Оборотень в Богемии

      Над ухом жужжали. Очень противно и очень настойчиво. Ян неопределенно махнул рукой, гоня назойливую мошку, но та, замолкнув всего на пару секунд, зажужжала снова.       — Курва, как она вообще залетела, я же всегда велю закрыть став... — и тут пришло осознание. Внезапное и леденящее, как ушат колодезной воды в постель.       Он не дома.       Ощущения нахлынули разом. Слишком холодно, слишком сыро, твердо, ярко, больно... Ян подскочил и тут же схватился за виски. Сощурился, пережидая, когда стихнет звон в ушах. Он сидел на земле, посреди примятой травы. Рядом валялись цветные тряпки — все, что осталось от его одежды. Вокруг, куда не кинь взгляд — лес. Светлый утренний лес. Солнечные лучи игрались в кронах, роняя дрожащие пятнышки на тело Яна — полностью обнаженное, перемазанное в грязи и засохшей крови. Ян затрясся. «Не сон... это был не сон». На глазах выступили слезы, горло задергала икота — верный признак подступающих рыданий.       — Нет. Нет, нет, нет.       На самом деле, все случилось на самом деле. Тот проклятущий секретер, ужас в глазах дяди, его же окрик... Имя Яна и что-то еще. Что? Что же дядя тогда крикнул? Ругал? Проклинал? А может... может, просил остановиться? Ян спрятал лицо в ладонях. В животе противно ворочалось, как ворох речных пиявок: холодно, склизко. И ползло, ползло вверх.       — Что же я натворил…       Память-предательница подкидывала все новые и новые воспоминания. Остервенелый побег, коня в мыле, его испуганные глаза навыкате, собственный нарастающий ужас. Мир словно сгущался над ним, вокруг него. Сдавливал. Душил. Тянул из него... что-то. Что-то страшное.       Вспышка. Ян вскрикнул, пряча голову в руках. Агония. Она словно овладевала им снова, протягивая свои щупальца из закоулков памяти: тянула жилы, свербила под кожей, плавила кости... Ян опасливо отнял руки от головы. Осмотрел их. Нет. Только показалось. Все осталось там, под черепом. Он — это все еще он. Грязный, голый, со следами глубоких царапин по всему телу, но все же. Слезы брызнули, но уже от облегчения — кончилось.       Кончилось же?       Ян сглотнул, собираясь с духом. Шмыгнул носом и, подумав с секунду, утер его рукой. Он и так перемазан с ног до головы, а рядом нет никого, кто бы упрекнул его в отсутствии манер. Вопрос повис в воздухе:       — Что же теперь делать?       Мысли вертелись настойчиво, но хаотично, и взгляд Яна вторил им, метаясь, но ни на чем не останавливаясь. Домой нельзя. Его проклятие — это ведь проклятие? — никуда не делось. Просто... затаилось? Отступило на время? Неважно. Ян чуял нутром — это только передышка. Мир все еще оставался слишком четким, громким, неправильным и в любой момент мог... Кончики пальцев закололо. Ян мотнул головой, гоня наплывающий морок. Нет уж, он не позволит затянуть себя в этот водоворот снова. Вчера все начиналось точно так же: чувства клокотали, все валилось из рук. Его мир рушился. Он уже был доведен до ручки, дядя всего навсего стал той самой соломинкой, что переломила хребет верблюду. Теперь нужно было как-то…       Раздался хруст веток, а за ним и знакомое ворчание. Ян отвлекся и повернулся в сторону источника — далекого и близкого одновременно. Кабан. Там, за просекой. Ковырял что-то в земле, задом к Яну. Пепельно-бурая щетина, маленький подвижный хвост с кисточкой... Ян бы не спутал этого зверя ни с одним другим, даже ограниченный прежними человеческими чувствами. Кабаны в их лесах не редкость, и Ян частенько привозил в замок тушу, а то и две, на радость дяде.       Ветер подул в его сторону. Ну, точно — кабан. Ян слышал его, видел, а теперь еще и чуял. Ни с чем несравнимый звериный душок, что щекотал ноздри. Который почему-то казался сейчас невероятно... аппетитным?       Ян торопливо зажал нос. Проклятье, он все еще был голоден. Ужасно голоден, ведь он не ел с прошлого вечера. Свернулся клубком здесь же, под большим дубом, безжалостно давя всякий порыв сорваться с места и поймать хоть что-нибудь, да так и заснул. Но вот он проснулся, и желание поесть проснулось вместе с ним. Однако ж голод — не повод уподобляться зверю. Он... он ведь все еще может держать себя в руках, так? Даже если он не в силах контролировать собственное тело, он все еще способен подчинять себе свой разум. Прошлая ночь это доказала. Он способен сопротивляться и что-нибудь придумает. Непременно. Он ведь пан Птачек из Пиркштайна! Он не может не справиться!       Только... Ян оглядел себя. Да. Для начала ему не помешает раздобыть хотя бы штаны.

***

      Право, этот влажный, чвкающий звук уже раздражал! Ян сердито цыкнул и хлопнул себя по животу.       — Уймись уже, я делаю, что могу.       Живот, конечно, не внял. Округу вновь огласил протяжный, как клекот больной куропатки, звук. Вечерело. Ян устало вздохнул и поправил нелепое подобие белья, что удалось соорудить из обрывков его наряда. Плохая новость — нормальных штанов он так и не нашел, как и одежды в целом. Минувшим вечером он, будучи в панике, так далеко залетел в лес, что по утру не сразу сообразил, где находится, а когда разобрался — было уже поздно. Не возвращаться же в ближайшую деревню в сумерках, чего доброго — Ян нервно почесал предплечье, — чего доброго отрастит себе чего не того на людях. Зубы там, когти или, вон, хвост. Все же ночь не за горами…       Первый раз тоже после заката началось. Вдруг это связано?       В охотничий домик тоже нельзя, там люди дяди в первую очередь искать будут. Если уже не ищут. Вот и выходит: куда не кинь, всюду клин.       Впрочем, хорошая новость тоже была. Он раздобыл пару подходящих кремниевых камушков, сухой мох и грибов. Вроде даже съедобных. Во всяком случае, червячки в них были, а это хороший знак. Наверное. Не то чтобы Ян разбирался в грибах и червяках. Он все же шляхтич, ему по статусу положено дичь стрелять, а не грибочки собирать. Этим, как правило, крестьяне промышляли. К слову, об этом…       Ян вздохнул еще горше и поворошил веткой угли в кострище. Добывать на ужин мясо он так и не решился. Во-первых, нечем. У него при себе ни лука, ни ножа, чтобы этот самый лук смастерить из подручных материалов. А ловить руками... Яна от одной мысли передергивало. И без того оторопь брала от недавних воспоминаний, а провоцировать то, что внутри сидело... Ян соврал бы, скажи, что не боится собственной реакции на смерть. На трепетание угасающей жизни в своих ладонях. И как эти ладони могут исказиться впоследствии. Да и бегать за зайцами в одной набедренной повязке, как дикарь, с пальцами врастопырку как-то не хотелось.       Толстая, плохо прогоревшая ветка издала громкий треск. Вверх взмыл маленький сноп веселых искр.       — Тц! И о чем я только думаю. — Ян потянутся к оставленной рядом веточке с нанизанными на нее грибами и поднес к огню. Вкусно... вряд ли будет. Пустые грибы, еще и без соли. Однако ж, вторая часть жесткой правды состояла в том, что Ян попросту... боялся разбудить «зверя» вкусом мяса. Пусть бы и жаренного. Ему еще предстояло проверить свои теории относительно причин, хм-м, «изменений», но допустить даже минимальный риск? Нет, ни за что. Не сейчас. Он и без того вымотался. Как душевно, так и физически. Он, шляхтич, был вынужден слоняться по лесу как юродивый, прятаться по кустам при малейшем подозрительном шорохе и собирать грибочки! Заживающие царапины зудели, тело ныло, ноги болели от долгой ходьбы, а на ступни даже смотреть было страшно! Ян, конечно, ополоснулся в студеном ручье, но ту грязь на пятках, наверное, ничем уже не вывести! Но хуже прочего — одиночество. Его единственные собеседники — редкие лесные птицы, что не разлетались при его приближении. Да и те, хоть и безмозглые, а все равно словно насмехались над его бедственным положением.       На ветке неподалеку закудахтала горлица в гнезде.       — Ну конечно. Так смешно, обхохочешься прям, — пробурчал Ян, переворачивая грибы. — Курва! Передержал... Скажи спасибо, что я за твоими яйцами не полез, глупая птаха!       Ян пригрозил птице. Та лишь равнодушно проворковала в ответ.       Это все — какой-то сюр. Ян честно старался держать лицо, пусть и наедине с самим собой, но с каждой минутой, с каждым часом становилось все сложнее. Маска ироничного легкомыслия трещала по швам.       Отверженный. Проклятый. Монстр.       Он стиснул зубы. Хотелось домой. Хотелось отмокнуть в бадье с теплой водой, надеть чистую рубаху, глотнуть вина, сытно поесть и лечь в своей постели, а не — Ян угрюмо оглянулся — не вот это вот все. Пару раз он даже порывался. Думал в сердцах: «Плевать! Придумаю глупую легенду, что в горячке не заметил засаду! Что меня избили и ограбили! Чем откровеннее ложь, тем охотнее в нее поверят! Челядь же только рада будет! Такая хохма — пан Птачек по Ратае в чем мать родила бегал! Пускай потом запирают, пускай! Лишь бы дома!» Порывался и... сам же себя останавливал. А что если опять случится? Если не сдержится? Если дядя неосторожным словом обмолвится, а он, Ян, сорвется? Он и без того, дурной, дядю едва не зашиб. Это же кошмар! Пусть порой дядюшка и вел себя, как упрямый баран, а все же кровь родная. Да и… Ян нахмурился. Он, конечно, ворчал, что дядя в нем мужчину не видит, но…       Подул вечерний ветерок — вестник прохлады. Закатные лучи из согревающе оранжевых становились иссиня-алыми.       Ян придвинулся к огню и с силой помотал головой. Не пристало шляхтичу сентиментальностям придаваться. Он уже нарыдал за сегодня на год вперед. Хватит! Дядя о нем заботился. По-своему: грубо, неумело, но заботился. Даже… даже в тот последний вечер. Хоть Ян и не разу это осознал. Это повод отплатить добром и... не возвращаться, чтобы не растерзать дядюшку вместе доброй половиной Ратае.       — Кажется, готово, — то ли себе, то ли горлице сообщил Ян, вертя в руках прутик с подсохшими грибами. Подул, стянул один. Понял, что тот еще слишком горячий, но, вместо того, чтобы уложить его на плоский камень рядом и подождать, как все нормальные люди, поспешил съесть. Язык предсказуемо обожгло. Зато вкус почти не чувствовался — пресный, с нотками металла. Ян попенял на собственную глупость и съел остальные уже не так поспешно. Живот урчать перестал, но продолжал неумолимо подсасывать, намекая, что десяток маленьких грибочков — слишком скромная награда за сутки вынужденной голодовки.       — Ну что ты будешь делать! — посетовал Ян и отшвырнул голый прутик куда-то в кусты. Клятая бренная плоть, мало ей, видете ли! Монахи же вон, живут как-то на хлебе и воде! Чем Ян хуже? Отыскать хотя бы горстку съедобных грибов посреди июля, когда и дождей-то толком не было — уже достижение! Тц! Похоже, все же придется лезть в гнездо за яйцами... Ян искренне усмехнулся, представив эту картину. Как он, гордый наследник липских панов лезет на дерево, светя причиндалами, чтобы добыть пару жалких яиц.       Хотя, кто тут по-настоящему жалкий вопрос спорный.       Горлица как-то подозрительно нахохлилась, когда Ян подошел к ее дереву. Заквохтала, когда начал примериваться, с какой стороны лучше подлезть и…       — Ых-ы…       Горлица тревожно забила крыльями. Ян вытянулся в струну и испуганным зайцем уставился в сторону звука. Это... Это был человек. Точно человек, без сомнений. Но — где? Сколько Ян не всматривался, никого не видел, а ведь видел он теперь хорошо, и скудное освещение больше не было для него помехой. Ян пожевал губу и, поколебавшись, повел носом на пробу — снова без результата. Все те же ароматы: дым, влажный мох, смолистые сосны, терпкие дубы, подвядшая трава у костра… И ничего больше. Почему он не чует? Уж теперь-то он должен, разве нет?       Накатило смутное дежавю.       — Что за чертовщина. — Это был не вопрос, а констатация факта. Либо его проклятый разум играл с ним злую шутку, либо за ним подглядывал очень умелый соглядатай. Ян не знал, что из этого страшнее.       — Кто здесь? Покажись! — В голосе зазвенели повелительные нотки. Он все еще шляхтич. Молодой, в щекотливом положении, но шляхтич, будущий господин этих земель... вернее, мог им быть до недавних событий. Но разве это имело значения? Неважно: в богатых одеждах или нагишом, пьяным вдрызг или сломленным гнетом проклятия, он будет держать голову перед любым вызовом!       На зов никто не откликался. Ни словом, ни случайным движением. Яну это совершенно не нравилось. Притихшему зверью вокруг тоже.       — Мне же не послышалось, — уронил он в гущу леса, зорко оглядывая каждую подозрительную ветку. Расслабляться не спешил. Он, конечно, неопытен, но любой мало-мальски рассудительный человек понимает, сколько опасностей таит в себе лес. Дикие звери, непроходимые чащобы, разбойники, монстры... И это далеко не весь список!       Тело, повинуясь инстинктам, само подбиралось, готовясь к возможной атаке. Жаль оружия при себе никакого, кроме, разве что, кулаков. Это уравняло бы шансы. На другого, «дикого себя», Ян рассчитывать побаивался.       Безмолвие затягивалось.       А может, он зря переполошился? Все ж, близ Ратае люд строился плотно, тут и деревенька поблизости, и лагерь углежогов. Может, то лесоруб какой мимо прошел? Или еще кто из местных?       И растворился как призрак? Серьезно?       Нет, конечно же нет.       Звериный гомон смолк окончательно. Местные обитатели, чувствуя угрозу, предпочли схорониться. Только листва негромко шуршала на ветру. Как вдруг… Ян дернул головой в противоположную сторону. Что-то странное. Неуловимое. Выбивающееся. Как... шаг? Чрезвычайно тихий, чтоб сказать наверняка, чересчур знакомый, чтобы спутать с дуновением ветра или игрой воображения. И направление... Сменил позицию столь быстро? Или наблюдателей двое? Сердце ухнуло куда-то в пятки. Ситуация из щекотливой превращалась в по-настоящему угрожающую.       Чувство дежавю нарастало вместе с тревожной дробью под ребрами.       Как быть? Может, вступить в переговоры? Но ему не ответили раньше, послушают ли теперь? А если дойдет до драки, как быть? Если их все же двое, справится ли он? Паника усиливалась, сердце стучало так, что, казалось, слышат даже неизвестные преследователи, а кончики пальцев начало болезненно покалывать. Мир знакомо — чертовски знакомо, — загустел. Ян, холодея, сглотнул.       Его «зверь» поднимал голову.       «Нет. Нет уж, сиди тихо! Сиди тебе говорят!». Ян сжал кулак, концентрируясь на этом жесте всем своим существом. «Поводок! Точно, представь, как сжимаешь поводок! Ну же!»       Брови сошлись на переносице от натуги. И… как будто бы сработало. Паника поутихла, ей на смену поднялась незнакомая мрачная решимость.       «Так-то лучше».       Шаг повторился. В этот раз четче и ближе. Затем еще. И еще. Неизвестный решил больше не таиться. Ян повернулся к нему всем корпусом, но ухом нет-нет — старался ловить звуки за спиной, откуда раздался голос вначале. В этой глуши ему не на кого положиться, кроме себя. От его бдительности зависела его жизнь. Ян, правда, все еще надеялся на переговоры, но с каждым мгновением гнетущего затишья надежда слабла, как слаб язычок пламени в оставленном без присмотра кострище. Крошечный лагерь медленно окутывала тьма. Солнце спряталось за горизонтом, точно не желая смотреть. Когда умирающий огонек костра с тихим шипением угас, Ян увидел их — два блеснувших серебром глаза.