Оборотень в Богемии

      Нашел. Нашел. Он его нашел. Молодая кровь. Сильная… Сильнее того, другого. В этот раз не ошибся. Не мог! Такой беспечный тогда, у ручья, такой собранный сейчас. Томаш повел носом. Он чуял зверя под кожей мальчишки. Хорошо. Хорошо... Осталось немного. Новый волк пробудится, Старый — уйдет. Тогда он будет свободен. Свободен!       Томаш долго кружил, как кружит любой зверь. Почти отчаялся — мальчишка в каменной конуре, не выцарапать, не достать! И эти, завернутые в сталь — мешали! Кружили, бряцали железом, не пускали! Но волчок вышел. Сам вышел!       Теперь немного. Еще немного.       Томаш изучал, поджидал. И позволил себе улыбку. Сладкую, как мед, терпкую, как свежая кровь. Как давно он не пробовал первое? Как свежо на губах второе…       — Ых-ы…       А мальчишка не промах. Заметил. Подобрался, ощетинился. Да, да... Вот так, уже скоро. Томаш последовал за ветром. Не выдать себя слишком рано, молодой крови нужно время, нужна выдержка, как доброму вину. Иначе ничего не получится. Ничего! А он должен вернуться, его, Томаша, ждут. Он не мог вспомнить имен, но помнил запах: теплое молоко в крынке, сушеные травы в ступке, пламя, что лизало копченый котелок... Их почти затмил запах меди. Почти стер, затопил! Красный! На холщовом мешочке с травами в ее руке, на молочном маленьком фартучке, в котелке! Но Томаш вернет их, вернется к ним... Скоро.       Томаш принюхался. Да... Волчья кровь вызрела. Огонь замолчал. Пора.       Он вышел из-под сени кустарника. Так, чтобы мальчишка увидел.       — Ты заберешь его... Заберешь... — Томаш улыбался почти ласково. Осторожный волчок, не спугнуть бы, нельзя. Молодой совсем.       — О чем ты, черт побери? — Звонко. Слишком. Мальчишка щебечет, что вздорная птаха. Знакомо. Забыто. Слова — пустой звук.       Нет. Не то. Не так!       — Забери.       Томаш смотрит в упор, на спящего волка. Проснись, проснись же!       Не слышит.       Страх пахнет уксусом. Мальчишка пятится — пугливая птаха! Томаш скалится. Нет. Нет, нельзя, не отпустит! Он рвется вперед. Схватить! Выдернуть волка! Чтобы забрал! Прогнал Старого! Мальчишка — мешает.       Прижать к земле. Маленький, тонкий, как тростинка. Елозит под ним, как лягушонок. Режет ухо тявканьем! Томаш хватает за горло. Все не то, неправильно. Может, все таки ошибся? Мальчишка белеет, волк не встает. Томаш утробно рычит. Нет! Опять, опять искать! Новую кровь! Время впустую!       Вдруг! Тонкая ладонь, как птичья лапка, впивается в руку. Сжимает, давит. Томаш чует кровь. Свою — под заострившимися пальцами. Он принюхивается. Да... Волк просыпается. Заберет. Заберет! Не зря, все не зря!       Томаш смотрит восторженно, благоговейно. Как руки птахи наливаются силой, как нутро заполняет, распирая бледное тело, волчья кровь! Как заостряются зубы, как зеркалит серебристый блеск на дне глаз. Как острые когти вспарывают шкуру Старого волка. Как горит, как бурлит молодая кровь.       Томаш ловит ласковые когти. Передает наследие.       — Свободен... Наконец... Свободен…       Старый волк ложится.       Милка, Маришка... Вспомнил. Он идет к ним.       Только… вздремнет.

***

      Ян инстинктивно отпрянул — совсем всем чуть-чуть, всего на полшага — и во все глаза уставился на непрошенного гостя. Не монстр — мужик. Хотя, как посмотреть. Здоровый, заросший, в замызганных обносках, лопнувших по швам, но каким-то чудом все еще держащихся на теле. Рубаха на несколько размеров больше, вся в непонятных бурых пятнах — явно с чужого плеча. От незнакомца тянуло дорожной грязью, застарелым потом и чем-то еще. Не просто нечистотами. Чем-то… нездоровым, густым. Таким, что волк внутри настороженно дыбил загривок. Знакомым.       Ян закусил губу: этот блеск — не человеческий. Неужто и он… Только этого ему не хватало.       Тишина дрожала. Зверье молчало.       Ян вздрогнул, когда слух резанул голос: хрипящий, низкий.       — Ты заберешь его. Заберешь, — слова сопровождались свистящими вдохами, как если бы собеседник говорил через усилие. Ян недоуменно свел брови, на секунду забывая о «поводке». Тот — точно впрямь осязаемый — мазнул по ладони, выскальзывая. Ян спешно «подхватил» его.       Что? Что за вздор? Вся сложившаяся ситуация без того выходила за рамки. Один, без одежды, оружия, а теперь и наедине с безумцем! Ян едва совладал с собой после Первой ночи, даже отправиться толком не успел и вот — новая напасть! А помощь? В этой глуши даже помощи просить не у кого! Как быть? Воззвать к разуму? Там вообще остался разум? Тогда — прогнать? А может, требовать объясниться? Но не сделает ли он хуже?       Ты уже в жопе, хуже не будет.       И то верно.       — О чем ты, черт побери? — Ян не спрашивал — приказывал. Ему порядком надоели вопросы — сыт ими по горло. Он нуждался в ответах и твердо вознамерился их получить. Ну, или попытаться. Этот человек — если его еще можно назвать человеком, — не просто так сюда приперся. Он не разбойник и не случайно наткнувшийся на скромный панский лагерь батрак. Он пришел — подкрался — как охотник.       Прямо как тот, Первый.       Не без труда Ян расправил напряженные плечи. Ему нужна хотя бы видимость контроля, иначе... Даже думать не хотелось. Все равно что с хищником лицом к лицу встать. Только слабину покажешь — все, конец. Страх и паника робко свернулись под ребрами, вынуждено отступив под доводом разума. Его волк внимал, прижав уши и воинственно подняв хвост. Незнакомец же только пыхтел, широко раздувая ноздри. Как бык или конь после бега. Ничего не говорил, лишь смотрел, не мигая, в самую душу. Ян попытался снова:       — Зачем ты пришел? Что тебе нужно?       Ничего. Только мелькнуло что-то в серебрящихся в слабом сумеречном свете глазах. Что-то нетерпеливое. Злое. И… Ян как будто уже видел что-то похожее. Точно видел. Только… когда? Он невольно поднял руку к груди. Пальцы, повинуясь бессознательному, тронули выпуклый шрам на ключице. Странное чувство. Словно пазл складывался, но ускользала последняя деталь.       Из-под рукава рубахи незнакомца тоже выглядывали рубцы. Клинообразные, вытянутые, так похожие на его собственный.       Дежавю.       — Забери, — потребовал незнакомец, проследив за жестом, и тяжело шагнул к Яну. Тот отступил. Паника больше не копошилась — она трясла клетку ребер, крича: не стой, беги, беги! Как тогда, у ручья... Судорожно сжатый поводок натянулся — и тоже в сторону леса. Что же ты стоишь? Прочь, подальше отсюда, быстрее!       У Яна перехватило дыхание. Это что же… его волк боялся?       — ЗАБЕРИ ЕГО, — прогремел незнакомец.       Ян дернулся, тело потряхивало. Его контроль — без того слабый и призрачный — сыпался. Он не хозяин положения, даже не мнимый. Они не договорятся, нет. Не с чем договариваться. Деталька пазла, волк внутри… Волк. Взгляд зацепился за тонкий белесый шрам над глазом незнакомца.       Последняя деталь…       «Вот же курвина мать…»       …встала на место.       Кровь заструилась по жилам, повинуясь гулким толчкам. Ноги чувствовались как никогда послушными и горячими. Ян метнул затравленный взгляд за плечо. Не было никакого «второго». Только этот хищник в человеческой шкуре. Быстрый и неумолимый в своем нарастающем безумии.       Первый.       Лес звенел. Тишина оглушала.       Бежать. Сейчас, пока у него преимущество… ну же! Ян рванул всем корпусом, чувствуя, как почва рыхлится под стопами. Страх, больше не сдерживаемый, вцепился в затылок, подталкивая вперед. Быстрее, в чащу! Пока этот не закончил начатое!       — Твою...!       Жаркое пыхтение у загривка. Грубый рывок за плечо, почти вышибающий дух. Ян даже не понял, как и когда оказался на земле. Только почувствовал, как воздух выбило из легких, как чужое острое колено врезалось в живот и как чужие руки — горячие, что раскаленная заготовка, и такие же жесткие — тисками сжали кисти.       — Пусти! Пусти, говорю! Грязное животное, ты хоть понимаешь, кто...!       Ян поперхнулся собственным воплем. Какая разница, кто он — этому чудовищу над ним плевать. Оно только и делало, что бормотало: «забирай, забирай, забирай», обдавая метавшегося под ним Яна зловонным, как у больной собаки, дыханием. Запах немытого тела стал нестерпимым. Ян дернул головой в попытке увернуться — тщетно.       — Давай же, выпусти его! — Слова с трудом угадывались за рычанием исказившегося рта. Пенистая слюна собралась в уголках темнеющих губ.       Ян забился с новой силой, забыв и о кольце когтистых рук на запястьях, и о колене, что выдавливало кишки наружу. Закричал в бессилии — никак! Глянул снова, щурясь от боли. Водянистая пелена размывала обзор, но Ян все равно разглядел. Грубое лицо, что обрастало темной шерстью и вытягивалось в жуткую клыкастую морду, ту самую, что преследовала его в кошмарах. Плечи, что раздались вширь, заполнив мешковатую рубаху мясистой плотью. Клочки меха, что показались между растянувшихся швов. Он нависал над ним и...       Ян задышал глубоко и часто, хрипя от натуги. Он беспомощен, опять. Эта тварь убьет его. Его, Яна, жизнь, его короткая, бестолковая жизнь закончится. Сейчас. Здесь.       Нечестно.       — Ошибся? Не-ет, не-ет.       Кошмар повторялся. Широкая лапища вцепилась в шею. Не душила — вдавливала в землю, отчего в затылке затрещало от напряжения. Ян непроизвольно схватился за покрытую густой черной щетиной лапу в попытке оттолкнуть. Сил катастрофически не хватало. Воздуха тоже. «Господи, нет, пожалуйста, я не хочу, только не так!»       Почему? Почему Он просто не мог оставить его в покое? Неужели уподобить его себе было недостаточно?       Легкие горели. Вдохи становились короче.       — Впстуу, впстуу... — рокотало существо, теряя последнее сходство с человеком. Ян всхлипнул. Он не может, не может вот так. Не может же... У него только начало получаться.       Сердце в груди гулко, с надрывом бахнуло. Тяжело. Мощно. И еще. И еще. По позвоночнику прокатилась горячая волна. Ян захрипел и:       — Нет. — Голос рокотал. Руки налились жидким огнем. Пальцы с новой силой врезались в терзающую шею лапищу, преодолевая вязкое сопротивление плоти. До крови, до влажного чавканья мяса под отрастающими когтями. Ян толкнул лапу вверх. Давил и давил, пока та медленно, с усилием поддавалась. Чудище над ним замерло, точно не верило, хватка на втором запястье ослабла. Ян оскалился. Челюсти зудели, язык знакомо распух, заполняя узкий, пока еще человеческий рот.       Нет. Он не умрет здесь. У него теперь есть силы, он может дать отпор! А эта тварь... Она ответит. Ответит за все. За всю ту боль, тот ужас, унижение, которые Яну пришлось пережить! За его поруганное тело! За его разрушенную жизнь!       Он с рыком потянулся корпусом вперед и с размаху полоснул по открывшейся грудине противника. Тот взревел. Отшатнулся. Ян вскочил. Ударил снова. Ниже, в живот. Кровь брызнула на листву. Мир вновь становился ярче. Запахи — острее, звуки — четче. Пробившаяся шерсть щекотала кожу, шевелясь на загривке. Лапы, на которые еще вчера он не мог встать, уверенно упирались в землю под ним. Все случилось быстрее и... легче? Тело парило на прохладном ветру, но теперь оно не казалось чужим. Теперь оно, точно живой подвижный доспех, служило ему. Послушное, отзывчивое.       Его противник, пошатнувшись, с мутным безумием в глазах уставился на Яна. Ждать тот не стал. И бросился первым.

***

      Жизнь в лесу возвращалась, стряхивая первобытное оцепенение. Опасливо перекликались ночные птахи, стрекотали цикады, пищали комары. Ветер шевелил ветки и мех на плечах, словно ворсинки воротника. Запахи щекотали нос: роса, хвоя, кровь... рвота. Хорошо ж его прополоскало. Ян плотнее подтянул колени к груди. Его снова затягивало «в тюрьму». И пусть у этой тюрьмы были широкие окна — какая радость от яркости красок за ними? Собственная кожа стала похожа на кафтан с чужого плеча. Еще и с наглухо прошитыми застежками: даже если очень захочешь — не снять.       Ян протяжно вздохнул. Вышло по-собачьи. Так же вздыхала Коврижка, если не получала хозяйского внимания. За вздохом последовала собачья же — лающая — усмешка. Удивительно. Сейчас бы Ян отдал все богатства мира, только бы почесать ее за ухом. Как раньше... А потом взнуздать Аэтона и втроем поехать к охотничьему домику, чтобы провести там пару беззаботных деньков. Без дядиных нотаций и…       «Интересно, как он там? Рвет и мечет, наверное…»       В кустах поодаль заворчало. Ян повернул голову. Лиса. Припала к земле, перетаптываясь, и увлеченно водила носом. Попировать пришла, не иначе. Еще бы! Пахло битвой двух хищников, значит, что-то да осталось. Кровью несло на пару верст вокруг. Ну, и его, Яна, блевотней до кучи.       К горлу подкатил еще один ком. Ян, стараясь вдыхать чаще, вновь уперся взглядом в собственные колени и по-щенячьи поджатые лапы: страшные, аж жуть берет. И неуклюжие. Сидя тут, под гнездом горлицы, не верилось даже, как эти же лапищи яростно месили почву всего в дюжине шагов отсюда. Там, где... Ян потряс головой. Там, где лежал поверженный противник, наспех накрытый лапником — жалкая, но искренняя попытка отдать последнюю дань тому, кем был когда-то этот... человек. Закапывать Ян не решился. Лопаты у него нет, а рыть землю руками, как собака — бр-р! Словно кость на будущее закопать. Это не сочувствие, просто... Такого отношения даже враг не заслуживал. Да и враг из того безумца, если и выходил, то с большой натяжкой.       Лиса рискнула подобраться чуть ближе. Ян даже в безветрии чувствовал ее резкий запашок с легким флером мочевины. Беспечная... Повезло ей, в ее маленькой головке все гораздо проще. Поешь, поспи, найди лиса попригожей. А вот они, люди, мучаются.       Когда горячка боя схлынула, а черно-бурый волк безвольным тюком завалился на землю, Ян... не почувствовал вкуса победы. Только глухое отупение, подпитываемое тошнотворным привкусом крови во рту и кислым — желчи. Он дрался не как бравый воин. Даже не как солдат, а как... животное. Рвал и кусал, точно бешеный пес. Омерзительно... В ушах все еще звенело от щелканья челюстей и громогласного рыка — взаимного. Предплечья саднило — им сильнее всего досталось, а загривок все еще немел от сокрушительного удара о ствол дерева. Ян коротко глянул на бедную осинку — треснула пополам.       Воистину чудовищная сила.       Лиса вконец осмелела и потрусила к нему, замерев на расстоянии пары шагов. Нескладная такая, мелкая. Ну, ей Богу, дурная.       «Прости, у меня для тебя ничего нет», мысленно адресовал ей Ян, в надежде, что животинка почувствует хотя бы намерение, если уж сказать вслух он пока не может. Пошевелил носом. Просто так, в приступе вялого любопытства. К телу надо было привыкать. Ведь кто знает, когда к нему человеческое обличье вернется. В прошлый раз он «пришел в себя» утром, после сна. В этот раз все, наверное, должно быть так же. Ну, хотелось бы, конечно.       Еще один вздох:       «Угу. Уснуть бы еще... после такого-то».       Ян смежил веки. Ему хотелось забыться. Хотелось вычеркнуть все последние события из памяти и своей жизни заодно. Но вместо этого его неумолимо затягивало в новый, жестокий, совершенно чуждый ему мир. Мир, где кошмары оживают, облачаясь в плоть и кровь. И, кажется, дороги назад уже не будет. Хоть Ян и запретил себе плакать, слезы все равно полились по щекам, теряясь где-то в пушистых бакенбардах. Он устал. Смертельно устал. А еще хотел есть, пить и чтобы непременно кто-то все это принес. Чтобы позаботился... Но кто ж к нему придет? Разве что еще один безумец, облаченный в волчью шкуру. Ян поднял измененную ладонь, с грустью разглядывая неприглядно слипшуюся светлую шерсть на тыльной стороне.       Интересно, сколько их таких еще? Неприкаянных?       Бесстрашная лиса уже шуровала носом возле его бедра. Ян дернул хвостом — впервые осознанно, — и лиса, точно кошка, отлетела на добрый пяток шагов. Вот чего ей неймется? Хотя... Ян осторожно вытянул руку — руку-руку, хотя бы сейчас, наедине с собой он не хочет называть себя чудовищем, — и поманил лису нелепыми когтистыми пальцами, впрочем, не особо надеясь на успех. Та замерла, испытующе сверкая глазами. Ян не торопил. Времени у него еще много. В отличии от того, другого, что сейчас лежал под лапником и чье время уже вышло.       Лиса стояла, шевеля мокрым носом-кнопкой, и только спустя минуты стала несмело подползать сжатой пружинкой.       Когда Он упал и к Нему на смертном одре вернулся человеческий облик, Он говорил о семье. Выталкивал из разодранной глотки булькающие слова: Милка, Маришка... Должно быть, жена и дочь. Судя по всему, он их даже любил. Скучал. Повторял про освобождение и что идет к ним. Что передал некую кровь и теперь… Ян дернул губой, на мгновение обнажая зубы. Передал он. Молодец, что тут сказать. Чертов безумец! Если Ян верно истолковал его бессвязные речи, то Он искал... исцеления? «Забери» и «волчье наследие». Это он о проклятии? Выходит, его можно передать? И освободится самому?       Это объясняло ту абсурдную сцену у ручья и внезапное отступление монстра. А вот теория освобождения… трещала по швам.       «Что-то не похоже, что этот сумасшедший освободился. Разве что считать освобождением смерть», — фыркнул про себя Ян. Но даже если так, выходит... Выходит его, Яна, жизнь превратили в разменную монету? Просто взяли и растоптали его будущее? Надежды? Мечты? А его земли? Он, конечно, любил покутить, но он не безответственен! Он наследник, он должен править, должен заботиться о своих людях! Кто, если не он? Он господин по праву рождения! Да это... это же... верх эгоизма!       Ян возмущенно фыркнул. Лиса, что почти отважилась понюхать его пальцы, вновь подпрыгнула на всех четырех лапах.       «Прости», — Ян еще раз поманил плутовку, даже уши прижал в качестве жеста примирения. Лиса, постояв с минуту, опять потрусила к руке. Ян наблюдал за ней с возрастающим детским восторгом. Маленькая совсем, нескладная, бесстрашная до нелепости... должно быть, щенок еще. Вдруг он застыл. Они ведь похожи. Он тоже — одинокий и неопытный. И жаждет прибиться хоть куда-нибудь.       «Эх, маленькая. Никому-то мы, горемычные, не нужны», — Ян осторожно почесал ссутулившуюся лису под подбородком. Та постояла, зыркая глазами-плошками, а затем, точно решив для себя что-то, плюхнулась спиной на землю, подставляя пушистое пузо. В груди разлилось тепло. Приятный контраст с яростным жаром и леденящим ужасом. Ян улыбнулся бы, если мог. Вместо этого он чухал лисицу, что доверчиво крутилась возле него, словно он ее большой сородич, и умилялся ее азорному хихиканью. А если закрыть глаза, можно вовсе представить, что он уселся под ивой у псарни и наглаживал маленькую Коврижку. И вот-вот подойдет старый псарь да посетует, что молодой барин чистые портки в пыли пачкает.       Ян влажно втянул носом воздух. Прошло каких-то неполных два дня, а кажется — вся жизнь.       Он поднял мокрые веки и... не сразу понял, что увидел. Он перестал ублажать лисицу и в недоумении поднес ладони к глазам. Странно, они, вроде... уменьшаются? Ян моргнул. Поерзал, чуть вытягивая ноги. И правда... шкура, она... Она словно таяла! Шерсть редела, становясь тоньше и все больше походя на те прозрачные волоски, что покрывают человеческие тела. Кожа светлела, разглаживалась и, и! Ян, боясь поверить, потянулся к лицу. Все еще искаженное, но его... Господи. Господи…       Тело отзывалось странным звоном. Почти гудением, как стенки колокола после удара. Значит сон — вовсе не обязателен? Достаточно просто... успокоиться? Яна охватил тихий, робкий восторг. Кажется, он начинает понимать. От осознания слезы полились пуще прежнего. Ян улыбался сквозь них, хлюпая носом и слизывая соленые дорожки под губой. Его потряхивало. Не от холода, а как если бы он долго-долго тащил тяжелую ношу и, наконец, скинул ее.       Да, его жизнь уже никогда не станет прежней, но, по крайней мере, у него есть от чего отталкиваться. Он не позволит себе стать монстром, не позволит уподобится тому изломанному созданию, что снискало освобождение в его руках. Он научится с этим жить. И ни за что — НИ ЗА ЧТО! — не поступит так же, как поступили с ним. Он выше этого. Каким он будет господином, если позволит себе подобное малодушие? И потом, разве войдет он в царствие Божие, если другого на муки обречет? А так, может... Может, Господь примет его? Как мученика?       Ян поднялся на — свои, человеческие! — ноги. В жилы словно влили новые силы. Казалось, он горы может свернуть.       — Надо...! — воскликнул Ян торжественно, но его перебил предательски заурчавший живот, снижая планку помпезности. Ян кашлянул. Глянул на заинтересованно склонившую голову плутовку. — Мхм, н-да, ты права. Первым делом надо пожрать!       С дерева обреченно пискнула горлица.

***

      Вдали слышался истошный собачий лай, истеричное кудахтанье и громкие причитания. В основном женские. Яркий контраст с размеренной трелью сверчков, журчанием воды и шелестом камыша здесь, в вязких сумерках у реки.       — Чертовы селяне, это же надо так из-за пары тряпок переполошиться! — сплюнул Ян, останавливаясь после продолжительного бега и хватаясь за бок. Сердце стучало, как бешенное, грудь ходила ходуном. Он бросил опасливый взгляд в сторону огней факелов на другой стороне реки — ползут в другую сторону, славно, — и обессилено сполз на землю. Сердце потихоньку выравнивало ритм, прерывистые вдохи уже не так драли горло, а колючий узел в боку рассасывался.       Ух, ноги-то как замерзли — страсть! Хорошо, что река мелкая была. Хоть удалось вверх по течению уйти, не оставляя следов, а плотные заросли камыша надежно укрыли его от чужих глаз. Ян сглотнул, переводя дыхание. Подумать только, он, Ян Птачек, наследник этих земель — и этой деревни в том числе! — был вынужден удирать от кучки разъяренных крестьян и прятаться по кустам в одних драных портках как, как...! Как незнамо кто! А все потому что имел неосторожность попасться на краже белья с веревки, н-да.       Ян поднял все еще трясущиеся руки. Еще не лапы, но изменения очевидны. Ладони огрубели, выступили когти, волосы стали толще и гуще, как у мужика в летах. Еще не шерсть, но близко. Зажмурившись, Ян прижал руки к животу: ни то пряча их, ни то обнимая себя. Когда там, крадясь по чужому двору, он услышал женский визг и постыдно-обличающее «вор!», то едва не встал на четвереньки... В последний момент удержался, однако ж волчья личина все равно наружу выглянула. Хорошо хоть не целиком, уж такое скрыть не получилось бы, как ни старайся.       Успокоиться. Чтобы вернуть все как было, нужно успокоиться, это он уже выяснил. Вот только на деле взять себя в руки оказалось намного сложнее. Недостаточно было просто мысленно приказать — «все, мы в безопасности»! Тело дрожало, еще помня мандраж погони, и уходить эта дрожь совершенно не спешила. Ян раздраженно царапнул себя когтями по боку, сковыривая едва подсохшую болячку. Чертово проклятие! Неужели оно так и будет отравлять его существование? Выходит, даже понимая основные принципы, Ян... бессилен? Он зажмурился.       «Уходи. Ну же, уходи. Я просто хочу увидеть свои руки, я что, так много прошу?» Не работало. Сердце ускорило бег, теперь уже от тупого раздражения. Зазудели десна. Ян судорожно втянул воздух, одергивая себя. Не пойдет, так он только накручивал себя еще больше. Надо по-другому, надо…       «Точно, лисичка!» Ян мысленно потянулся за тем призрачным ощущением, что сопровождало необычную встречу.       Влажный ветерок взъерошил волосы на макушке. Нежно шелестел камыш.       Ян открыл глаза и снова глянул на руки. Человеческие. Слава Богу. Он выдохнул, выпрямил спину и осмотрелся уже спокойнее. Вроде пронесло. Собачий лай в деревне стих, огоньки факелов потянулись обратно к домам. Чудно. Теперь самое время переодеться. Ян потянулся к скромной, совершенно не стоящей поднятого шума, добыче: грубой рубахе и брэ. Естественно, не по размеру, но он не в том положении, чтобы привередничать. Уж всяко лучше того, что было на нем сейчас. Сморщив нос, Ян брезгливо глянул на портки — те самые, что были на том мужике из леса. Он долго сомневался, стоило ли вообще их брать. Отвращение, неловкость, стыд. Они ворочались под ребрами, выталкивая друг друга, точно не разобравшись, кому взять первенство. Ян... убил человека. Да, проклятого, да, ради самозащиты, но убил. А потом, точно какой-то мародер, стащил у мертвеца последнее! Мужик потерял разум, человечность, а затем и достоинство после смерти — ну не абсурд ли?! Да и видок у штанов, откровенно говоря, был такой себе. Даже смотреть на них было противно, не то что надевать. Прохудившиеся, вонючие, в пятнах грязи, крови и, прости Господи, постыдных выделений! Ян, все же отважившись, долго отстирывал это недоразумение в ручье, натирая песком и мочалкой из нарванных трав. Он! Шляхтич! А уж как он разошедшиеся швы чинил — вообще хохма. Его исколотые пальцы не дадут соврать. Единственный — и он же крайне сомнительный — плюс состоял в том, что Ян теперь знал, как стирать белье в походных условиях, и как из шипа боярышника сделать иглу. Нитки он набрал из чужой рубахи. От нее же оторвал пару длинных лоскутов, чтобы сделать завязки — как ни крути, портки взрослого мужика были ему великоваты. Еще пару лоскутов — вокруг ступней на манер бандажа, чтобы хоть как-то защитить. Рубаху — ну, вернее остатки — Ян забирать не стал: и так видел, что целиком через ворот пролезет. Да и от рубахи там, если честно, одно название — сплошь драная окровавленная тряпка.       И вот, после всех злоключений, когда Ян, наконец, отважился выйти из леса, не рискуя прослыть срамником, за ним погнались с вилами! Нет, отчасти Ян сам виноват, он чужие вещи без спросу взял, но ведь то от нужды! Не со злым умыслом! Были бы гроши, он бы заплатил, но грошей-то нет! От этого становилось вдвойне горше. Он, привыкший, что в кармане всегда есть деньги, что может заплатить и получить что угодно, теперь ходил босяком, хоронился по канавам и постыдно воровал. Словно нищий или разбойник.       Ян шмыгнул носом. Вышло почти обижено.       Что, собственно, мешало ему просто выйти к людям и попросить помощи как шляхтич, чтобы не таиться, аки стащивший колбасу приблудный пес? Ему бы поверили, он от Ратае недалеко ушел, в прилегающих деревнях его лицо вполне узнаваемо. Но разве ж он мог? Он сбежал из собственного дома, как припадочный! Обрядился в лохмотья! Еще исцарапан так, будто с бешенной куницей повздорил! Явиться к людям в таком виде — само по себе позор! А местные власти? Они бы тут же сообщили дяде, что воспитанник приполз в соседнюю деревню почти нагишом! Дядя бы прибыл с эскортом, вернул Яна в замок и... А что дальше-то? Ян в красках представил, как обрастает шерстью в присутствии уважаемых гостей и прислуги. Даже если он их не задерет, это... это была бы катастрофа. И прямой путь на костер. Не то чтобы вариант с воровством был шибко лучше. Риск быть узнанным оставался, и тогда щекотливое «пан Ян после припадка к людям вышел», превратилось бы в «Ян Птачек ворует портки у крестьян в ночи»! Это не просто позор, это крах! И снова дядя, разбирательства, неизбежное раскрытие правды и... костер. Как не поверни, а финал один.       Ян помотал головой, гоня навязчивые мысли. Нет, ему точно нельзя домой. Пусть он и понял, что «приступы» вызывают, в первую очередь, гнев и страх, контролировать все вокруг он не сможет. Люди, случайные события, вроде погони, как сейчас. Любой невинный спор на пиру или сеймике мог превратиться в побоище! Ему бы пришлось запереться в комнате, чтобы избежать провокаций, и никогда-никогда не выходить, как монаху, принявшему аскезу. И даже это не давало гарантий!       Да и что это за жизнь такая? Взаперти? Без общества, охоты, музыки, девушек? Без добрых шуток и глупых бахвальств? Без ветра в лицо, когда мчишь во весь опор на верном скакуне? Без всего, что делает жизнь прекрасной? Право, лучше смерть!       Вариант полудикой жизни в волчьем обличьи Ян тоже отметал. Нет, он не зверь. Сила, ловкость — это хорошо, да и в звериной шубе теплее, но голод? Такой, что сырое мясо переставало казаться омерзительным? Эта сгорбленная осанка, оттого что ходить приходилось фактически на цыпочках? Шерсть, в которую зарываются и ползают, ползают жучки?! А этот собачий причиндал? Как нужду с ним справлять? Лапу поднимать?! НИ. ЗА. ЧТО. Может, тот другой потому и сбрендил! Ян не собирался повторять чужие ошибки!       — Пора.       Время двигаться дальше. Нужно было убраться отсюда до утра, а не то деревенские, обнаружив его в краденных вещах, уже не отстанут. Да и разжиться каким-никаким имуществом стоило. Чтобы его жизнь из выживания на грани превратилась хотя бы в более менее приемлемое существование. Одними ягодами, орехами и грибами сыт не будешь, да и лето не вечно. Нужен походный инструмент, одежда попрочней, оружие, гроши в конце концов. Ян не собирался до скончания дней по лесу скакать. С людьми, нет-нет, а встретиться придется. Даже будучи отшельником уйти от общества насовсем не получится. Да и... честно признаться, не хотел Ян этого. Научиться справляться с собой — да. А как этой цели достигнет, то может... Ян, завязывая добытые брэ, на секунду замешкался. Может, он и домой вернуться сможет? Без риска покалечить кого-нибудь или сгореть на костре? Это уже походило на план.       Ян поднял голову. Где-то там, за лесной грядой, из которой он вышел, резали небеса башни Верхнего замка и Пиркштайна. А выше... С губ сорвалась грустная усмешка. Когда он был совсем мальцом, один старый рыцарь показал, как определять направление по звездам. На самом деле рыцарь был пьян и приехал к дяде по каким-то делам, а сам Ян был свято уверен, что новое знание от хмельного мужа ему не пригодится — есть же слуги! И карты! Ну, что ж, жизнь любит каламбуры.       — Хм... Вот север. Если пойду прямо, не сворачивая, то выйду к большой реке, а там вдоль русла до Мрхоедов доберусь, а уж от них до Тальмберга рукой подать! Пешим за пару недель управлюсь.       Тальмберг — владения пана Дивиша. Хороший сосед. Спокойный, рассудительный. Но главное, в его владениях риск быть опознанным минимален. Ян убьет двух зайцев. Сможет остаться в относительной близости от дома и при этом скрыться из поля зрения дядюшки. Тальмберг знаменит своими лесными хозяйствами, затеряться там проще простого. Уединение и относительная близость цивилизации — то, что нужно!       Затолкав уже ненужные мертвецкие портки под большой камень у берега — чтобы никто точно не обнаружил следов! — Ян шагнул к лесу. Навстречу новой, пугающей, полной тайн и испытаний жизни.