. А хотя… Ян хмыкнул и закрыл глаза, позволяя себе насладиться нехитрой лаской. К черту. Он своими страданиями окупил все сторицей.       — У нас люд с рассветом поднимается. Свет короток, а работы много. Али ты в ночи колупаться хочешь?       Напоследок ее рука скользнула с его затылка на щеку, которую Анежка беззастенчиво ущипнула. Старый Ян возмутился бы таким вольностям. Новый тонул в чужом расположении и ответил честно, без прикрас:       — Нет, не привык просто. У меня… у нас дома иначе все, — он неловко отвел взгляд, добавив мысленно: «Совершенно иначе». Сам потянулся к волосам, зачесывая пятерней и отмечая, что неплохо бы помыть голову. Интересно, у Анежки найдется мыло? Или на худой конец щелок? Да и побриться бы. До полноценной бороды, конечно, далеко, но и с колючими щеками ходить не шибко приятно.       — Ну, эт взрослая жизнь, милок. — Анежка отошла, чтобы поставить нехитрую посуду на стол: пара мисок, ложки. — Хочешь не хочешь, а привыкнуть придется. Лень и праздность не помогут добыть кусок хлеба. Так что поднимайся. Если хочешь завтракать, придется сначала постараться.       Сказав то, она вернулась к домашним хлопотам. В ее голосе не было укора, только спокойный, поучительный тон. Хм, а ведь у Анежки наверняка есть дети. Учитывая ее возраст, они должны быть уже взрослыми. Ну, или ровесниками Яна. Эта мысль подтолкнула его к еще одному выводу: не потому ли она так к нему добра?       Ян с досадой дернул губой. «Нет, просто ты, остолоп, только жалость вызвать способен. Посмотри на себя! Ты, дворянин, сидишь тут: грязный, побитый, в чужих портках и притворяешься простолюдином! Как низко ты пал!», собственные мысли голосом дяди Гануша больно хлестали по остаткам гордости. И сразу за ними накрывали другие: «Разве в том есть моя вина? Я же…», но оправдания казались жалкими. Ведь правда, мог же он поступить мудрее? Не поддаваться истерике, не бежать сломя голову? В моменте все казалось таким логичным, правильным, а теперь? Что теперь? Стоило настать настоящей передышке, как все минувшие перипетии предстали в новом свете — неприглядном. Ян неосознанно подтянул к груди правую руку и накрыл левой. Здесь и сейчас он был не один, но одиночество ощущалось как никогда остро.       — Что с тобой, милок? Притих чего-то. — Будто почувствовав перемену, обратилась Анежка. Прищурилась. — А ну, дай-ка гляну. — Ян даже вздрогнул, так быстро бойкая матронушка подлетела к нему и бесцеремонно потянула за руку. Задрала рукав по самый локоть, да как воскликнула: — Батюшки! Что ж ты вчера не сказал?       Диковинная смесь беспокойства и строгости чем-то напомнили дядюшкины нотации. Ян ссутулился, как если бы ссадины от неблагородного лазанья по деревьям от строгого дядиного взора спрятать пытался. Царапины после драки с другим проклятым так и не сошли и теперь зияли неприглядными сухими корками вместе с теми, что он оставил себе сам. Но если их еще можно было списать на последствия мытарств по лесу и войну с буреломом, то с отеком все обстояло сложнее. Тот за последние дни хоть и уменьшился, а все равно пугал неискушенный взгляд сливовым пятном гематомы да стесанными костяшками.       — Да, как-то… — начал было Ян, но Анежке будто и не требовались его оправдания. Она только головой покачала:       — И я, дура старая, хороша. Видела ж, что бережешь ее. Ай-яй-яй… — ее ладони — теплые и слегка шероховатые от тяжелой работы — умело и со знанием дела ощупывали мышцы и кости, начиная от локтя. Ян закусил щеку. Еще не больно, но уже неприятно. — Ну, дрова с такой рукой ты рубить точно не сможешь. Как ты вообще умудрился-то?       Вот теперь она ждала ответа, нависая орлицей. Глядела испытующе. Удивительно даже. Она же такая маленькая, на самом-то деле. Встань Ян в полный рост, был бы на целую голову выше, а то и на полторы. Не говоря уже о разнице в статусе. Но вот потеха, эта невысокая коренастая крестьянка указывала паничу, чухала его, как щенка и разговаривала так, как никто и никогда не смел разговаривать. Что еще смешнее — Ян не мог и не хотел возражать. Ян Птачек — каким он был прежде — умер еще тогда, у ручья. Его загрыз жуткий монстр. Разорвал, оставив только кровоточащее, беспомощно обнаженное нутро. Теперь Яну предстояло собрать себя заново.       Он опустил взгляд на колени. Какая злая ирония: его новая жизнь начиналась со лжи. И скрывал он далеко не только свое прошлое.       — Я на нее упал, когда с лошади свалился.       Вроде правдоподобно. Ну, не рассказывать же бедной женщине про медведя! Никто и ни за что не поверит, что стройный юноша зарядил косолапому по морде, да так, что тот в аж носом землю вспахал. Ян, конечно, хорошо сложен, но до былинного витязя ему как пешком до Османской империи, это во-первых. А во-вторых, нечего пугать человека. У деревенских и без того тревог хватает.       Незамысловатого объяснения Анежке вполне хватило. Она покивала, закончив с предплечьем. Чуть согнула в локте — терпимо, затем в запястье…       — Ай! — Боль иглой пронзила кисть. Ян дернулся. Волк внутри, точно щенок прижал уши и едва не заскулил его же устами. Анежка цокнула языком, так и не выпустив его руку. Надавила на запястье большим пальцем. Последующий щелчок скорее почувствовался, нежели послышался. Ян, вздрогнув, зашипел сквозь сжатые зубы. Анежка скривила губы.       — Ну, скажу тебе без обиняков — скверная рана, — вынесла она вердикт, пока Ян пререводил дух после такого «лечения». Боль ползала туда и обратно, точно муравей по прутику, и парадоксально мешалась с облегчением. — Тебе б к лекарю али цирюльнику, да токмо таких у нас нет.       Хмх, можно подумать, он сам этого не понимал. Но как быть? Он к Анежке-то на ночь напроситься страшился, что уж говорить про лекаря? Не приведи Господь, признает. Лекари — люди относительно образованные и мало-мальски с городской жизнью знакомые, все ж ремесло обязывало. Лучше уж сам как-нибудь. Надо только как-то с темы соскочить.       — Может, в Мрхоедах будет, — Ян неопределенно пожал плечами. Анежка строго фыркнула:       — Ой, да пока ты до них доберешься. — Подумав секунду, она вскинула брови да воскликнула ободряюще: — Знаю! Сейчас все поправим.       И принялась проворно кружить по хате: выудила из сундука отрез холстины, с полки над печью достала ступку с пестиком, чистый котелочек, все на стол водрузила.       — Я тебе повязку поплотнее наложу, — продолжала она, отщипывая каких-то трав из тех, что вениками висели над той же полкой. — А ты смотри, рукой шибко не двигай, у тебя запястье повредилось. Станешь много дергать — заживет неправильно, щелкать будет али болеть без конца, уж это и я тебе сказать могу, да без всяких лекарей-аптекарей.       Она деловито побросала травы в ступку и принялась растирать.       — Лечить будем внутри и снаружи. Я не мастерица, но как боль унять знаю. А ты сходи пока к реке, воды натаскай. Для этого тебе и одной руки хватит. Да набери подорожника, его тут во дворе много растет.       — А, я… — Ян попытался вмешаться — как-то многовато всего сразу! Да и вообще, он все еще надеялся как-то иначе расплатиться! Менее... унизительно! — но Анежка по-своему расценила:       — Ведро прямо у двери, с той стороны.       Она так и не отвлеклась от своей работы. Ян оторопело заморгал. Придушенная было спесь вновь задрала нос. Все ж, сносить фривольность, пока она лаской перемежается — одно, а вот по поручениям бегать, точно служка какой… Ян потряс головой. Ужасно! Чтобы шляхтич за водой ходил! Но… Ян задумчиво приложил пальцы к подбородку, поглядывая на свою спасительницу. Его за язык никто не тянул, сам решил простолюдином притвориться, а у них все проще репы пареной. Анежка прогнать его могла, никто не упрекнул бы даже, женщина-то одинокая, мало ли. Но вместо того она его впустила, накормила, заботой окружила. Запасы скромные потратила. Тут уж не важно, шляхтич али нет. Отплатить за добро — дело чести.       О! А что если к этому, как к поступку чести и отнестись? Звучало вполне приемлемо, почти по-рыцарски. Кроме того, руки все равно замараны: стирка, штопка… воровство. На последнем Ян кисло скривился. Возвращение к людям вовсе не означало возвращения к привычному укладу. Надо было переучиваться. Горько, стыдно, но надо. Шляхтичу Яну следовало уступить место безродному Янеку. Хотя бы из прагматических соображений.       — А как этот подорожник выглядит хоть? — понуро спросил Ян. В груди все еще свербило, но уже не так рьяно. Анежка скосила на него ехидный взгляд.       — Хех, я и запамятовала. Вы ж там в городе, поди, у аптекаря снадобья покупаете, — улыбаясь, бросила она. Ох, знала бы она, сколь близка к истине. Ян ответил совершенно не лукавя:       — Так и есть.       Снаружи раздался хриплый петушиный крик. Анежка добавила в ступку еще какой-то травы. Пахло терпко и сладко одновременно. Кажется, мятой.       — Запоминай: листья у подорожника широкие, с толстыми светлыми жилками, — с терпеливым снисхождением объясняла она. — Здесь за домом и найдешь. Главное, у курятника не рви. Дюжины листочков хватит. Да смотри без корешков рви. И коли уж все равно пойдешь, ромашки свежей набери, она по забору у меня растет. Уж как ромашка выглядит, думаю, пояснять не надобно.       — Угу. — Действительно, не надобно. Уж ромашку-то Ян отличил бы.       Под напутствующим взором да с Божьим благословением, он понуро вышел из хаты. Дверь за спиной тихо притворилась и:       — Ох…       Ян застыл. Плечи опустились, будто перерезали невидимую нить, что держала осанку, губы разомкнулись в немом благоговении. Воздух, по-утреннему влажный, щекотал ноздри, прогоняя остатки сонливости. Это нисколько не походило на утренний двор Пиркштайна: застывший, точно заморская бабочка под стеклом. Это было… шире. Запахи — свежие и яркие — кружили голову. Сладкий — росы на траве, как в поле близ замка; прелый и глубокий — лишайника на старом заборе, почти как в старой пристройке, где он ребенком от учителей прятался…       Ошеломляюще, особенно после ночи в плотных ароматах избы. Когда дни напролет проводишь под открытым небом и пытаешься выжить, перестаешь обращать внимание, но теперь… Рассвет только занимался, впервые представ не просто бледно-голубым полотном. Новые оттенки, которым Ян даже названия не знал, поражали взор. Безмятежную тишь нарушал лишь отдаленный шелест леса. Ян некоторое время следил за неторопливым покачиванием крон за деревней. За домом уютно квохтали куры, чухала ухо собака с соседнего двора, лениво гудел первый шмель, ласково ворковала река.       Тихая, трепещущая озарением мысль робко, что дитя, подергала за рукав. Будто он… наслаждается. Этой непривычной, незнакомой гармонией.       «Я и не подозревал…»       Кристальную идиллию разрушило глухое бульканье в животе. Тц! Что ж такое, неужели он теперь как зверь — только о наполненном брюхе думать будет? Ян тряхнул головой. Довольно! Что там Анежка говорила? Ведро у двери, подорожник за домом. Чем быстрее поручения выполнит, тем скорее нужды плоти уймет. Потом поможет по хозяйству да пойдет себе дальше с чистой совестью: сытый и подлатанный. С этими мыслями Ян подхватил деревянное ведро и поплелся по узкой тропке в сторону реки.       Влажная от росы трава холодила истерзанные ступни. Эх, разжиться бы парой башмаков, пока совсем ноги в кровь не стер. Быть может, Анежка и здесь поможет? Яну вовсе не хотелось злоупотреблять ее добротой, просто… Он попытался представить, как толкует с другими людьми и как ляпает что-то не то. Или как рассерженный волк внутри, повторяя злополучный вечер побега, совершает что-то непоправимое. Возможно, дядя Гануш и спишет летающие по комнате секретеры на последствия меланхолии, но деревенские? Да они его на вилы поднимут раньше, чем вести до епископа дойдут! А потом вгонят кол между ребер и закопают мордой вниз! Единственная положительная сторона такого исхода — на вилах его мучения закончатся быстрее, чем на костре.       Следуя по тонкой тропинке, Ян спустился к пологому глинистому берегу. К уже знакомым ароматам прибавились новые: рыбы, гниющей древесины и прелых водорослей — запах столь крепкий, что, казалось, чувствовался на языке, и чем ближе к воде, тем невыносимее. Как будто что-то сдохло, знатно уссавшись перед смертью.       — Фу-у, гадость.       Оказалось, воняла неприглядная куча из тины и водорослей возле берега. Не иначе, кто-то заход в речку чистил, но уборкой отходов не озаботился.       Тугой ком медленно пополз от желудка вверх. Ян прикрыл нос рукавом. Вот и она, обратная сторона его новообретенных способностей. Он мог бы стать лучшим охотником по эту сторону Сазавы, способный почуять дичь раньше, чем она окажется в поле видимости, но в то же время его желудок был готов вывернуться наизнанку от простого похода на речку, потому что нежная панская натура не переносила запах тухлятины.       Наверное, стоит встать чуть выше по течению.       Комары, что кружили у самой воды и норовили сесть на незащищенную одеждой кожу, настроения не прибавляли. Еще и ведро это дурацкое наполнялось слишком медленно. Ян уж думал — хуже быть не может, но… Нет, конечно же нет.       Это было похоже на зуд. Не тот, с которым начинала пробиваться шерсть, а как… Как жучок, заползший под рубашку. Ян неуютно повел плечами. Чувство… знакомое, просто обострившееся до предела. Как если бы на него пристально смотрели. Раньше Ян ловил отголоски этого ощущения на пирах и собраниях от не шибко воспитанных гостей. Или от дяди. Ничего сверхестественного, всегда в пределах комнаты или зала — не более десятка-другого шагов. Теперь же расстояние измерялось в сотнях шагов. Голова сама дернулась в сторону предполагаемого наблюдателя: рвано, по-звериному. Уши-то человеческие — не ворочались.       Должно быть, кто-то из деревенских… Анежка ж говорила, простой люд с рассветом встает.       Ян порывисто поднялся на ноги и поспешил обратно. Как бы там ни было, пока он в состоянии избегать встреч с другими людьми — он будет это делать. Ради собственного спокойствия. Он многое понял о себе. Он — не неуправляемый монстр. Он… просто монстр. Первое обращение напугало его до чертиков, но на то оно и первое, верно? Вопреки всем страхам, ему не хотелось съесть Анежку, не хотелось в приступе кровавого угара перекусать всех местных. Напротив, ему вполне по-человечески хотелось тушеной баранины с тмином и залить все бокальчиком сливовицы, а не носиться с голой жопой по лесу, похрустывая чужими костями.       Панический страх отступил, его место заняли здоровые опасения. Далеко не все будут так добры и терпеливы, как Анежка. Как сладить с новой, открытой лишь вчера способностью? Как не утонуть в чужом недоверии? А он будет тонуть! Кроме того, новые люди — это новые риски. Вдруг кто-то бывал в Ратае? Вдруг признают? Поднимаясь вверх по тропе, Ян нервно почесал щеку — нет, пожалуй, бриться пока рановато. И, наверное…       Проходя мимо раскидистых кустов, Ян посмотрел по сторонам — никого, — и растрепал волосы. У него без того стрижка по моде. Надобно хоть как-то замаскироваться. Да и с речью что-то сделать. Пусть наличие у него образования не удивило Анежку, пусть сказал, что родня учителей нанимала — что чистая правда! — а все ж простолюдины так не говорят, даже хорошо обученные. Его раскроют, если не по лицу, то по манерам. Люди не настолько глупы.       — Курва! — Ян так торопился, что едва не поскользнулся на влажной тропе. Чудом на себя ведро не опрокинул. Зуд никуда не уходил. Вот ведь любопытные какие! — Черт бы вас всех побрал…       Уже на пороге Анежкиного дома Ян оглянулся, желая увидеть настойчивых соглядатаев. Долго рыскать не пришлось — пара мужиков с соседних дворов не сводила с него глаз. Один смотрел особенно пристально, даже не думая прятаться. С усищами до подбородка. Трубкой дымил. Видимо, он-то и следил за Яном от самой реки, старый хрен. Эх, вот что происходит, когда тебя не защищает статус! Ян фыркнул и, оставив ведро у двери, поспешил скрыться от жгучего взгляда за домом. Подорожник и ромашка, ромашка и подорожник. Уж лучше думать о травках, чем гадать, когда же местные перейдут от наблюдения к действиям.

***

      — Примут, погонят, кол в грудь загонят… Примут…       Петух прокукарекал второй раз, приветствуя первые робкие лучи. У ног уже лежала целая охапка трав. Кажется, он перестарался. Ян задумчиво покрутил бутон ромашки с одним единственным лепесточком меж пальцев. Затем его взгляд метнулся за пределы двора, на потихоньку выползающих людей. Вздох. Полысевшая ромашка полетела к общей охапке. Чему быть, того не миновать, верно? Главное, держать себя в руках. Подобрав добычу, Ян поплелся обратно в дом. А там снова — теплая древесина, сухая пыль, терпкие травы в ступке…       — Вот молодец какой. Давай сюда. Садись, дальше я сама управлюсь, — Анежка забрала все принесенное и вновь усадила Яна на скамью.       В котелочке над огнем тихонько пузырилась смесь трав. Уютно так, по-домашнему. Несколько стебельков ромашки отправились туда же. Большой котелок с крупой ждал своей очереди на столе — его Анежка залила водой из ведра. Листья подорожника она промыла и тоже отправила в ступку. Получившейся кашицей обработала Яну больную руку и плотно-плотно забинтовала льняными лоскутами. Ян попробовал было согнуть кисть — ничего не вышло.       — Ну вот, так-то лучше. Уж теперь-то до лекаря дотянешь. Главное, не напрягай ее, а лучше вообще не двигай, — довольно покивала Анежка. Но вместо того, чтобы заняться завтраком или уборкой, она почему-то придвинула ведро, а затем и табурет ближе к Яну, да огорошила непререкаемым: — Теперь ноги давай.       Ян открыл рот. Закрыл. Глянул вопросительно — уж не ослышался ли? Он отчего-то был уверен, что с омовением придется самому справляться… Нет, пан Ян не возражал, напротив, уход за знатной особой — обычное дело для черни. Но пана Яна тут не было, был Янек, который бегал за водой и собирал травки по указке.       Некстати вспомнились строки: «и принесу немного воды, и омою ноги ваши; и отдохните под сим деревом, а я принесу хлеба, и вы подкрепите сердца ваши»… Ох-х, что-то уши припекло. У Анежки с Авраамом и то общего больше, чем у Яна с ангелами. А уж с учетом последних событий…       Анежка только поторопила, разгоняя остатки сомнений:       — Ну что застыл? Давай-давай, мне с двумя руками сподручнее, чем тебе с одной. Не боись, щекотать не буду, — она весело посмеялась и, намочив тряпицу, устроилась на табурете подле Яна. Тот краснел, дергался — щекотно все же было! — и вовсю костерил волка под кожей, что робко подергивал хвостом. Предатель. С девицами в банях столь неловко не было. Анежка же, отмывая его ноги от грязи и запекшейся крови, только качала головой, причитая: — Ты посмотри! Нежные, как у барышни. Тяжко, поди, было по лесу босым шастать?       — Не то слово, — горячо подтвердил Ян. Это были самые искренние слова за все время их короткого знакомства. Хотя, конечно, про барышню она загнула. Это у крестьян принято босыми ногами землю месить, тут грубые пятки только на пользу. Впрочем, вряд ли простой женщине есть с чем сравнивать.       — Ах ты бедный-бедный. — Остатки кашицы пошли на обработку ступней. Закончив, Анежка встала и вытерла руки о фартук. — Ну, вот и все, теперича полегче будет. Хм, что бы теперь с одеждой твоей сделать… А, знаю! Я тебе мужнину дам. — Она шустро сунулась в недра сундука и прогудела уже оттуда. — Правда, мой Штибор, упокой Господь его душу, повыше тебя был, зато тонкий, как жердь. Ему-то эти тряпки все равно без надобности теперь, лежат токмо пылятся, а вот тебе пригодятся.       Вот так, вопрос с одеждой сам собой решился. Даже спрашивать не пришлось. Но главное — ни намека на заднюю мысль. Просто… вот такая она была: добрая, не лишенная капли прогматизма вдовушка. Приятно, чего уж лукавить.       — Спасибо, — выдавил Ян, не представляя, что с незнакомыми доселе чувствами делать. Ведь кто он сейчас? Недотепа-Янек, который коня и деньги семейные посеял. А Анежка с ним, что с внуком родным. Это… выворачивало. Чтобы хоть как-то сбросить неловкое оцепенение, Ян поспешил добавить в рамках приличий: — Соболезную вашей утрате.       Анежка отмахнулась привычным жестом, плюхая на лавку охапку с вещами. Простыми, грубыми, но чистыми. Даже башмаки дала!       — Та! Жизнь такая, милок, ничего не попишешь. Я уж давно свое отплакала. — Она подхватила котелок с кашей и повесила на крюк вместо отвара. Перелила чадящую паром жижу в чарку и оставила на окне. — Ну вот, пущай остывает. За завтраком как раз и выпьешь, боль унять поможет. Пойду кур покормлю. Ты ж пока переоденься. И пригляди, чтоб каша не выкипела. Не боись, я скоротенечко. Позавтракаем да делом займемся.       Дверь хлопнула. Ян остался один. Одновременно в полной тишине и гомоне мира вокруг. Поленья сыто потрескивали; шипели капли, слизываемые пламенем с пузатых стенок котелка; чирикали птицы за окном; ласково подзывала кур Анежка, пока те квохтали и хлопали крыльями; слышались голоса соседок.       Ян поерзал на скамье, пытаясь уложить… все это.       Как порой судьба может повернуться. Удивительно.       — Хм, — он посмотрел на стопку вещей. Развернул кафтан, что лежал сверху, — темно-зеленый, добротный, хоть и со следами штопки. И действительно длинный. Но это же лучше ворованных обносков, так? Подъем со дна всегда начинается с малого! Ян хмыкнул куда довольнее и принялся стягивать грязную рубаху. — Похоже, жизнь начинает налаживаться, а?       Бесспорно, забот у него еще много, однако ж… О них можно подумать и после завтрака!

***

      Дела, о которых говорила Анежка, действительно оказались не такими сложными: поленницу перебрать, в которой и перебирать-то почти нечего, воды натаскать, яйца в курятнике собрать, столб заборный выровнять. Ничего невыполнимого, разве что… Да, унизительно. Вдвойне унизительно, потому что Ян, впервые столкнувшись с настоящими бытовыми хлопотами, постыдно сыпался на элементарном. Чего стоила война за яйца с боевыми курами. Водружая на стол корзинку с добычей и отплевываясь от перьев, Ян грозился сварить на ужин куриный суп. Анежка хохотала, вынимая мелкие перышки из его волос, и просила пощадить бедных курочек, пообещав состряпать чего посытнее. Благо дрова колоть просить не стала, попеняв, что с одной рукой он много не наколет, скорей уж ногу себе перешибет.       Н-да, а изображать простолюдина-то оказалось сложнее, чем вначале думалось.       Потом Анежка подметала избу, а Ян помогал двигать мебель. Она стирала белье — он опустошал запасы кваса, потому как «запыхался, сынок, передохни». Она пряла пряжу, сидя на лавочке подле дома, а он… веселил ее своим кислым лицом, пока брезгливо колупался в скромном огороде. Лишь Анежкины рассказы помогали немного отвлечься от мыслей о своем незавидном положении.       Говорила Анежка преимущественно о семье: о дочери Ленке, что удачно вышла замуж и уехала жить аж под Сазаву, о головастом зяте, что открыл лавку в городе, и о покойном муже. Непритязательные, приземленные, в чем-то даже скучные истории, но говорила Анежка так самозабвенно, что не проникнуться казалось кощунством.       — И вот говорю я дочке: на кой мне переезжать? У меня ж тут все есть. И дом, и хозяйство, и соседи добрые, подсобят всегда. Теперича тебя мне Господь послал. Уж не пропаду. А что мне в городе делать?       Голос Анежки звучал ровно, почти убаюкивающе. Солнце припекало загривок. Ян сидел на корточках у грядки и слушал. Наверное, впервые в жизни — по-настоящему. В той другой далекой жизни, когда дядя таскал племянника за собой разбираться с челобитными крестьян, ему было скучно. Их жалобы скорее утомляли: «пан Птачек, я одолжила соседке сладкое молоко, а она мне вернула кислое!» Или: «пан Птачек, скотина голодает, а купец не хочет давать отсрочку, рассудите!» Тогда он искренне считал, что глупые крестьяне тратят его время на какую-то ерунду, а дядя ни во что не ставит, поручая «разобраться с чернью», вместо «настоящих дел». Сегодня Ян почувствовал себя котенком, едва разлепившим глаза: несущественно это было только для него, для них же — вся жизнь.       Что-то непонятное, не имевшее названия, с натугой ворочалось внутри, как проржавевшие шестерни. Нет, мир не встал с ног на голову, просто Ян впервые увидел другую его сторону.       — Отчего ж ваш муж умер? — решил спросить он, когда Анежка призналась, как тяжко бывало порой без ее сердечного Штибора. Ян не мог объяснить, что его заставило. Просто захотелось проявить участие. Он никогда прежде так не делал, даже с людьми своего круга. В детстве он мог сам рассказать о наболевшем нянечке, но никогда не спрашивал, каково приходится ей. А тут вдруг…       С дальнего двора раздался задорный лай, за ним громкие, по-соседски добродушные приветствия. За общим гомоном Ян различил: «Видала? У Анежки-то…» Захотелось вжать голову в плечи. Не от страха, нет. Скорее от неуютности. Чужое любопытство ощущалось, как занавес на сцене: тяжелый, плотный и за ним что-то мельтешит. И ты не знаешь, что будет, когда его поднимут. Благо, деревенские пока сохраняли дистанцию. Видимо, спокойствие Анежки в его, Яна, присутствии, дарило ему определенную легитимность в их глазах.       Очередной одуванчик полетел к кучке пожухлых собратьев.       Вот только защита Анежки не абсолютна. Рано или поздно явится староста — тот самый мужик с речки, как шепнула Анежка между делом — и тогда уж от расспросов не отвертеться. А староста явится. Сейчас насмотрится, наделает выводов и непременно явится.       — Та! Зверь его подрал, милок. Святой отец приезжал. Говорил, мог бы оклематься, да раны воспалились. Так и загнулся в лихоманке мой горемыка. — Голос Анежки вернул Яна в реальность. Она говорила о нападении, как о чем-то, от чего стоит отмахнуться, как от мясной мухи. Кажется, это вовсе был ее любимый жест на все случаи жизни.       Ян хотел было ответить, но отвлекся на звонкий гомон. Шагах в тридцати от двора пронеслась компания из пяти разновозрастных детишек. Притормозили, поглазели в его сторону, пошептались и понеслись дальше, размахивая пустыми корзинками. Проводив малышню взглядом, Ян кивнул Анежке да вернул внимание грядке. Ведь правда, что тут скажешь? Когда живешь столь близко к лесной чаще, это трагический, но предсказуемый исход. Под Ратае, бывало, так овец, что подле леса паслись, утаскивали. Анежка в своей беде не первая и далеко не последняя. Но почему же тогда так екает? Неужто теперь все, что с лесом связано, будет ему о том дне напоминать, а в каждом нападении — монстры мерещиться?       Он еще раз глянул в сторону, куда детская ватага ускакала. Просто так. Конечно же просто так.       — Зверь, говорите? — Ян дернул очередной сорняк. Тот оставил в пальцах несколько своих листков, но из земли вылезать отказался. Ах ты! Ну нет, какой-то сорняк его не одолеет!       Анежка не глядя поправила веретено:       — Да, появился той зимой, все округу тиранил, окаянный, — она горестно вздохнула. — То скотину утащит в соседней деревне, то здесь шороху наведет. Помнится, собаки чуть ли не каждую ночь заливались.       Те самые собаки, очевидно, что-то не поделив, устроили склоку посреди улицы. К ним присоединились недовольные голоса местного мужичья и детский плачь. Ян, морщась от режущего уши шума, отогнал от лица назойливую мошкару. Чертов сорняк не поддавался. Поясница ныла. Пальцы побаливали. А от вида грязевых полумесяцев под ногтями вовсе хотелось плакать. Как закончит, непременно выклянчит у баб мыло и пойдет отскабливать себя… да хоть в речку!       — Неужели никто изловить не пробовал? — Ян махнул на попытки вытянуть упрямца и, устало завалившись на задницу, посмотрел на Анежку. Воспоминания о звере, судя по виду, беспокоили ее не больше, чем метель прошедшей зимой. Было и было. Хорошо, что прошло.       — Пробовали, милок, пробовали, да без толку. Осторожный зверь был. Силки обходил, на глаза не попадался. Мужики ходили — следы токмо видели. Большие. То ли волка, то ли собаки дикой. — Анежка бесстрастно пожала плечами. — Правда, соседушка моя, Кресслава, утверждать станет, будто то чудище лихое было, но ты ей не верь, больно суеверная она просто.       Неслышно шуршало веретено. Анежка оставалась спокойной. Только Ян оцепенел.       Чудище.       По спине пробежал холодок. Это ведь не может быть случайностью, верно?       — Чудище… — повторил он уже вслух. Голос подвел, срываясь в хрип. Пришлось стиснуть зубы. Он вновь сел на корточки. Неподатливый сорняк внезапно стал злейшим врагом. — И что же, не было больше жертв?       — Хм… Слыхала, в Мрхоедах тоже человек пропал. Батрак. Как бишь его звали… — Анежка глянула в небо, силясь припомнить, но быстро бросила эту затею: — Тело его, правда, так и не сыскали, только кровь да клочки одежи. У него, навроде, семья осталась, жена али дочь… Скверная история, словом. Ты уж прости, мне эти сплетни как-то не по сердцу.       Ян сглотнул. Под ребрами что-то неприятно ворочалось и туго скручивалось в животе. Тело не нашли, только одежду. Дядя Гануш, должно быть, тоже только обрывки Яновой одежды нашел. Если нашел. А между тем: странный зверь, которого никто не видел, пропавший батрак, отсутствие тела, жена и дочь… Уж не Милка ли с Маришкой? Что-то многовато совпадений.       Ян угрюмо поджал губы.       Не совпадения. Нет.       — И где ж этот зверь теперь? — спросил он, дергая очередной пучок, который оказался петрушкой. Черт. Анежка продолжала деловито крутить веретено. Интересно, она правда не заметила или сознательно проигнорировала? Женщина она явно не глупая.       — Ушел, как весна пришла. Али сгинул. Кто знает. Не видели его больше да слава Богу.       Ни капли беспокойства в голосе. Только непоколебимая деревенская невозмутимость. Под ребрами протестующе распирало. Разве ж можно такое игнорировать? Если бы только тварь изловили раньше, если бы остановили, если бы…       — Вот так просто? — вышло взволнованнее, чем хотелось, с налетом обвинения. Анежка удивленно вскинула брови.       — На что ж спрашиваешь, милок?       Ян прикусил язык. После битвы всякий судить горазд, а на место участников себя поставить — тут мужества не всем хватает. Деревенские не виноваты в том, что пытались своими силами справиться. Да и что они могли сделать? Послать к Ганушу? И что? Дядя, в лучшем случае, прислал бы егерей. Или велел найти крепких мужиков на месте. Да и не принято у деревенских на каждый чих к господину на поклон бежать, еще и из такой глуши. Коли б куманы или разбойники — другое дело, а зверь… Зная Гануша, он, получив такую весть, мог и вовсе вспылить: «Из-за псины дикой переполошились! Деревня лесников, а одну поганую зверюгу зарубить не могут?» Как опасность ушла, так местные и выдохнули. Не могли они знать, что это за тварь такая. Не ведали, не гадали даже, что та проклята, что уйдет под Ратае, что сделает с…       С ним.       А вот сам Ян такими расспросами вполне себе навредить мог: ведь если хоть малейшее подозрение возникнет…       — Любопытно, только и всего, — ложь далась на удивление легко. Анежка недоверчиво нахмурилась. Однако не успела злость за собственную несдержанность обрести форму, как:       — Да ты не волнуйся, милок, в наших лесах с тех пор тихо, — ободряюще улыбнулась Анежка. Ян потупил взгляд. Восхитительно. Теперь она считает его трусом, который волков боится. А впрочем, не все ли равно? Ян уйдет и добрая вдовушка вскоре забудет о нем, как забыла о звере, что «сгинул по весне».       А ему, между тем, есть над чем подумать. Как раз пока прополкой… а. Ой. Ян с удивлением похлопал глазами.       — Кажется, все.       Вот это да. А он-то думал: не видать ему конца этой пытки.       — Славно, я тоже закончила. Давай-ка глянем, что там у тебя, — Анежка отложила пряжу. — Ох, ты! Расстарался, молодец. Мне с моей спиной тяжко пришлось бы.       Щеки потеплели. И не понять от чего больше: ни то от смущения, ни то от стыда — гордость, несмотря на доводы разума, униматься не желала. Ян неловко отвернулся и почти упустил момент, когда Анежка направилась в дом. Пришлось догонять.       — Ладушки, схожу-ка к соседке, пряжу на голяшки обменяю, студень приготовлю. Тебе сейчас в самый раз будет. Еще моя прабабка говаривала: кости вареные — костям живым подмога. — Анежка подхватила у порога корзинку, в которую уложила готовую пряжу. Ян же недоуменно сложил брови домиком. Вот так просто. Для парня, которого знает от силы день. Сначала мужнину одежду, теперь студень. Чтобы рука быстрее заживала. Потому что в ее картине мира — это правильно. Ян неловко потер грудь, пытаясь согнать застрявший в ней комок.       — А ты сходи-ка пока за хворостом. Дровишки колоть тебе не с руки, а топить чем-то надо. Только далеко не ходи, к вечеру дождь польет, — Анежка накинула на голову платок с плеч. Ян озадаченно глянул на безоблачную лазурь.       — Дождь? Так ясно же, — с сомнением заметил он. Анежка усмехнулась, как усмехаются все взрослые, услышав наивные слова ребенка:       — А ты глянь, мошкара как вьется, — Она вернула Яну лукавый всезнающий взгляд. Понятнее не стало. — Ну, а теперь давай, ступай. Веревку для хвороста в доме возьми, на стене висит.       Очередная указка. Ян не сдержал вздоха. Это напомнило ему годы отрочества, когда учителя за локоть волокли его в библиотеку изучать геральдику. Только теперь вместо ветхих фолиантов — сбор хвороста, а взамен почтительного панич — милок. Ян почти смирился. Почти сросся с Янеком. Не пан, что повелевает, а юнец, что выполняет. Но как же тяжело! Каждый раз — как ножом по сердцу: снова и снова — ты больше не господин. Его отец в этом возрасте в походах командовал! А он… Вместо доблести на поле рати — битва с сорняками и боевыми курами. Да батюшка, должно быть, замучался в гробу ворочаться! Впрочем, из уст Анежки эти просьбы хотя бы не звучали так уничижительно. Скорее как: «ты молодой, сильный, тебе по плечу». Слабое, конечно, утешение, но хоть какое.       Отряхивая руки, Ян поплелся в дом. Из грязи в князи, только наоборот и буквально. С вершин сословной лестницы прямиком в чужой огород. Нет, в каком-то смысле ему повезло. Попадись ему кто поспесивее, все могло бы кончиться катастрофой. А так всего-навсего потрепанная гордость да руки в земле. Никто не умер, с этим даже можно жить. Не очень счастливо, правда, так что в его же интересах поскорее вернуть все как было. А для этого перво-наперво нужно научиться сдержанности, не покусав никого в процессе.       Особенно старосту.       Забрав веревку, Ян в очередной раз глянул за околицу. Староста болтал с мужичьем и как раз кивнул подбородком в сторону Анежкиного дома. Ян цыкнул, успев поймать чужие настороженные взоры. Понятное дело, старику по статусу положено все странное и из привычного уклада выбивающееся примечать, но Яну он все равно не нравился. Больно взгляд у него был колючий. Точно ждал, старый хрыч, когда чужак оступится. Попробовал бы он так на пана Птачека поглядеть! Да его бы высекли!       Ян одернул себя: «Забудь уже о «пане Птачеке». Нет его, все, сгинул. Теперь ты Янек». И вскоре Янеку предстояла трудная беседа с местным головой. Имело смысл как следует обдумать свою легенду. Чтобы не посыпаться, как бездарный мальчишка, когда наводящие вопросы задавать начнут.       Хорошо, что в лесу у него будет достаточно времени для этого.