Оборотень в Богемии

      Что-то сегодня лес был не особо приветливым. Тихим, как монастырское кладбище, и таким же бесцветным.       Ян осторожно перешагнул узловатый корень. Нога топла в опаде, как в илистом берегу. Шаг, еще шаг. Вязко-то как. Изо рта вырвалось облачко пара и растворилось в серых утренних сумерках. Вокруг же, насколько хватало глаз, такие же серые деревья и серая листва.       Зачем он вообще в такую рань на охоту выехал? И куда запропастилась Коврижка?       Ян огляделся, щурясь. В туманной дымке было трудно что-то разобрать.       — Коврижка! — позвал он. Вернее, попытался. Связки не слушались. Осип, что ли? Когда успел?       Шорох.       Ян насторожился.       — Коврижка?       Ничего. Только туман клубился — что овечьи кучеряшки.       «Курва. Не видно ни черта. Где она?»       Они же вместе выезжали. Да?       Хруст ветки. В другой стороне, где туман стелился плотнее. Идти туда не хотелось. В таком мареве и потеряться недолго. Но вдруг она там?       Ничего не попишешь. Придется проверить.       «Только попадись мне. Будешь знать, как от хозяина убегать», в сердцах думал Ян, тяжело дыша, словно в гору поднимался. Воздух густел с каждым шагом: холодный, липкий. Туман — что вода, — обнимал и сковывал, поглощая всякий звук. Послышалось журчание ручья. Странно, разве он в той стороне?       В кустах впереди зашуршало. Мелькнул тонкий рыжий хвост.       — Вот ты где, негодница! Иди ко мне, нечего там шататься!       Ян остановился, вымотанный. Хлопнул по бедру, подзывая. В ответ — звонкий лай. Однако вместо того, чтобы подойти, его обладательница отчего-то метнулась в чащу.       — Куда? А ну назад! — Ян, опешив, ломанулся следом. Рыжая шкура рябила за листвой, но как бы Ян не старался — не мог нагнать. Да что за бес в нее вселился? Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Как если бы специально удерживали. — Коврижка! Не дури, туман сгущается, заплутаем еще!       Лай все отдалялся, эхом растекаясь по лесу. Ян с трудом переставлял ноги. Вдохи становились короче, выдохи — резче. Было одновременно душно и холодно. Опад под сапогами почему-то хлюпал. Дождь, что ли, на днях прошел? Почему он о том не помнит?       Ручей был все ближе. Вода журчала громче, беспокойнее.       Там, вроде… косули на водопой выходят.       — Коврижка! — во всю мочь крикнул Ян, но голос вновь подвел. Да что за чертовщина? Он потер горло, пытаясь избавится от навязчивого спазма. Свел брови. Замер. Что-то странное… Мокрое.       Ян отнял руку. Сглотнул. Кровь. Ладонь была красной от крови.       — Откуда…?       Треск.       Ян испуганно обернулся.       Ничего.       Лай коврижки доносился теперь словно с двух сторон. С трех. С четырех. Отовсюду. Надсадный, визгливый. Ян заозирался. Затравленно, как зверь.       Треск. Громче.       Рядом, Оно рядом.       «Оно? Кто? Не помню…»       Помнишь! Обернись!       «Зачем?»       Обернись!       Смрадное дыхание на шее, сзади.       Ян вскрикнул, отшатываясь, но запутался в собственных ногах и рухнул спиной в облако тумана. Плотное, как болотная жижа. Нет.. Нет-нет. Снова беспомощен, как тогда. На глаза навернулись слезы. Он посмотрел вверх.       Оно нависало над ним. Огромное, необъятное, как темная косматая гора, что затмила собой небо, деревья, весь мир. Разве… разве Оно было настолько большим? Клинообразная морда оскалилась в извращенном подобии улыбки, мясистый язык мазнул по брылям. Оно шагнуло ближе. Человекоподобные лапищи обхватили Яна за лицо. Рванули к себе, прямо к безумно ощериной морде.       Ян всхлипнул. Тело парализовало. Только слезы текли по щекам. Лай Коврижки превратился в монотонный высокий визг.       Существо забулькало. По-животному, точно пытаясь что-то сказать.       — Вуфк. Тпр-р-р т вуфк.       Яна затрясло.       — Н-неправда… Тебя не существует… Ты — игра воображения… Тебя не…       — Вуфк, — чужой взгляд словно вытягивал из него душу. Мир вокруг закружился бесноватым хороводом. Визг Коврижки тонул в чьем-то чудовищном вое. Плечо налилось тяжестью.       — Изыди… Изыди…       Дьявольские глаза горели серебристо-зеленым огнем. Кровь в ране булькала и пузырилась, точно смола в котле.       — Тпр-р т вуфк.       — Изыди! — Ян подскочил на собственной кровати, жадно хватая ртом воздух. Пальцы впились в край одеяла. Его потряхивало. Сердце бахало так что, казалось, вот-вот выломает ребра. Тонкий хлопок сорочки насквозь пропитался потом, особенно на спине и груди. В горле стоял медный привкус, а в ушах, поверх отзвуков собственного крика, все еще звенел тот чудовищный вой. Кожу на висках саднило от соленой влаги. Он с трудом разжал кулаки и запустил пальцы в волосы. Сон. Всего лишь сон. Всего…       В дверь постучали. Звук костяшек по дереву с той стороны — живой, отрезвляющий. Ян, все еще дрожа, отнял руки. Горло плохо слушалось, садня, так что его «да?» получилось жалким, как предсмертный хрип подстреленного оленя.       Голос с той стороны принадлежал стражнику:       — Пан Птачек? Вы в порядке?       Ян не без труда проглотил ком, что застыл в горле. Перевел дыхание. В порядке ли он?       — Да… Да, просто… сон дурной привидился.       Нихрена он не в порядке.       Левая ладонь накрыла шрам на правом плече. Большой, уродливый. Его бугристые края угадывались сквозь ткань.       Вуфк. Что это вообще значило?       На столе скромно притулилась склянка с настойкой мандрагоры. Для «крепкого сна». Игнац каждый вечер заботливо приносил от аптекаря новую. Пара глотков этой вяжущей горковатой бурды и… Вот только она уже не помогала. Давно не помогала. Ян зажмурился. Несколько мучительных секунд в тишине. Стражник, нерешительно потоптавшись, отступил, шелестя доспехами. Ян открыл глаза и медленно перевел взгляд к окну. Летнее небо, которое и без того никогда не бывает по-настоящему темным, постепенно светлело.       Вдох.       Влажная сорочка холодила кожу. Плечо зудело. От смятых простыней пахло кошмаром. Похоже, он уже не уснет.       Выдох.       Ян отбросил одеяло и спустил ноги на пол. Ему нужно на воздух. Сейчас.

***

      — П-пан Птачек? Куда вы? — стражник — простодушный дитина Марек, что дежурил подле его двери чаще прочих — недоуменно вытаращился на появившегося в проеме Яна. Полностью одетого в легкий неброский костюм.       — Хочу пройтись. — Тот даже не удостоил Марека взглядом. Только притворил дверь и решительно направился к лестнице.       — Но пан, двери закрыты, до утра комендант не откроет, — начал было Марек, не отважившийся покинуть пост даже в таких обстоятельствах. — Ребята на постах шум поднять могут, а вы…       А он?       Ян остановился. Обернулся к Мареку, уставился, но не на него, а словно сквозь. Задумчиво сощурился. И правда, главные двери на ночь закрывали на ключ, а ключ у коменданта. Почему он только сейчас о том вспомнил? Дневная привычка. Но не будить же коменданта. Да и прав Марек, другие стражники могут переполошиться, чего доброго, впотьмах не признают, по дурной панской головушке стукнут. Все ж не по чину высоким господам в ночи по коридорам шастать, пусть бы и в собственном доме — статус, будь он неладен. Добрые христиане по ночам спят, коли совесть чиста. Как же быть? Вернуться в комнату? Это еще нелепее! Как… приступ лунатизма! Нет уж! Черт с ними, со слухами, пусть говорят, что пана Яна леший в лес звал. Или бес. Или кто там, по мнению дремучей челяди, у него якобы душу забрал.       Дядя, конечно, браниться будет, как узнает, но и пусть. Он всего-навсего хочет на воздух, это ведь не преступление!       Неуверенный зов Марека «пан?» едва долетел до ушей.       Идея. Она ударила в голову внезапно, осеняя своей сумасбродной простотой. Слабая ухмылка скривила губы: план под стать его новому негласному статусу.       — Господи, пан! — воскликнул Марек, когда Ян поменял направление. Не к лестнице. К окну.       «Спущусь по плющу». Звучало надежно. На деле же оказалось… не так надежно. И боязно.       Ян в нерешительности притормозил у подоконника. Спускаться по стене с третьего этажа — это не просто «выйти подышать». Это полноценный побег. Последний раз он удирал год назад. Правда, тогда он наведывался к мясниковой дочке и через дверь для слуг, которую с тех пор тоже запирали на ночь, а сам Ян получил на орехи. Когда правда вскроется — а она вскроется, — сценарий повторится, разве что одной нотацией уже не отделаться. Кроме того… Ян закусил губу. Здравый смысл кричал: «Какое окно, какой плющ, ты сорвешься и сломаешь шею!» Упрямство же, возглавив этот театр абсурда на пару с бунтарским духом, нашептывало: «Нет уж, если нарушать правила, то с размахом. Дядя хотел старого Яна? Он его получит».       Как же поступить?       Нянечка часто повторяла, что упрямство — оно же дурость — родилось вперед молодого господина. А вот рассудительность маленько припоздала. Ну, то есть, говорила няня мягче, но суть была именно такой.       Словом, победитель очевиден.       Ставни тихо скрипнули. В лицо ударила прохладная свежесть. Марек ошарашено всхлипнул и спешно потопал в его сторону. Ян сжал челюсти. Ну, пан или пропал.       Ступню на подоконник, вторую, рукой — за откос… Движения давались легко, упруго. Ухватиться за самый толстый стебель. Дальше перенести вес… Вот это было самым страшным. Ян слишком четко видел куда упадет в случае неудачи. Будет больно и шумно. И совсем некрасиво, когда его найдут перепуганные грохотом слуги.       Ян перенес вес на руки. Стебли опасно затрещали. Топот Марека был совсем близко. Ну, теперь ноги…       — Пан, одумайтесь! — срывающимся шепотом засвистел Марек, подлетая к нему. Слишком поздно.       Набрав в грудь побольше воздуха, Ян полностью перескочил на стену. Внутри словно что-то оборвалось. Невесомость. Затем шорох подошвы по камню. Стебли натянулись, парочка порвалась, но остальные выдержали. Марек не успел совсем немного. Так и замер с протянутой рукой. Неужели собрался его за ноги ловить? Наивный.       — Пан, — пискнул он несчастным голосом. Бедолага, должно быть все еще надеялся, что если сохранить происходящее в секрете, получится господина образумить. А может он просто боялся, что его самого высекут, когда узнают, что он за паничем не доглядел.       Яну даже на секунду стало жалко парня. Все ж не плохой он. Служил честно. Впрочем, сейчас есть проблема поважнее. Ян был тяжеловат, так что нужно было следить, за что цепляться и куда носками упираться. Страшно. Волнительно. Сердце пташкой трепыхалось где-то в горле. Первое движение вниз.       Снова натужный треск.       Марек едва не навернулся, когда сунулся за Яном, не иначе, в отчаянной надежде остановить. Или ловить. Или, на худой конец, проверить, не разбился ли панич по дурости.       Щ-щас! Не дождутся.       Еще движение. Еще. Вдох-выдох. Мышцы приятно горели. Шуршали листья. Ян услышал, как бедолага Марек как-то странно замычал: ни то испуганно, ни то обреченно, пока несчастный плющ жалобно рвался под весом панских телес. Должно было стать только страшнее. Сковать в оцепенении. Заставить звать на помощь, тащить лестницу. Но — нет. С каждым новым рывком паника растворялась. На смену ей накатывала непривычная, отрешенная сосредоточенность. Где-то на уровне второго этажа, где плющ вился гуще и держался крепче, стало поспокойнее. У первого — вовсе отпустило. Только стелился шлейф смутной эйфории: он нарушил уйму правил. И, черт возьми, это было здорово!       Утренние сумерки скрывали его одинокую фигуру на всем пути вниз. Никто так и не заметил побега. Кроме, конечно, Марека. Благо Ян до кучи догадался надеть синий кафтан, тот что посвободнее. Хотя вряд ли его заметили бы, надень он даже кричаще-желтое. Стража на стенах смотрела наружу, а не во внутренний двор. Наверное, это можно считать брешью в обороне. Мирная жизнь накладывала свой отпечаток. Никто попросту не ждал ничего… эдакого. Сейчас эта беспечность играла Яну на руку.       Когда до земли оставалось аршина три, Ян спрыгнул. Он ждал противной пульсации в ногах, однако ж нет. Напротив, получилось по-кошачьи мягко. Импульс приземления прокатился вверх к коленям и бедрам — и больше ничего. Ух ты. Руки слегка подрагивали, но скорее от возбуждения, что в принципе на подобное решился, нежели от усталости. Ян глянул на ладони — со следами сока, — затем наверх. Зеленое полотно теперь выглядело так, словно его подрал исполинский кот. Марек, так и застывший с немым трепетом на лице, перекрестился и скрылся в окне. Оставалось надеяться, что ему хватит ума молчать и дальше.       А потом — это.       Тишина. Аж уши закладывало. Ни птиц, ни сверчков, ничего. Ян изумленно осмотрелся. Прежде он не видел двор таким застывшим. Как… банка закрутки в темном углу. Никакого мельтешения, суеты, разговоров, трели. Только сонная возня в псарне, глубокие вздохи коней, их же ленивый свист на грани слышимости и биение собственного сердца. О-ох…       «Ну, ты выбрался. Что дальше?»       Ян моргнул. Оу. А правда, что дальше-то? Он настолько не хотел оставаться в своей комнате, что отважился на безрассудство, а вот что после? Так далеко он не планировал.       «А обязательно ли что-то делать?» Столь простая мысль показалась вдруг очень… свежей. И правда, может же он просто насладиться моментом? Выдохнуть.       Или вдохнуть?       Ян, ведомый порывом, наполнил легкие привычными-непривычными ароматами. Пахло влажной от росы землей, остывшем камнем, свежим сеном и свежим же кисловатым навозом, на фоне которого меркли все человеческие запахи. Не как днем — богаче, гуще. И одновременно легче. Так пах покой уходящей ночи. Голову слегка повело.       «Хорошо-то как».       Оставалось решить, чем заняться до рассвета. Можно было бы пойти к Коврижке, но тогда свора поднимет гвалт, а Яну не очень хотелось, чтобы кто-то из слуг нарушил его уединение. Еще можно было попытаться выбраться за ворота, однако это уже попахивало полноценным домашним арестом. С замком на двери и прочими вытекающими. «Из дома без сопровождения — ни ногой!», напомнил голос дяди в голове.       Нет, так рисковать и без того урезанной свободой Ян не собирался. По крайней мере, не прямо сейчас, ьак что прогулка отменяется.       А может, просто... посидеть? Устроиться в местечке поукромнее. Вон утро какое славное. Никто не галдит, не читает нотаций...       Один из коней, заметив человеческую фигуру, шумно фыркнул. Звучало почти как приглашение. Хмыкнув, Ян направился к стойлам. Отдохнуть и правда не помешает. Эйфория растворялась, как пар на ветру, обнажив ленивую сонливость, какая часто одолевает, если вскочил слишком рано. А вскочил Ян очень рано. Он прикинул: должно быть, часа три ночи. Может, четыре. Не больше. Все разумные и не очень существа еще спят. Ему тоже не помешало бы, но раз уж сон все равно не шел... Хоть поразмышляет в уединении.       «Все лучше, чем в этой каменной темнице», подумал Ян, давя зевок. Он неслышно прошел мимо открытого сенника, где свернулся калачиком малолетний служка. Из-за стенки в пристройке раздавался грудной храп конюха. Старый вьючный мерин, флегматично жующий сено, зашевелил ноздрями, но быстро потерял интерес к ночному визитеру. Лошадь сотника лишь устало перевалилась с ноги на ногу — надо думать, только с дороги, бедняжка. Стоявший следом Аэтон всхрапнул и потянулся мордой к хозяину. Ян мимоходом провел ладонью по его широкому и теплому лбу.       — Не волнуйся, дружочек, я не стану седлать тебя в такую рань, — доверительно шепнул Ян и двинулся дальше. Небольшой навес сбоку от стойл — вот его цель. Здесь и со стен его не видать, и от ворот — идеально. Нечего стражу нервировать.       Лавка негромко скрипнула под его весом. Ян привалился спиной к стенке. Снова вздохнул поглубже, но тут же нахмурился, невольно разбирая оттенки: старые замшелые доски, масло для смазки копыт, конский пот, тонкий пивной флер — не иначе конюх тайком попивал, пройдоха — и еще что-то... тинистое?       Из-под лавки негромка квакнули… Курва, ну не абсурд ли? Даже такую мелочь учуял. Когда ж его отпустит уже?       Вуфк!       Пальцы непроизвольно сжались в кулак.       — Дурацкая чувствительность, — слова растворились в прозрачной тишине. Лазурное небо лениво окрашивалось белесой дымкой. Звезды тускнели. Такие далекие и в то же время четкие. А он... Всегда ли он видел столь хорошо?       Ян устало смежил веки.       Возбуждение отпустило окончательно. Как и раздражение, что завяло, едва проклюнувшись. Руки и ноги тяжелели, дыхание замедлялось. После встряски снова накатывала сонливость. Правда, уснуть сидя было не так-то просто: жестко, спину тянуло, да и напитанный влагой ветерок настырно лез под одежду. Ян умостил сложенные руки на груди, подбираясь, аки воробей. «В комнату все равно не вернусь», упрямо подбоченился он, выпячивая губу. Тело посылало крайне противоречивые сигналы и это порядком поднадоело. То на воздух, то обратно! Вот сиди теперь и страдай, раз такой непостоянный!       Рядом с ухом запищал комар. Ян отмахнулся. Вышло смазано.       Из-за стен раздалось далекое, почти неразличимое эхо. Лай. Потом обрывистый визг. Собака. Деревенская, должно быть.       Да сколько можно? Он все еще слышит, видит и чует то, что не должен! Надоело! Как окончательно рассветет, нужно непременно что-нибудь с этим сделать. Правда, Ян пока не представлял, что именно, но сделает. А пока…       Голова сделалась совсем тяжелой. Ян все больше клевал носом. «Что-нибудь придумаю…»       Подбородок уперся в грудь. «Придумаю... Обязательно…»

***

             Его разбудил гомон. Гомон просыпающегося замка. Тихое закипание жизни за стенами, царапучие повороты ключа в замках, шепотливые переговоры, шарканье шагов, нетерпеливый храп коней, чуявших скорый завтрак, визгливые зевки и ворчание собак.       Ян осовело заморгал. Эко его сморило.       — Ох-х... — Тело казалось деревянным, а зад как будто принял форму лавки. Затекшие руки разгинались через усилие. — Ну и дурная была идея…       Он с хрустом потянулся и растер лицо ладонями. Осмотрелся. Привычная суета медленно вытекала из боковых проходов прямиком во внутренний двор. Магия утра рассеивалась.       Первым его заметил служка конюший. Ян даже не увидел — прочувствовал его удивление, настолько оно было осязаемым. Ну конечно. Для слуг это настоящие событие — подумать только, господин раньше них поднялся! Что ж будет, когда про побег через окно прознают?       — Дядя оторвет мне голову, — посетовал Ян, глянув на поредевший плющ. Наверное, стоит с ним попрощаться — его срежут от греха подальше, а Яну придется искать новые способы улизнуть.       «А ты собираешься и дальше бегать? Ты вроде собрался решать проблему, а не шататься, как полубезумный!», напомнил внутренний голос.       И то верно. Только… Ян сел прямо. А как решать-то? На исповедь, что ли, сходить? Хотя толку? Молитвы — они скорее про исцеление души, а не тела. Да и внемлет ли Господь словам своего не слишком благочистивого сына?       Вышедший из пристройки конюх, что-то бурчащий про подагру, удивленно охнул и тут же отвесил поклон. Ян едва обратил внимание.       Вдруг в животе заурчало. Громко, протяжно. Кровь прилила к щекам. Неловко-то как… Наверное, лучше будет подумать за завтраком, подальше от дворовой суматохи. Неровен час, опять голова от шума разболится.       Ян поднялся и зашагал к дверям — уж теперь-то он мог ходить через них беспрепятственно. Кивнул семенящим навстречу служанкам. Те от неожиданности замешкались. Самая молоденькая густо покраснела. Та самая с… А, впрочем, неважно. Их сбитые с толку приветствия прозвучали уже ему в спину, а спустя секунды, когда обычный человек и не уловил бы, зашептались:       — Чего это панич в такую рань поднялся?       — Еще и при параде.       — Слышала, бессоница его мучает.       — Ой! А кто это так листву ободрал?       Ян хмуро фыркнул себе под нос. Ну вот, опять. Можно подумать, он сделал что-то сверхестественное. Мальчишкой он постоянно проказничал, а как от болезни отходить начал, так все, каждый шаг обмусолить надо. Никакого личного пространства!       Он уже собирался свернуть к кухне, утащить что-нибудь перед завтраком, да наскоро и совсем не по-господски заточить в своей комнате, как мышь. Уж у Маркеты точно найдется для ее пана лишний кусочек пирога, но зычный голос остановил его:       — Пан Птачек! Рад видеть вас на ногах, — прогремел сотник Бернард, широкими шагами рассекая двор. Как всегда в полном обмундировании. Должно быть, встал раньше всех. Поразительно, ведь лег он позже всех. Ян уже засыпал, когда сквозь сон уловил суету и топот копыт со стороны ворот минувшим вечером. То, что то был Бернард, он догадался лишь по обрывкам фраз, что долетали с улицы. Отряд вернулся с вылазки. Ну, случись что серьезное — его бы выдернули даже из ада, не то что из постели, не так ли?       Не выдернули. Значит, ничего страшного.       — А я-то как рад стоять на этих ногах! — ответил Ян, натягивая улыбку. — Доброго утра, Бернард. Слышал, вы только вчера вернулись. Сожалею, что не выслушал ваш доклад.       Не то чтобы это было необходимостью. В первую очередь Бернард отчитывался Ганушу, а Яну… ну, заодно. А мог вообще ничего не сообщать. Это, к слову, всех новостей после ранения касалось, точно Ян разом хрупче хрусталя сделался, и его от любого потрясения оберегать нужно было.       Бернард, тем временем, жестом пригласил пройтись. Без расшаркиваний и прочей светской лабуды. Ян поколебался всего мгновение, но рассудил, что размять ноги перед завтраком будет не лишним. Они двинулись обратно к конюшням.       — Мы вернулись поздно, — отвечал Бернард, вышагивая по левую руку от Яна. От него тянуло потом и дымом костра. Доспехи лязгали при каждом шаге. Для Яна всегда было удивительно, как Бернард ходит в них днями напролет. Вдвойне удивительно, каким бодрым и несгибаемым он выглядел после недели в седле. Все ж, сотник лично охоту на «опасного зверя» возглавлял. — Да и новостей, по правде говоря, нет. Все следы в основном старые. Впрочем, нам с отрядом встретилась небольшая стая. Уж не знаю, был ли среди них наш… людоед… — пауза. Ян глянул на сотника вопросительно. Мрачное хмыканье и острый взгляд говорили больше любых слов: — Перебили, пан. Всех. Но на всякий случай я пока запретил заходить далеко в лес от имени пана Гануша.       Ян кивнул, решив, что песок под сапогами намного интереснее лица собеседника.       — Хорошо, — уронил он бесцветно. Это славная новость. Правда. Однако ж на душе почему-то скреблись кошки. Он надеялся… А на что он надеялся?       Не встретили. Они Его не встретили.       Ян мотнул головой: «Да кого, по-твоему, они должны были встретить? Видишь? Не было никакого монстра!»       Нет! Ты и сам устал от лжи! Признай уже!       Дыхание сбилось. Пульс участился. Бернард же не заметил? Вроде нет. Выступал рядом, как монолит. Ян закусил щеку. Песок шуршал под стопами.       «Монстров НЕ существует. А я — НЕ сумасшедший! Значит, это галлюцинация! Из-за болезни! Люди Бернарда не нашли доказательств!»       Посмотри на себя, ты и есть доказательство!       Слуги мирно мельтешили где-то… где-то там. Сердце бухало в висках. Кажется, щеку он прокусил.       «Какого дьявола я вообще спорю сам с собой? Довольно. Довольно! Я не…»       Они остановились возле стойла Аэтона. Тот увлеченно хрумкал овсом, но, почуяв хозяина, повернулся к ним мордой. Широкие ноздри ткнулись Яну в плечо, шумно втягивая и выпуская воздух. Щекотно.       Стало полегче. Мир перестал казаться таким отчужденным.       — Надумали насчет тренировок? — этот внезапный, совершенно отвлеченный вопрос выбил Яна из колеи. Он безотчетно положил ладонь на мягкие и подвижные конские губы. Ох, точно. Незадолго до отъезда Бернард спрашивал, не хочет ли панич возобновить занятия. Но тогда Ян отказал, сославшись на слабость. А теперь?       От него ждали ответа. Следили внимательно. От этого становилось не по себе, словно под увеличительным стеклом разглядывали, бр-р-р.       — Коняш считает, что мне пока рановато браться за меч, — неуверенно протянул Ян. То была чистая правда. Да, сам он размышлял о тренировках буквально на днях, однако предупреждения аптекаря по-прежнему гремели в голове: прошло слишком мало времени. Пусть подвижность руки, вопреки прогнозам, не снизилась, повторный перелом мог это изменить. Да и собственному телу Ян не шибко доверял. В смысле: оно только и делало, что чудило! Вдруг на тренировке тоже чего не того выкинет. Пожалуй, лучше правда не рисковать.       Жеребец в это время удвоил интерес к хозяину. Пихнул носом в шею, заставив пошатнуться, фыркнул, а затем и вовсе попытался ущипнуть. Ян возмущенно отпихнул обнаглевшую конскую физиономию.       — Аэтон! Прекрати.       Господи! То собаки, теперь вот кони. Что с ними всеми происходит-то?       Бернард наблюдал с осязаемым скепсисом. Ян грешным делом решил, что скепсис направлен на него, но:       — При всем уважении к мастеру Коняшу, — начал Бернард без тени этого самого уважения, — но мне кажется, его методы вам, хмх, не подходят.       Он шагнул ближе, так чтобы лишние уши не смогли их услышать, и навис над Яном. Тот, сбитый с толку, моргнул. Запах сотника стал слишком густым. Вездесущим. Как и его присутствие.       — Если позволите: вы как зверь в клетке, — понизив голос, поделился сотник. Ян замер, сглатывая. Что он имеет ввиду? — Видал я солдат после ранений. Сначала воют от немощи, потом на стенку от бездействия лезут.       Сердце отмерло. Но почему? Почему он вдруг испугался?       — Я вовсе не бездействую. — Звучало неубедительно. Все в замке знали, как юный пан «не бездействует». Степенные прогулки под ненавязчивым присмотром; слуги, что по указанию дяди бегали за Яном с настойками, которые рано или поздно переставали работать; куча испорченной бумаги при попытке написать один единственный приказ и набирающие обороты слухи о зарождающейся меланхолии. Крайне сомнительное «не бездействие». Эти же сомнения были написаны на лице сотника. Затем тот многозначительно воззрился на стену с плющом. Снова на Яна. Щеки предательски защипало. Ян скосил взгляд, точно мальчишка, пойманный на краже пряников из буфета. Бернард ничего не сказал, но выражение на его лице не прозрачно намекало: ничего не хочу сказать, пан, но — серьезно?       Отрицать было глупо.       Караул сменился, наверное, с час назад. Даже если Бернард не застал спящего на лавке Яна лично, подчиненные ему, без сомнения, доложили.       Ну все, теперь плющ точно срежут. Жаль, красиво смотрелся.       — Если передумаете, я всегда к вашим услугам, пан, — сказал Бернард напоследок. В этом был весь он. Не настаивал, не давил. Он просто был прав.       Коротко поклонившись, сотник направился к казармам. Ян же так и не сдвинулся с места, отрешенно поглаживая коня по шее.       — Благодарю, — уронил он в пустоту. Фигура сотника отдалялась. Ты же собирался что-то сделать, разве нет? Так не стой, ну! Ноги понесли раньше разума, лишая шанса передумать. Несколько отрывистых шагов. — Бернард, я… — тот притормозил и глянул через плечо. Ян твердо выдохнул: — Я приду к полудню.

***

      — Вот же сраная… — рассерженной рысью прошипел Ян, рывком распахивая дверь своей комнаты, — СРАНЬ!       Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась почти у носа сбитого с толку стражника — не Марека. Яну плевать, как это выглядело со стороны.       — Что с тобой, курва, не так! — адресовал он самому себе, впившись левой рукой в кисть правой, да так что скрипнула кожа перчаток.       Лязг стали, вибрация кости от столкновения клинков, что поднималась от ладони к плечу. Толчок инерции, отбросивший его на шаг назад…       — Почему ты не можешь быть нормальным? — Ян сорвался на сиплый свист, брови надломились в отчаянии. Он стиснул кисть сильнее. Закрыл глаза.

***

      Кожу щипало от пота, ворот гамбезона противно натирал шею. Не этого Ян ждал от тренировки. Вместо желанной разрядки, он точно в ловушку угодил. Внимание, одновременно цепокое и рассеянное из-за внешних раздражителей, удерживало его в каком-то необъяснимом пограничном состоянии. В груди — что в улье — гудело, роилось, мешало сосредоточиться. Он четко видел каждый шаг, каждое движение Бернарда, однако тело, это проклятое, неуемное тело реагировало неправильно. Слишком нервно, резко, рвано. Когда сотник, после обманного маневра, замахнулся для рубящего удара сверху, Ян инстинктивно отбил его встречным ударом. Однако тот пришелся не в гарду, как учили, а в верхнюю треть клинка, в самое слабое место. Как правило, из таких парирований ничего путного не выходило. Но не в этот раз... Клинки встретились, высекая искры. Сталь завизжала истеричной птицей. Бернард болезненно крякнул, отшатываясь. Меч из его руки буквально вырвало, и тот, крутанувшись в воздухе, упал на песок шагах в семи от них. Одинокий стражник, что караулил неподалеку и был невольным свидетелем поединка, впечатленно присвистнул. Бернард, с трудом скрывая удивление, признался, что напрасно щадил молодого пана. Ян же боялся пошевелиться. Со стороны это могло показаться случайностью или удачей, однако нет. Эта сила… Дикая, необузданная, словно бьющая из гейзера струя. Этот рывок, толчок отдачи. И следом отрезвляющая пульсация в руке.       Это уже закономерность. Страшная, чудовищная закономерность.       — Я… Я себя переоценил, — прошелестел Ян. Клинок в руке ходил ходуном. Больная ключица монотонно ныла, «впитав» удар. Бернард же только кивнул:       — А вот я вас — наоборот, пан. — Взгляд сотника вернул себе колючую цепкость. Дрожь Яна не осталась незамеченной. — Закончим на сегодня. В следующий раз уделим больше времени разогреву.       Пот струйками щекотал спину и живот, но уже не казался таким раздражающим. Была проблема повесомее. Ян, все еще тяжело дыша, посмотрел на меч в руке. Зажмурился. Все как он и опасался.       «Нет уж, я тебя обуздаю. Чем бы ты ни было, я тебя обуздаю!» Челюсти свело, до того крепко они сжались.       Бернард тем временем подобрал выбитый меч и внимательно — очень внимательно — его рассматривал.       — Бернард! — вскинулся Ян, вынудив сотника оторвать взгляд от выщерблены на клинке. — Я бы хотел поупражняться на стрельбище.       Тот недоверчиво вскинул брови:       — Уверены? Рука...?       Да к черту руку!       — В порядке. Мне… мне не помешает контроль дыхания. — Ложь. Наглая и бездумная. Но если он сейчас отступит, если забаррикадируется в страхе перед тем, что с ним творится, то больше не отважится. Сейчас. Он решит это сейчас. Бернард же медлил, все еще с сомнением глядя то Яну в лицо, то на меч в своих руках. Спустя мучительно долгую минуту, он все же кивнул.       — Идемте.       И последовал первым, по пути уложив клинок на стойку с оружием. Ян поспешил за ним, не глядя водружая свой рядом.       Стрельбище. То что нужно. Его стихия. Тут он снова обретет контроль. У него же отлично получалось прежде! Дорога не заняла много времени. Длинный, утоптанный в пыль лоскут земли у подножия крепостной стены. Зенитное солнце прибило тени к земле. Мишени нестройными рядами вытянулись по площадке, маня ярко-красными очами «яблочек». Воздух клубился густой и насыщенный. Шептал стрекотом невидимых в траве кузнечиков, жужжанием пчелы у разметочного колышка и далеким, ленивым карканьем ворона на крепостной стене. Пахло детством: горячей сухой землей, полынью и прогорклым маслом для смазки.       Ян взял лук. Не свой — тот, увы, было уже не починить — но тоже хороший. Длинный, тренировочный. Не столь тугой, как его клееный. В самый раз, чтобы освежить навыки.       «Главное — не спеши. Ты же не новичок», усмехнулся про себя Ян. Осмотрел лук, как делал это всегда перед стрельбой. Взял ученическую стрелу, положил хвостовик на тетиву. Стопа твердо уперлась в землю, плечо развернулось.       Вдох.       Привычно, знакомо. Спина, локоть. Мышцы пели, вспоминая забытое искусство, тетива упруго вибрировала. Только… почему он не чувствует сопротивления? Древесина под пальцами подозрительно застонала. Что за…?       — Пан Птачек? — раздался за спиной голос сотника. Какой-то неправильный, какой-то… напряженный. А затем сокрушительно-мокрое, словно ломалась гигантская кость: ХР-Р-РАСЩ!       Птицы на соседних деревьях в страхе сорвались прочь. Плечо лука разошлось, как перезрелый плод, ощерившись зубьями щепы. Смолистый, горьковатый запах ударил в нос. Тетива, сорвавшись, шлепнула по запястью, обжигая не хуже крапивы. Левая рука, державшая древко, вздрогнула, принимая трескучий удар разлома.       Ян оцепенел. Сломался. Лук сломался. В его руках. А вместе с ним рассыпались и последние надежды, что он сможет взять это под контроль.       Пальцы мелко подрагивали. Не от слабости, нет. Бесполезное оружие глухо стукнулось у ног. Ян прикрыл веки. Это…       — Впечатляет, — уронил Бернард все тем же настороженным тоном и, прочистив горло, добавил полувопросительно: — Должно быть, трещина в конструкции.       Ян помотал головой. Он стоял лицом к мишеням и не мог ручаться за чужую реакцию. Но он знал точно: видел, Бернард все видел. Не мог не.       — Нет. Я проверил.       Отрицать? Он не станет. Больше не станет. Это бесполезно. Ему нужно…       — Пан Птачек? — голос сотника впервые звучал по-настоящему взволнованно. Возможно, из-за бледности господина. Ян чувствовал, как кровь отлила от лица. Это уже слишком. Слишком.       — Мне, я, — затараторил он сбивчиво, торопливо отступая. — Мне нужно остыть. Нет! Подумать. Да. Я буду в своих покоях!       И сорвался на бег.

***

      Ян открыл глаза. Он снова в своей комнате. В своей маленькой крепости-тюрьме. Сначала прикованный к постели инвалид, потом добровольный затворник, а теперь? Зверь в клетке, как высказался Бернард? Сотник ведь не подозревал, сколь близок к правде, не так ли?       Или подозревал?       Вуфк! Тп-р-р т вуфк!       «Что? Что ты имел ввиду, чертов ублюдок?!»       Ян осел на пол, так и не разжав захват. Его колотило: мелко, лихорадочно. Он прижал руки груди, складываясь едва ли не пополам, и горячо зашептал:       — Что ты со мной сделал… Сукин сын, что ты сделал?       Волк или монстр — неважно! Уже не важно. Он врал себе так долго, что почти поверил в собственную ложь, но правда вырвалась наружу, круша все на своем пути простой истиной: он менялся. Оно его изменило. Заразило. Только чем? Бешенством? Или какой-то иной хворью, название которой наука еще не знает? Запахи, звуки, судороги — еще куда не шло. Но то, что случилось на ристалище? Это даже не буйство, это что-то похуже. И это страшнее всего, что происходило с ним прежде. А главное — есть свидетели. Пора было забыть историю про слабые нервы или видения в горячке. Это аномалия, которую видели другие люди. Бернард видел.       Но почему-то пока молчал.       Ян сухо всхлипнул.       — Курва! — Он выпрямился, обессилено опуская руки. Те плетьми повисли вдоль тела. Запрокинул голову, слепо уставившись в потолок. — Я схожу с ума, да?       Ответа не было. Взгляд обреченно скользил по знакомым предметам. По скромному балдахину, по гобелену с родовым гербом на стене, столу, полке с книгами. Весь его привычный мир — вот он. Но Ян в нем теперь словно чужой.       Снова шепотки и неуверенные шаги за дверью. Робкие, испуганные: «Может, отвара успокоительного принести? Или вина?» «Дура! Не трогай, не в духе он!»       Ян хрипло выдохнул. Его жизнь рушилась. А он? Что он может сделать? Что противопоставить… этому? Разве что сдаться.       Дыхание перехватило.       — Сдаться…?       Ян уставился перед собой широко распахнутыми глазами.       Да… Да черта с два!       Он резко встал. Мышцы все еще подрагивали от всплеска ярости. Ян решительно рванул застежки гамбезона и направился к сундуку, на ходу стягивая правую перчатку зубами и отшвыривая в ту угол. Нет уж! Он вернет себе свою жизнь. Вернет! Надо… Ян воровато оглянулся на двери. Надо только как-то улизнуть от назойливого внимания прислуги и стражи.