Оборотень в Богемии

      Гончие негромко ворчали за стенкой. Слышно было, как довольно гудит Пряник, расчесывая ухо.       — Не вернул, — убито шепнул Ян, щелчком пальца отправляя мелкий камушек в угол вольера Коврижки. Углядел ведь. Хотя темно. Однако такие фокусы со стороны зрения уже не удивляли. Разве что совсем чуть-чуть. Выжла шумно вздохнула, поудобнее устраивая голову на его коленях. — Представляешь? Я пытался напиться, а эта… хрень — не дала. Вот так. Последнюю радость у меня отняла. Что мне теперь делать?       Ян всплеснул рукой и тут же обессиленно уронил ее на бедро рядом с Коврижкиным носом. Та лизнула ему пальцы.       Вечер. Часов девять, может. Скоро отбой. А он сидел в псарне, как щенок, прямо на полу, источал винные пары и болтал с собакой. Опять. Словно юродивый. Но самое смешное — он не пьян. Вообще. Ни капли. Хоть и выпил… К слову, сколько ж он выпил?       — М-м, — неуверенно промычал Ян, силясь вспомнить, но, признаться честно, после седьмой кружки сбился со счета. Клара точно уходила пополнять кувшин раза три, не меньше. Значит… — А, какая разница? Все равно ж не сработало.       Возвращать жизнь Ян решил буквально. Просто сделать то, что делал всегда. Нарушить запрет, выйти в город без сопровождения и завалиться в купальни, несмотря на риск наказания. Почему, собственно, нет? Раньше он постоянно так делал. И это помогало! Девицы-банщицы и вовсе рады были: их самый щедрый клиент вернулся! В моменте это казалось хорошей идеей. Вино и гроши лились рекой. Вино — в Яна, гроши — в теплые ласковые ладошки.       «Даром, что ласковые», — горько усмехнулся Ян, ведь он… не испытал ничего. Густой, медово-свечной аромат в приватной комнатке кружил голову. Горячая вода в бадье заставляла кости гудеть, а кожу — петь. Здена была прекрасна. Клара — еще краше. Юнка и Мирослава — просто очаровательны. И… все. Они обхаживали его со всем почтением и той ноткой лукавства, что дарили только в таких заведениях. Здена под видом игры в кости раздела его до… просто раздела. Юнка игриво опускала ручки с мыльной мочалкой туда, где стиралась грань приличий. Клара за щедрую плату таскала из погреба их лучшее вино, которое, правда, все равно отдавало кислятиной. Однако удовольствие? Хмх, разве что эстетическое.       И напряжение. Призрачное, неясное. И навязчивое, как жужжание пчелы в пустой комнате. Вроде плевать, а вроде — сколько можно?       Ага. И комната — это твоя голова.       Тонкие туники облепляли девичьи фигуры так, что не оставалось места фантазии. Сами девушки были милы настолько, что редкий мужчина устоял бы. Вопреки опасениям, девицы не спрашивали его о шраме, лишь нахваливали, намекая на бывалую удаль. Это тешило самолюбие. Ян шутил вместе с ними, выдувая кружку за кружкой, в надежде что вот, вот сейчас отпустит. Придет этот благословенный шум и легкость. Однако… нет. Шум не приходил, легкость и подавно. Только кончики пальцев чуть-чуть покалывало, да по нужде приперало чаще обычного. Через пару часов даже компания прекрасных дев ему опостылела. Не было ни злобы, ни раздражения. Просто пустота. И усталость.       В результате из купален Ян вышел затемно: распаренный, сладко пахнущий травами и вином, но… раздавленный.       Рухнуло. Его мужское Я рухнуло вслед за воинской честью, окончательно похоронив надежду на возврат к… нормальности.       Убегал он крадучись, полный отчаянного воодушевления, что хоть на этом поприще все будет как прежде. Возвращался же понуро перебирая ногами и опустив голову. Не таясь. Стражник на воротах, что первым его приметил, тихо выдохнул: панич вернулся, можно отменять поиски, но тут же прикусил язык, молчаливо провожая Яна странным, отливающим сочувствием и жалостью взглядом.       Докатился. Даже чернь его жалеет.       Конечно, его возвращение заметили. Зашептались. Ян слышал, но не слушал. Обсуждали, как всегда, его, но на этот раз было уже плевать. Пусть болтают. Черт с ними, со всеми! Ему уже… Он больше ничего не хотел.       Только Коврижка была ему рада. Встретила, виляя хвостом, да ткнулась лбом в ноги. И стояла. Просто стояла, пока пальцы Яна бездумно чесали ее за ухом. Маленькая, верная девочка.       Он терял себя. Капля за каплей, как пробитая фляга. Но как закрыть эту течь? Как остановить это мучительное опустошение?       Так Ян и остался с ней, единственной живой душой, что еще могла его понять. Или хотя бы разделить его тревоги без осуждения, страха или жалости. Уселся у стены: не отдохнуть, не поспать, а… просто побыть. В темноте, окруженный терпкими запахам псарни, которую все же отдраили, и гулким шепотом мира за ее пределами. Слишком громким для его обострившегося слуха.       Вуфк.       Он поморщился, как от пощечины. Опять, опять это воспоминание… Ян сгреб короткую шерсть в охапку. Коврижка взвизгнула. Опомнился. Почухал.       — Как думаешь, девочка, что Оно говорило? Ты же тоже это слышала? Мне кажется, это какой-то знак.       В ответ очередной собачий вздох. Ян хмыкнул.       — Вот и я не понимаю, — отрешенно прошептал он, роняя голову.       Привычные вещи больше не помогали. Ни тренировки, ни развлечения, ни лекарства. Так что же делать?       Очередной вопрос без ответа.       Псарь снаружи шаркал тише обычного. Старался не шуметь и в сарайчик не заглядывал. Хорошо. Хорошо, что хоть кто-то еще уважал его потребность в уединении. Жаль, что он оказался лишь одним из немногих. Ян не был уверен, сколько времени прошло с момента его возвращения, но, судя по затекшей заднице — не мало, когда:       — Пан Птачек! — раздался строгий голос Бернарда. Вернее, нет. Голос прогремел многим позже. Сначала были шаги. Самого Бернарда и двух сопровождающих его стражников: грузные, лязгающие. В сарайчик, правда, заходить никто из них не стал. Сотник говорил достаточно громко, чтобы даже мертвый в могиле зашевелился. Или пьяный в дрызг, не то что Ян за дверью. Видать, они потому и не вошли. Думали лицо господину сохраняют. Небось уже представили, как он, пьяный вусмерть да с красной рожей валяется на соломенной подстилке в обнимку с собакой.       Что ж, тем приятнее будет их разочаровать. Или обрадовать, смотря с какой стороны смотреть.       — Эскорт прибыл, — усмехнулся Ян и поглядел на навострившую уши и глухо рычащую Коврижку. — Чует мое сердце, дядя не в восторге от моих выходок. — Он обхватил собачью морду и потрепал за брыли. — Пожелай мне удачи, девочка.       Коврижка тихонько заворчала. Ян, улыбнувшись напоследок, поднялся, стряхивая пыль с одежды, и направился к выходу.       Лицо сотника нужно было видеть. Кажется, Ян не ошибся, когда предположил, будто его ожидали увидеть каким угодно, хоть нагим, но не трезвым. Видимо, чернь сотнику на уши присела: «а пан-то несколько часов в купальнях просидел». А чем в купальнях занимаются, коли гроши лишние есть? Правильно: сидят голые, пьют и предаются блуду.       Один из воинов за спиной Бернарда, тот что держал факел, неловко кашлянул в сторону.       — Дайте угадаю, — с усмешкой съязвил Ян: — пан Гануш ожидает меня с визитом.       Он не спрашивал. Конечно так и есть, разве может быть иначе? Сегодня он собрал целый букет из микро катастроф. Каждая — как гвоздь в крышку гроба родовой чести. Ночная вылазка через окно, испорченный лук, истерика, которую не слышал разве что глухой и, наконец, побег в город к девкам и выпивке, вопреки запрету. Вроде ничего не упустил. После такого не только дядя Гануш — святой терпение потеряет.       Бернард ничего не ответил. Только смотрел мрачно и… нет, не осуждающе. Скорее с пониманием и какой-то ни то тревогой, ни то опаской.       Это почти вызывало смех. Правда, гомерический.       — Не будем заставлять дядюшку ждать, — с деланным весельем объявил Ян, первым шагая к воротам. Он — узник в собственном доме. И сейчас это ощущалось особенно остро. Слуги и дядя, очевидно, уже сомневались в его дееспособности. Да Ян и сам сомневался. Однако он все еще мог сохранить остатки гордости. Например, возглавить своих провожатых, а не плестись за ними, как шелудивый пес на привязи. Дядя наверняка теперь ужесточит контроль. Или вообще под замок посадит с молитвенником в обнимку. Чтоб вразумлялся. Ян намеревался выдержать этот удар с достоинством. Главное, чтоб не в монастырь. Остальное он как-нибудь переживет.       «Пережить бы еще сам разговор. Уж дядюшка не станет стесняться выражений».       Во дворе царила усталая возня перед отбоем. Конюх со служкой начищали коней, псарь кряхтел поодаль, готовя запоздалый ужин Коврижке. Служанки заносили высохшее белье в замок, сплетничая. Что-то про мертвую собаку, украденные вещи и подозрительного мужика. Кругом чадили факелы. Ян обратил внимание на беленые стены замка. О, а плющ-то и правда срезали. И нового часового под окнами поставили.       Следовало ожидать.       Молчаливая процессия миновала главные ворота. Ян лишь на мгновение притормозил, вглядываясь в очертания Верхнего замка на горизонте. Впереди ждала унизительная прогулка через город.

***

      Бернард проводил его до самого кабинета, где ждал дядя: то ли боялся, что Ян сбежит, то ли что натворит чего. Сдержанно поклонился обоим да удалился, осторожно притворив за собой дверь. Ян встал у небольшого секретера. Не у выхода, но и не в середине комнаты. Так, на всякий. Все в полнейшем безмолвии, как в дурацкой театральной постановке. Разве что поленья в камине трещали неуместно весело, да трепетали свечи в канделябрах, нарушая нарочито подчеркнутую тишину. Пахло воском, дымом, вином и гневом. Не то чтобы Ян знал, как пахнет гнев, но почему-то сейчас казалось — вот так: тяжело, смолисто, с горчинкой. Дядя стоял, опершись одной рукой на массивный камин. Взгляд его — что грозовые тучи, неотрывно следил за языками пламени. Те отбрасывали причудливые тени на дядино хмурое лицо, на стены.       Ян первым отважился нарушить предгрозовое затишье:       — Дядя. — Вышло сухо и бесцветно. Все равно что сказать: я здесь.       Неудачное начало, да?       Крайне неудачное. Дядя не ответил. Вслух, по крайней мере, но посмотрел так, что у кого другого портки намокли бы. Только не у Яна, он к таким взглядам привык. Интересно, что дяде уже наплели? Наверняка ведь преувеличили, как и перед Бернардом.       Буря еще не грянула. Только поднимался штормовой ветер.       — Что происходит, Ян? — ох, этот тон: требовательный, категоричный. Тоже знакомый с детства. Ян невольно ощетинился, как сердитый еж. Гнев — штука крайне заразительная.       — А что происходит? — отозвался он наигранно простодушно. Нет уж, пусть скажет прямо, в чем, черт побери, хочет обвинить на этот раз. В попытке быть собой? Или в том, что потерпел в том неудачу? Так Ян сам не в восторге!       Дядя качнул головой. Морщины на его лице залегли глубже.       — Я надеялся, что после того случая ты возьмешься за ум. — Взгляд дяди впился в Яна: резко, как укол клинком. Он оторвался от камина и сделал напористый шаг вперед. Неужто хотел заставить дрогнуть? Ну, не вышло. — Господь дал тебе шанс. И что ты делаешь? Сбегаешь! Опять! И черт бы с ним, но мне сообщили, что ты налакался до беспамятства, как свинья!       Стоп. Что за...?       Грудь обожгло обидой и возмущением. Ян сжал кулаки. Так в этом все дело? Нет, он подозревал, что слуги напутают, что нарастят лживых подробностей, но… Как свинья, значит? Да… да как посмели?! Да, он пил, но не до беспамятства уж точно! Даже в замок вернулся на своих двоих! Он-то думал, его будут ругать за безрассудство — и это было бы справедливо! — но вместо того его отчитывали за… клевету! Грязную, гнусную клевету!       — По-твоему, — проговорил Ян, едва сдерживая дрожь в голосе, — так выглядят пьяные свиньи?       Он вскинул подбородок и расправил плечи, позволяя дяде увидеть эту «пьяную свинью», как он выразился. Может, оно и к лучшему, что он напиться не смог. На секунду воцарилось тягостное молчание, от которого сам воздух нагревался. Дядя смотрел пристально, проверяя — проверяя, подумать только! — правдивость его слов. Обидно. Дядя готов поверить слухам, но не племяннику, не родной крови!       В который раз.       — Преувеличение слухов — слабое утешение, — чуть подостыл дядя, потирая лоб, будто пытаясь стереть усталость. Прошелся вдоль стола и обратно. Тяжелое эхо его шагов добавляло веса словам: — Ты шляхтич, а не батрак. Напиваться в компании легковерных девиц? Серьезно? Когда тебе прописали покой? Ты едва не отдал Богу душу на той треклятой охоте! Неужели это тебя ничему не научило?!       Дядю все еще волновало его здоровье? Удивительно. Может, тогда:       — Ты не понимаешь, я… — начал Ян. Хотелось объяснить. Сбивчиво, скомкано, хоть как-то. Вдруг дядя поймет? Вдруг все же услышит? Хотя бы теперь, когда неладное очевидно. Что он захлебывался, что он не мог иначе. Что на этой охоте с ним сделалось что-то страшное. Что…       — Молчать! — обрывает дядя, и вместе с его окриком обрывается что-то в груди. Не заметил. Снова не заметил. Но хотя бы сбавил тон: — Бернард рассказал об итогах тренировки.       Ян угрюмо проследил за дядей. Тот подошел к столу, на котором высился пузатый кувшин с вином, наполнил серебряный кубок. Движения — скупые.       — Понимаю твое, хмх… — он как-то странно дернул губами, во взгляде мелькнула искра невеселого одобрения, смешанного с недоверием, — рвение вернуть все в прежнее русло. Но не так ведь! Сломать лук пополам. Пополам, Ян! Что за бес в тебя вообще вселился?       Опять прямой взгляд глаза в глаза, точно дядя надеялся что-то там углядеть. Может быть — ответы. Увы, у Яна самого их не было. Только боль, обида и страх, которые он не мог облечь в слова, не рискуя отправиться в монастырь. Или к епископу на обряд экзорцизма. Дядя наткнулся на эти чувства, как на стену. Вздохнул, качая головой.       — Клянусь, Ян, если ты не образумишься, отправишься к матери в Польну! — он отставил кубок, так и не притронувшись. Грузно завалился в кресло. Небрежно махнул рукой: — Теперь, будь так добр, объясни, что еще за история с окном.       Ох.       — Я… хотел подышать свежим воздухом.       А что еще он мог сказать? «Мне было настолько тесно в четырех стенах, что я предпочел рискнуть своей шеей, лишь бы оказаться на улице?» Сомнительно. И страшно безрассудно. Дядя с этими выводами был солидарен. Он на мгновение смежил веки, выдыхая, как ретивый вепрь.       — Открыть ставни было недостаточно? — в его голосе впервые прорезалась язвительность пополам с неистовством, которое только нарастало с каждым последующим словом: — Поэтому ты вылез по стене? С третьего, мать его, этажа? После таких ран люди годами восстанавливаются, а ты в окно?! Ты совсем рехнулся?! Хоть бы о последствиях подумал! А если бы ты сорвался? Ты уже не ребенок, ты наследник!       Слова дребезжали от раздражения и чего-то еще. Чего-то горького, что Ян никак не мог разобрать. Ему тоже было горько, раз уж на то пошло. В голове билась лишь одна навязчивая мысль: «Верно. Тогда почему? Почему обращаешься со мной, как с малолеткой? Не ставишь в известность, не спрашиваешь мнение! Только требуешь, требуешь, требуешь!» Ян хмуро уставился под ноги. Ответ сам от зубов отскочил:       — Вот именно.       И дядя… взорвался.       — Цыц! — вскочил он и гневно тыкнул в Яна пальцем. — Ты хочешь, чтобы к тебе относились, как к мужчине?! Так веди себя, как мужчина! Вытащи уже голову из задницы, в которую ты ее запихнул!       Ты сам не даешь мне быть мужчиной…       — Терпение! Ответственность! Честь! — дядя всплеснул руками, точно в отчаянии, и развернулся к Яну спиной. — Все как об стенку горох! Ситуация в стране без того неспокойная! Только твоих капризов не хватало! Когда до тебя уже дойдет, что у всего есть последствия? Когда начнешь думать хоть о ком-то, кроме себя?       Когда ты перестанешь кричать? Когда начнешь меня слышать? Пальцы сжались в кулаки. Больно, до противного натяжения кожи на костяшках. Не слушает, никогда не слушает. Ни прежде, ни сейчас.       — Ты губишь себя и весь род! Что сказал бы твой отец?! — вопрос хлесткий, болезненный, как удар кнута. Ян стиснул зубы.       Пожалуйста, хватит.       В груди что-то клокотало. Невысказанное. Выстраданное.       Это слишком много, слишком…       — Почему ты не можешь...!       …больно.       — ХВАТИТ!       Гром грянул треском размазженой древесины. Прокатился по комнате, срываясь в дрожащее безмолвие. Некогда добротный крепкий секретер, нынче — груда лакированных обломков. Бумаги, лежавшие внутри, устлали пол. Уши болели от собственного вопля, горло саднило. Руки свело судорогой. Разум отказывался это принимать. Нет. Нет-нет, это не он швырнул секретер. Не он поднял добротную мебель, точно пушинку, даже не ощутив веса. Не он швырнул ее в стену.       Он не мог.       Не мог же.       Не…       — Ян? — голос дяди с трудом пробивался сквозь набат в ушах. Только теперь Ян понял, что не слышал ничего, кроме рева собственной крови в висках.       — Я… Я не… — он поглядел на свои дрожащие ладони, на дядю, чье лицо исказила гримаса абсолютного изумления, непонимания, ужаса. — Нет. Нет, прости, я…       Силы небесные…       — Ян! — донеслось вслед, но Ян уже не слушал. Он вылетел за дверь. Подальше. Подальше отсюда, от дяди, ото всех!       Эхо его топота отражалось от стен, ноги пылали, легкие клейкой горячей массой просились наружу.       Больше никаких догадок, никаких сомнений.       Коридоры, ступени, слуги, испуганно отскакивающие к стенам — все слилось в один слившийся поток.       Чудовище. Ты превращаешься в чудовище!       Быстрее. Через замок, через двор. Лошадь на коновязи. Ян даже не вспомнил — чья. Да и не важно. Зато оседланная. Большая удача.       Лошадь заверещала: дико, истошно, когда Ян рванул повод с перевязи — тот едва не лопнул. Взлетел в седло. Лошадь под ним испуганно попятилась.       — ВПЕРЕД, ПОШЛА, ПОШЛА! — рявкнул Ян не своим голосом и со всей силы пришпорил крутые бока. Животина заверещала громче прежнего да сорвалась с места, подгоняемая страхом перед седоком. Стража даже отреагировать не успела. Стояла, изумленная. Ян же направил лошадь за стены. Кажется, сквозь грохот копыт и собственного сердца, он слышал приказ Бернарда: «закрыть ворота!»       Слишком поздно.       Лошадь стрелой вылетела на мостовую, едва не затоптав незадачливого стражника, и звонким перестуком понеслась в город. По знакомым улицам, что нынче превратились ловушку-лабиринт.       «А дальше? Куда дальше?», панически мелькало в голове. Не в Пиркштайн, нет. Ему вообще нельзя к людям.       «В лес. Точно. К охотничьему домику. Нет! Лучше к старой вырубке, там не станут искать!»       — Быстрее! — глотку сводило, пятки яростно врезались в конские бока. А внутри? Внутри что-то тяжело ворочалось, распирая ребра. Скручивалось узлами. И лезло, лезло наружу.       Воздух густел. Одежда показалась тесной. Во имя всех святых, да что же это?       — Шевелись!       Ян мчал, не разбирая дороги. В глазах рябило от света в оконцах, от редких факелов во дворах, в руках ошеломленных патрульных. Лошадь хрипела, ветер свистел. Постройки постепенно редели, показались поля. Вон уж и мост через реку виден, а дальше — лес. Его кошмар. Его спасение.       — Ну же! — он захлебывался, лошадь гневливо рычала. Ее глаза, как налитые ягоды — навыкат. Что-то шевелилось под кожей, накрывая прибоем: подкатит-отступит, подкатит-отступит.       — Ну же… — хрипло сорвалось с пересохших губ. Пальцы немели. — Пожалуйста…       Мост остался позади. Вот уж и первые деревца замелькали. А за ними — зеленая стена. Там не найдут, не увидят того, что из него рвется.       Копытная дробь рвала степенную тишину. Проносящиеся мимо взора стволы становились толще. Тропа сузилась, ныряя в пучину леса. Лошадь тонко взвизгнула. Скупой свет померк окончательно.       Или это перед глазами темнело?       По хребту прокатилась плавящая судорога. Стон застрял в горле. Мышцы резко сжались. Все разом. Дыхание перехватило. Да что же это с ним?       Еще судорога — острее.       Господи!       Не доедет. До вырубки он не доедет.       Ян грубо дернул повод. Лошадь возмущенно заржала, круто сворачивая с тропы.       Вперед. Без разницы куда. Главное, как можно глубже.       Ветки хлестали по лицу, рукам .Ян их не чувствовал.       — Еще. Еще немного, — шепот сорвался в лихорадочное сипение.       Жарко. Как жарко.       Ян всхлипнул, почти ложась на конскую шею. Дышал ртом. Язык пересох.       Вспышка. Перед глазами, перед… Грудь обожгло, точно меха огонь раздули. Ян не услышал собственного крика — почувствовал. Руки сами дернулись. Лошадь, истошно хрипя, взмыла в оборванный рывок. Вверх и вбок. Заклубилась пыль, листья, затрещали ветки, картинка смазалась.       — Курва!       Мир кувыркнулся. Боль — глухая, в бедре и бочине. Опад под ладонями. И ржание удирающей лошади. Ян тряхнул головой, дезориентированный. Он видел только удаляющийся круп в свистопляске цветных кругов.       — Что б тебя-а-а-х! — его словно подбросило и тут же повалило на землю, сотрясая из самого нутра.       «Что со мной?» — паника распирала голову иголками. Ян с трудом сфокусировал взгляд на руках. Пальцы скрючило, выступили вены — налитые, разбухшие.       — Нет. Нет, пожалуйста.       Это уже не сверх сила, это...       Новая вспышка размазала его по земле. Вжала в мох и листву. Ян подавился вдохом. Кончики пальцев зачесались до ломоты.       Ян боялся смотреть. Он себя заставил:       — Что...? Что это…?       Кожа грубела. Ногти темнели, заостряясь. Ян затрясся с новой силой — теперь уже от кошмара, что творился перед ним — с ним — наяву.       Он менялся изнутри. Все эти мучительные недели. А теперь и снаружи.       Вуфк.       — Нет, прошу. Я не хочу. — Ян сжал запястье, так же, как днем, точно пытаясь остановить ползущие вверх изменения. Бесполезно. Под пальцами пульсировало, кисти раздавались вширь.       Вуфк?       Слезы брызнули из глаз. Ян сжался в комок. Тот монстр. Он не просто заразил. Он превратил его в себе подобного.       Волк.       Теперь ты волк.       Вот, что Оно говорило.       — Нет…       Раздался треск разъезжающихся швов. Ян крепче сжал кисть, впиваясь отросшими когтями в кожу. Десна чесались и ныли, челюсть ломило. Мир сжался до размеров тесной тканевой преграды. Последнее, что отделяло человека…       Снова треск. Громкий, звучный — шва на спине.       …от зверя.

***

      Тело гудело, как от недавно перенесенной лихорадки. Или как от затянувшегося дневного сна в душной комнате. Непослушное, закостенелое. Чужое. Ян стоял на четвереньках и одурело таращился перед собой, страшась шелохнуться. Неправда. Это сон, это все кошмарный сон. Нет, нет, нет... Так не бывает, так не может быть... Не может же? Ян опасливо опустил взгляд. Пальцы судорожно сжались, оставляя глубокие борозды на сырой земле. Картинка перед глазами — до рези четкая и контрастная, — размывалась от навернувшихся слез. На мгновение Яну почудилось, что он видит свои руки. Как надо: с длинными, бледными пальцами и аккуратными, ухоженными ногтями. Моргнул — и наваждение спало. Он вновь видел это. Широкие, узловатые, с потемневшей кожей и кинжалоподобными когтищами — лапы зверя. Нет, чудовища! Яна затрясло.       За что?       Деревья над головой тревожно заскрипели.       Хотелось вопить. Громко, во всю глотку, вопрошая: чем?! Чем он это заслужил?! Распутством? Высокомерием? Гордыней? Так ли страшны его прегрешения, что он заслужил стать этим? Если это наказание, почему так жестоко?! Для чего Оно сделало это с ним? !Почему Господь попустил?! Почему оставил его?!       Ян сгорбился, упираясь лбом в землю, порывисто сжал себя за плечи и закричал. Попытался закричать. Точно в издевку, изо рта вырывался лишь прерывистый лающий скулеж, как у побитой псины. Ян со злости схватился за шею — неестественно широкую, шкурастую и... волосатую. Страх внезапно отступил. Притупился, уступив первенство иному чувству — омерзению. До того острому, что Ян не выдержал: впился когтистыми пальцами в грудь, в шею, в плечи, в живот... Заскаблил: яростно, отчаянно, пытаясь содрать эту новую, словно натянутую насильно кожу. Царапал и рвал, пока волосы — нет, шерсть! — не стала липкой от крови, а в носу не засвербило от ее терпкого, тошнотворного запаха. Желудок свело спазмом, к горлу подкатил ком. Слезы злости и бессилия застилали взор, теряясь в плотных коротких шерстинках у глаз. Ян захрипел. Везде. Господи, эта отвратительная волосня, она везде! Ян чувствовал ее, как чувствуют плотную одежду во время тренировок в жаркий день. Раздражает. Каждый вдох, каждое движение, каждый порыв ветерка — она шевелилась. А ноги? Господи, это вообще еще можно назвать ногами? Эти чудовищные лапищи разорвали добротные башмаки в клочья! Ян попытался встать. Потянулся всем корпусом, как привык, но оступился на половине движения и вновь уперся руками-лапами в землю. Курва…       Где-то вверху хохочуще заклокотала неясыть.       Ян шмыгнул носом. Глотку саднило от жгучей досады. Не получается. Даже встать у него не получается! Он теперь зверь, и ходить ему на четвереньках, как всякой лесной твари! Да за что же?!       Дрожь сменил колотун. Тело билось в крупных судорогах, как у больного в припадке. Ян засопел громко и влажно. С губ — нет, из пасти — потекло. Вязко, тягуче. Потяжелевший язык не слушался, сглотнуть не выходило. Ян попытался облизнуться, да только мазнул по носу: холодному, скользкому и мокрому от соплей. Ян накрыл его рукой — нет, лапой, — съежился, точно дитя, да зарыдал с новой силой. Как собака, булькая и потявкивая, то и дело срываясь на сиплый не то свист, не то лай.       Как? Как теперь жить? Существовать? И он... он теперь такой навсегда? Дыхание сперло. Леденящая волна прошлась по телу от кончиков заострившихся ушей до самых пяток... или что у него теперь там было. Застрял. Он застрял в собственном теле, точно узник! Не может говорить, не может даже встать… Кое-как поднявшись на колени, Ян схватился за голову и закачался: вправо, влево. Почему он? Почему? Невыносимо. Невыносимо.       Домашний арест больше не казался концом света, вот — истинный конец.       Ветер крепчал, терзая без того измученное тело. Не остужал, не приносил облегчения…       В остервенении Ян сорвал то немногое, что осталось от одежды. Сорвал и... взвыл, не отнимая рук от того, что некогда было его лицом. Громко, с надрывом, вскинув голову к небу. Не иначе, это какая-то жестокая дьявольская шутка! Он теперь и впрямь, как собака. Во всем. Даже в этом. То немногое, что осталось от его достоинства — и то растоптано! И хвост в придачу! Ни одна девица больше не взглянет на него без страха и отвращения! Ни одна! Да что девицы? Ни один человек! Даже дядя скорее велит зарубить его! Зубы сами собой обнажились в оскале. Дьявол! Ну что, смешно тебе, адский выродок? Обратить его, наследника Ратае и Пиркштайна в это... существо! Мерзкое, уродливое! Богопротивное! А что же с душой? Ян похолодел. Застыл, как подстреленная дичь перед роковым падением. Он теперь получается... проклят? И не обретет покой даже после смерти? И что же... как же…       Ян задышал часто-часто. Перед глазами на миг потемнело. Даже запахи со звуками поблекли.       Нет. Нет! Он не позволит! Ни за что! Надо только... Только... Что угодно… Церковь? Святая земля? Вдруг поможет? Новая попытка встать. Ян зафыркал, хватаясь за ствол рядом. Рывок, еще. Ноги — то, что их напоминало — тряслись и не желали слушаться. Равновесие ускользало, как ускользала мысль перед сном — неотвратимо. Ян взвизгнул — зло, надломлено, — и плюхнулся на задницу. Покачал головой. Никак.       Ветер смолк. Сопротивление — тоже.       Борьба отнимала силы. Те немногие, что еще оставались. Изматывала, как затянувшаяся погоня за... За чем? За собственным прошлым? Собственной... нормальностью? Ян подтянул непослушные конечности, обхватывая колени своими-несвоими руками. «Просто представь, что это — меховой костюм», вяло подбодрил он себя и уронил голову — ужасно тяжелую и внезапно пустую.       Два месяца кошмара. И вот он — апогей.       Лес вокруг продолжал жить. Дышать. Умиротворенно: стрекотом цикад, трелью соловья, шепотом листьев в величественных кронах. Пахло прелыми листьями, грибами, мокрой хвоей, лишайником и мочой. Ян всхлипнул — почти по-человечески. Он выиграл схватку, вырвав свою жизнь из лап монстра, и проиграл войну за собственную человечность. Это... конец.       В животе протяжно заурчало, сворачиваясь в тугой узел. «Поесть бы», промелькнула отстраненная мысль. Взгляд расфокусировано, немного осовело ползал по деревьям, кустарникам, собственному телу... Телу, ха. Скорей уж туше.       Холодало. Странно, потому как холодно не было.       Вдруг что-то привлекло его внимание. Уши сами дернулись, отозвавшись щекоткой на макушке. Что-то там было, прямо за спиной. Звук. Очередной в степенном живом шепоте, один из многих. Не громкий, не внезапный. Просто шорох в кустах. Как... как осторожная поступь. Не здесь, но близко. Стелился по лесной подстилке. В дюжине-другой аршин, не дальше… Олень, должно быть. А может — косуля. Ян снова повел ушами, уже сам. Он был неплохим охотником. По крайней мере, раньше. Может, ему повезет?       Звук повторился. Ветер принес запах. Ян повел носом и... облизнулся. Мысли повело. Есть. Он же хотел есть, так? А добыча так близко… Всего пара прыжков…       «Нет! Не смей!», — Ян вынырну из омута наваждения и вцепился в собственную — как же отвратительно звучит! — морду. Рот наполнился слюной. Он снова заскулил. — «Нет. Ты не животное. Ты Ян Птачек, ты... Ты…»       Он сильно-сильно зажмурился и повалился на бок, сворачиваясь клубком. Голод никуда не делся. Царапины пульсировали. Лес жил. Разговаривал: скрежетанием веток, хлопаньем крыльев, беспокойным топотом множества лап. Где-то там, далеко-далеко от грохота гудела земля. Возможно, то конный отряд из замка, что бросился на поиски беглеца. Ян снова закачался, елозя по земле: взад-вперед, взад-вперед. Мир остался прежним, а он… Что он теперь такое? Как же хотелось заснуть и проснуться дома, в своей постели. Чтобы это все оказалось просто бредовым лихорадочным сном. Чтобы дядя, как обычно, растолкал его утром, браня за очередную попойку, и с похмельной головой потащил на очередное скучное слушание... Хотелось, как же хотелось…       «Господи... Господи, прошу... Иже еси... На небеси... Да светится…»       Ян, глухо, по-собачьи икая, уткнулся носом в землю, впервые чувствуя себя настолько одиноким.       Сквозь кроны деревьев холодно мерцали звезды. Ночь только вступала в свои права.