Оборотень в Богемии

      Его окружало странное, бескрайнее, вязкое марево. Хотелось разогнать его руками, но те не слушались. Он болтался в этом грязно-сером топком ничто, точно рыба в кульке — беспомощно, неуклюже и...       Холодно. Как же холодно.       Затем пришел гул: монотонный, навязчивый, как гудение диких пчел за стенкой. И такой же вибрирующий. А после — толчки. Словно нечто, собирая осколки мыслей в живой комок, пихало его куда-то… Куда-то.       Сквозь саван густого небытия пробился запах. Знакомый. Что же… Где же он?       Ян не то чтобы услышал, скорее почувствовал чей-то сдавленный стон. И только потом понял, что то был его собственный. Толчками же оказалось не что иное, как тошнота. Противная такая, от которой тело мурашками покрывалось. Она то подкатывала к самому горлу, то отступала. Итак по кругу. Ян попытался сглотнуть, но ощутил лишь колючее першение — во рту пересохло, а на языке — противный гнилостно-кислый привкус. Гул же — шум его собственной крови в ушах.       Что? Что с ним? Отчего все... так?       Тело, — что окоченевшая туша, — ощущалось неповоротливым. Мертвым. Руки, сложенные на животе, вздымались в такт дыханию — деревянные, неотзывчивые. Ноги? Кажется, они были. Такие же недвижимые, как все остальное. Вроде даже укрытые одеялом, которое не грело. Пахло травами, свечным воском и чем-то тяжелым. Веки налились свинцом. Ян с трудом приоткрыл их, вяло осматриваясь сквозь полуопущенные ресницы. Его комната. Такая, как он ее помнил, разве что разномастных склянок на столике у изголовья прибавилось. Пузатые бока из цветного стекла переливались на солнце. Чья-то фигура в холопских одеждах свернулась калачиком у двери, другая — на табурете в углу. Игнац и… Ларс? Любош? Такая каша в голове… Ленивый мазок к окну, к свету — резь. Боже, как ярко! Точно через зрачок в затылок спицей ткнули! Ян зажмурился. Тошнота накатила с новой силой. Он снова застонал — звук вышел оборванным, жалким, как скулеж. От его вибрации жгуче резануло у основания шеи.       — О-х-х…! — уже не стон, но задушенный вскрик. Ян содрогнулся всем телом и сразу обмяк. Плечо пылало.       Плечо.       Толчки крови под пальцами, клыки... Господи. Господи! От вихря в голове заплясали цветные пятна перед глазами. Лес, охотничий домик, косуля и...! Ян втянул воздух — сипло, через силу. Чудище! Оно и в самом деле было. Не кошмар, не видение. Вспышка. Воспоминания прорвались, как крысы из затопленного подвала, и накрыли густой паникой, разгоняя пульс: жесткая шерсть под ладонями, смрад дыхания, блеск дьявольских глаз. Было, все это было. Взаправду. Та встреча, заведомо проигрышный бой, смерть, занесшая косу над Яновой шеей.       Коли б не Коврижка…       — К-коврижка…! — Ян потянулся за ее путеводным образом, выныривая из скручивающих нутро воспоминаний, потянулся всем существом и… завыл.       Как оказалось, потянулся он по-настоящему. Идиот. Тело протестующе заревело от боли — разной, отовсюду: дерущей, пульсирующей в такт неровному сердцебиению — от плеча, самой обширной, задающей тон этому ансамблю агонии; глухой и ломящей — от ребер; ползучей — ссадин; дергающей — от царапин на боку. И голова. Господи, как же раскалывалась голова, точно на нее натянули раскаленный стальной обруч и стягивали, стягивали, стягивали…       Что ж такое, он словно зверь на притравке: и режут, и колют, и рвут со всех сторон!       Ян влажно ловил воздух ртом. Тугой ком припер язык к небу. Невыносимо. Кто-нибудь… Кто-нибудь, остановите это!       Ворвавшиеся в этот хаос голоса рванули обратно:       — Тише, пан, тише! Вам сейчас двигаться неможно. — Ян осовело заморгал, силясь унять судорожное вздымание гудины. Голоса звучали приглушенно, будто из-под толщи воды. Чья-то широкая ладонь легла на здоровое плечо, удерживая от неосторожных движений. Теплая. Старина Игнац, точно. Теперь вспомнил. Тот еще батюшке служил. Да и маленького Яна в детстве выхаживал, когда занемог.       И вот — снова.       Зашуршало, затопали ноги. Второй голос, помоложе, Ларса, должно быть, врезался в уши звонким: «Очнулся! Пан Птачек в себя пришел! Доложите пану Ганушу!»       Ян вдруг почувствовал, как к губам что-то подносят. Вода, чуть разбавленная вином, показалась сладчайшим нектаром. Ком в горле немного откатил.       — Осторожнее. Маленькими глотками, пан. Вот так.       Рука с плеча переместилась на затылок, придерживая. Но Ян все равно поперхнулся — поторопился. Закашлялся. Истерзанная плоть вновь напомнила о себе: надрывно, громко что искры перед глазами заплясали. Сознание удержалось на плаву, но уже опасно покачивалось, как лодочка вначале шторма.       Почему... Почему он все еще жив? После такого?       Не дать векам сомкнуться становилось все труднее. Мысли ускользали, как проворные рыбки. Кажется, ему что-то объясняли. Сбивчиво, будто боялись что-то упустить. Или не успеть. Что три дня пролежал он в горячке, что бредил да стонал так, что кровь стыла, что, слава Господу, нашли его деревенские — Коврижка их лаем привлекла. Что она жива. Что лекарь боялся, будто пан Ян и ночь не переживет, а он — нет, сдюжил, боец их. Что пан Гануш… А, собственно, потом явился сам опекун.       Ян с трудом перевел на дядю затуманенный взгляд. Хмурое лицо норовило расплыться в бесформенное пятно. Ну, и дядя… дядя был собой: громкий, грубый, вездесущий. Как медведь в тесной коморке. Не то чтобы Ян ждал чего-то другого. Дядя бранился: «Доигрался! Больше из дома без присмотра — ни ногой! Если вообще теперь ходить сможешь…» Сквозь бред Яну казалось — казалось же? — что голос дяди как-то странно дрожит. Но потом Яна все-таки вывернуло, слуги в ужасе бросились останавливать вновь хлынувшую кровь, вытирать желчь с лица и подушки и… снова стало тихо.       Все последующие дни слились в один липкий беспорядочный комок. Беспокойное пробуждение, вонь пота, гноя и мочи — кажется, его собственной. Тягучая, дребезжащая реальность, зыбкое забытье и по новой. Ян не был уверен, что просыпался засветло. Рассвет, закат — все стало едино. Иногда сквозь лихорадочный озноб ему чудились монотонные молитвы и скорбная фигура в темных одеждах над постелью. Иногда — что тени в углах оживали. Иногда в этот бесноватый хоровод врывались знакомые лица, чаще прочих — дядя, аптекарь и Игнац, который его обтирал. Отпустило лишь спустя недели две. Ну, это если верить слугам — единственному источнику новостей в его резко схлопнувшемся мире. Они же отпаивали Яна бульонами, протертыми жидкими кашами и маковым молоком. Дядя, практически поселившийся в Нижнем замке, уже не бранился, но ходил мрачнее тучи. Однажды Ян рискнул проблеять несмелые объяснения. Дядя вздохнул — долго, протяжно — и ничего не ответил. С тех пор Ян страшился открывать рот в его присутствии.       И ведь винить было некого, кроме себя. Сам пошел на охоту в одиночку, сам опасность проигнорировал… Это разъедало не хуже гноя под повязками.       Как позже выяснилось, скорбная фигура принадлежала местному священнику, что читал те самые монотонные молитвы. Читал поначалу каждый день, часами, пока аптекарь пытался с помощью трав отогнать костлявую от Яновой постели. Это тоже слуги рассказали, ведь сам Ян в то время едва соображал. Когда же бредовая муть лихоманки отступила, визиты церковника стали реже. Но, увы, не короче. Иной раз Яну казалось, что его уже похоронили, до того отче усердствовал: запах ладана перебил даже гнойный смрад. Впрочем, когда в ночи Ян просыпался от нестерпимой тупой рези в плече и выворачивающей желудок тошноты, от которой в глазах темнело, он начинал верить, что действительно умер и попал в ад. Ну, или близок к этому. К утру страх немного отступал. К вечеру возвращался. Снова, снова и снова.       Возможно, не сумев затянуть его грешную душу в ад, дьявол разверз для Яна персональный ад на земле.       Шла третья неделя. Ян все еще был прикован к постели. Даже не перевернуться — любое движение приносило боль. Слуги вовсю боролись с пролежнями, подкладывая под господина подушки. Рана затягивалась нехотя. Уродливый багровый рубец оставался мягким и влажным. Когда аптекарь приходил его обработать, тот противно хлюпал сукровицей и все еще вонял. Не гноем — и на том спасибо, — а сырым мясом. Прочие раны рубцевались быстрее. Больше всего, правда, аптекаря беспокоила кость. Хмурый муж качал головой, накладывая пахучие повязки, да приговаривал: ключица раздроблена, заживать будет долго и, скорее всего, неровно. Подвижность руки может… снизиться. Для мечника это было ударом. Для господина, который должен вести своих людей в бой — это крах. Ян, и без того бледный как смерть, ничего не говорил в ответ. Только отворачивался и молился про себя, чтобы Коняш ошибся.       Дядино «доигрался» заиграло новыми мрачными красками. Немощный владыка, позор да и только.       Так протянулся месяц. Месяц, за который Ян так и не отважился рассказать, что же произошло у ручья на самом деле. «Волк. Большой. Напал внезапно. Я плохо помню». Все, ничего больше. К счастью, его перекошенное от скорби и боли лицо останавливало все последующие расспросы. Ну не мог же Ян рассказать, что на него напал… А кто? Он до сих пор не понимал, что это было, а спросить… У кого? И, главное, как? Слуги — самые суеверные и дремучие — шептались бывало, когда думали, что он спит: «Пан Ян лешего, должно быть, разозлил. Или беса встретил». Остальные верили в версию про бешеного волка. Даже отряд на его поимку выделили. И хорошо. Потому что Ян и сам в нее верил все охотнее, старательно вытесняя бредовые воспоминания. Это был волк, не монстр. Монстров не существует. Просто воображение от страха разыгралось. Только и всего! Не хватало еще, чтобы его, наследника Пиркштайна, объявили умалишенным. Или одержимым. До конца дней томиться под домашним арестом? Или, что еще хуже, быть насильно постриженным в монахи? Ни за что! Не то чтобы Ян верил, что дядя впрямь так поступит, но… не стоило исключать «но». Не после такого катастрофического просчета.       Так что да — волк. Просто волк.       Пошел второй месяц. Жаркое летнее солнце превращало Яновы покои в камеру пыток: душную и… глумливую. За окном бойко голосили птицы, смеялись люди, кипела жизнь! А он… Когда Игнац в очередной раз уносил полный ночной горшок, красный от стыда Ян позволил себе тихий сухой всхлип. Это невыносимо. Жалко. Что он за господин такой, что ему надо подтирать зад, как годовалому? Рваная рана стянулась ровно настолько, чтобы не кровить. Впервые за долгое время Ян, сжав кулак, заставил себя напрячь безвольные мышцы ног. Надо было встать. Хотя бы… хотя бы поссать.       Время шло.       Ян пытался ковылять. С трудом, через боль и собственную немощь. Сдувшиеся мышцы отказывались держать, колени не гнулись, словно забыли, как это делается, ноги то и дело подкашивались. Коли б не слуги, валяться ему на полу собственной комнаты в луже мочи и фекалий. Унизительно. Но вот начал возвращаться аппетит. Поначалу это вселяло надежду: он идет на поправку, наконец-то! Но аппетит продолжал расти. И расти. И расти… В результате он даже не удвоился, он удесятерился. Так резко, что Ян сам ужасался, на пару с кухарками, что ежечасно приносили ему в покои перекусы. Порой даже ночью. Иной раз ему казалось, что он ест за целую дружину. Тело быстро перестало напоминать жердь. Вопреки ожиданиям, у него не рос живот, только истощенные мышцы возвращали былую форму, точно на дрожжах. Может, даже чуть лучше? Ян не был уверен, слишком давно не видел себя в зеркале. Рана обрастала рубцовой тканью. Кость срасталась. Коняш, щупая выпуклую, все еще болезненную мозоль на ключице, в неверии нахваливал бычье здоровье молодого пана. Это должно было радовать.       Это пугало.       Ему разрешили короткие прогулки без сопровождения. Только Ян не ходил, он шелестел собственной тенью по замку, редко дальше лестничного пролета. Уже не от слабости — к себе прислушивался. Как зверь, что чует приближение грозы и пытается уловить урчание грома на горизонте. Слуги поглядывали с жалостью: «Бедный пан Ян, как жестоко за беспечность расплачивается», но не трогали: кто из страха, кто из сочувствия, как Игнац, например. Или псарь. Даже дядя стал… не мягче, это было не в его духе, но как будто терпеливее. Потому что в его представлении тихий, послушный Ян — это не здоровый Ян! Ян — это ураган, с которым нужно бороться! А не бороться за него… Эти дядюшкины слова даже по-своему трогали. Коняш, который, кажется, уже нажил себе состояние на знатном пациенте, осторожно намекал на дисбаланс гуморальных соков и на возможную меланхолию, частую спутницу серьезных болезней. Дядя спрашивал о кровопускании, Коняш авторитетно качал головой и предлагал поменять диету. Ян вполуха слушал обоих и думал лишь о странном, едва ощутимом гудении в мышцах, появившемся на днях.       А затем мир… заговорил.       Поначалу Ян думал, что ему кажется. Ложась спать, он слышал шаги за дверью, в коридоре, на других этажах — такие четкие, словно ходили подле его постели. Или шептались над ней. С каждым новым днем все разборчивее. Через неделю Ян уже мог точно сказать, кто и куда идет. Слышал разговоры так ясно, будто ему на ухо говорили. Различал, о чем спорит конюх с кузнецом в дальнем конце двора. Ловил, как о нем шепчутся: кто с суеверием, кто просто с опаской, что у молодого пана от долгой лихорадки рассудок помутился, совсем другой стал, пить — не пьет, по девкам не ходит, ай-яй-яй. И запахи. Боже, запахи! Нет, их не стало больше, но они стали настолько ярче, что голова кружилась. Узнавать о присутствии слуг в зале по тонкому шлейфу, что они оставляли за собой, понимать, что будет на обед, находясь в соседнем от кухни крыле… Господи, да Ян даже знал, когда у служанок «женская хворь» начиналась!       Это создавало чудовищные в своей комичности ситуации, когда несчастные девушки были уверены, что чем-то прогневили господина, в то время как сам он просто пытался понять, что с ним!       Это уже выходило за рамки нормальности. Что-то с ним происходило. Что-то неправильное. Но что? Этот неозвученный вопрос звенел в тишине его комнаты, ставшей разом и крепостью, и темницей громче, чем любой шум извне. А самое главное — не было ответов. Была только нарастающая, чуждая острота мира и тихий животный ужас от осознания: будет хуже. И он не знал, как это остановить.

***

      Чернила неслышно капнули на листок, оставляя жирную бесформенную кляксу. Ян досадливо цыкнул и перечеркнул все ранее написанное. Кончик пера, не вынеся напора, надломился с тихим, едва различимым треском. Ян побагровел. Втянул воздух, выдохнул через нос… А затем со злостью скомкал пергамент вместе с пером и швырнул в сторону, к скромной кучке таких же незаконченных. Как же… раздражало! Сколько времени уж прошло, а его все еще мучили последствия! Чертова хворь! Даже руки — и те слушаться перестали! То дрожали, что перо держать невозможно, то вовсе непроизвольно сжимались: от резкого звука, от гневной мысли. И ладно в уединении, но однажды в руках у Яна лопнул хрустальный бокал! Прямо на обеде с дядей, по случаю «что-ты-наконец-идешь-на-поправку». «Нервы», — сконфуженно пробурчал тогда Ян. «Нервы надо поберечь. Забудь о суде на сегодня. Ложись пораньше», — ответил Гануш, отставляя свой бокал, и посмотрел на племянника: долго, испытующе, почти не разочарованно. Словно говоря: ничего не случилось, все как прежде, но лучше посиди пока дома. От его грубой заботы одновременно щемило где-то под ребрами и драло, как если бы в груди поселилась стая бешеных кошек. Дядя его как будто… от дел отстранял? Как… немощного! Когда Ян только-только начал вливаться в прежний ритм! Слуги молча вытерли стол и подали новый бокал, создавая видимость нормальности. Видимость. Есть, несмотря на аппетит, уже не хотелось.       День назад. Всего день назад злополучный обед натолкнул на одну единственную, почти навязчивую мысль: нельзя и дальше сидеть сложа руки. Он, как будущий владыка, должен был присутствовать на господском суде, первом настоящем мероприятии после выздоровления, а его отвадили! Это даже хуже, чем когда тащат силком! Это… Это… обидно! Так нельзя, он должен это исправить!       Ян устало вздохнул, мазнул взглядом по склянке с успокоительным и потянулся за чистым пергаментом. Достал свежее перо, заострил и начал заново: «Я, Ян Птачек, наследник Ратае и Пиркштайна, сим приказываю...»       Вообще — странно все это, потому что в остальном Ян чувствовал себя хорошо. Ну, более-менее. Коняш успокаивал: «Так бывает, не все сразу, не торопите события, пан, обострения — часть выздоровления, позвольте себе передышку». Но о какой передышке может идти речь, когда само твое право, твоя честь под угрозой? Коняш простолюдин, едва ли он понимал… Ян должен был доказать, что он еще в строю. Или снова в строю? Не важно! Главное, чтобы дядя видел: я прежний, я могу, я достоин править! Чтобы не списывал его со счетов. Вопрос о починке моста, до которого у дяди все не доходили руки — идеальный вызов! Пить пока запрещал лекарь, в бани со свежим рубцом, при виде которого даже видавший всякое Игнац крестился, не сходить без риска назойливых расспросов. На охоту был объявлен безоговорочный запрет. Не просто «до выздоровления», а на срок без срока. Возможно, навсегда, потому что то, что случилось, могло стать концом всего, в том числе концом рода. Мертвый наследник — это вам не шутки! Значит, оставались дела. Ничто так не красит хозяина, как забота о своих верноподданных! И ничто не доказывает его состоятельность лучше, чем забота о благополучии этих самых подданных, так? Оставалось только дописать. Дописать. Этот. Чертов. Приказ!       Стражник в коридоре чихнул. Ян дернулся. Рука дернулась тоже. На строках: «...выделить из общинных запасов двадцать возов камня и бревен для починки…», финальная «и» взметнулась размашистым росчерком вверх. Опять.       С губ сорвался натужное мычание. Да что ж такое! Ян в сердцах хлопнул ладонью по столу. Удар вышел настолько сильным, что чернильница подпрыгнула и с гулким звоном перевернулась, заливая стол. Склянка с успокоительным вовсе упала, разлетевшись на осколки. В нос ударил терпкий мятный запах. Ян почувствовал, как у него начинает дергаться веко. Тихий утробный рык защекотал глотку. Пальцы, охваченные гневной дрожью, вцепились в края стола. Дико хотелось метнуть этот самый стол в стену.       «Что ты делаешь? Не сходи с ума, черт тебя дери!», мысленно приказал себе Ян, не без труда отнимая пальцы от стола — те тряслись. Пришлось сжать их в кулаки. Нет. Это все еще нервы. Нервы, понятно? Он долго болел — надо думать, почти два месяца жизни вычеркнули! — и теперь пытается влиться в прежнее русло. Коняш говорил, что так может быть. Организм истощен, так что в случайных всплесках нет ничего…       Чернильная дорожка поползла к краю стола, норовя залить колени. Ян поспешно отпрянул.       …страшного.       Пол раскрасили густые брызги. Ян с почти медитативной отрешенностью проследил за мерной дробью черных капель: кап-кап-кап.       Ты врешь себе.       Кап.       — К черту! Мне надо на воздух! — помотал головой Ян и вскочил на ноги. На псарню. Точно. Это поможет. Собаки не станут расспрашивать или смотреть с жалостью. Не станут упрекать в несостоятельности. Да и Коврижка будет рада. Бывало, псарь приносил весточки о «вашем четвероногом ангеле, паныч». За прошедшее время ей тоже пришлось не сладко. Лучше, чем Яну, но все же. Надобно навестить подругу.       «Давно следовало это сделать. Закопался тут, а она наверняка ждет».       А приказ… приказ он потом писарю надиктует!       Ян вихрем пронесся по лестнице, перескакивая через ступеньку. Напугал шмыгающего носом стражника. Пересек коридор, точно птаха в бреющем полете. В том что касалось грубой удали тело слушалось отменно. Возможно, Ян даже мог бы дать фору себе прежнему. Одна из немногих хороших новостей в череде странностей последних дней.       Внутренний двор и конюшню Ян пролетел еще быстрее, чем коридоры. Только и успевал ловить изумленные взгляды прислуги. Просто… потому что! Последнее время столпотворения нервировали. А людей в это время дня во дворе было достаточно. Молодые служанки, что тащили тяжелые корзины с мокрым бельем. Конюх, бранивший нерасторопного служку. Батраки, разгружающие телегу с провиантом у входа в погреб, пока старшая кухарка подгоняла их крепким словцом и указывала, что куда класть. Топот ног, копыт, ржание, харчки, плевки, окрики… Ян свел брови, как от назойливой головной боли, и свернул за конюшни.       Когда ж это кончится? Неизвестность убивала, а эта проклятущая чувствительность — хуже весенней мигрени! Она буквально мешала жить!       Псарня встретила его привычной возней, ворчанием, скулежом и… вонью. Абсолютно непривычной. Разве прежде здесь так пахло? Или это от денников так несло? Ян порывисто зажал нос рукой. Ужас! Куда смотрят только? Неужели нельзя дерьмо с навозом вовремя вывозить?       — Что за...? У Владислава что, совсем обоняние от его трубки клятой отбило? — Ян помахал второй рукой перед лицом, словно это могло как-то помочь.       Стоило почаще выбираться из комнаты с инспекцией. Вконец распустились.       Мысль, что виной всему вовсе не распущенность слуг Ян старательно гнал подальше.       Из уличного вольера его громогласным басом поприветствовал дядин любимчик — здоровенный дог по кличке Верный. Остальные прятались от солнца под крышей. Ян потрепал дога за брыли через решетку клети да зашагал к сарайчику, где обитали гончие. Пахло тут не лучше, разве что не навозом и дерьмом, а… собаками: терпко и сногсшибательно. И немного мочой. И мясом, которым собак кормили, и чьи остатки размазало по настилу. Подпорченные уже.       Лучше бы у него нос заложило, честное слово. Он бы даже с полной потерей нюха смирился. Без шуток!       «Надо приказать почистить все с щелоком или даже с известью», подумал Ян, толкая дверцу пристройки. Сначала было тихо. Любопытные взгляды десятка глаз молчаливо метнулись в его сторону. Но не успел Ян и слова сказать, как его накрыло пушистой звонкой волной. Скользкие и холодные носы мазали по ладоням, выпрашивая: «меня, погладь меня, нет, меня!» Кто-то тянул за полу пурпуэна, кто-то в порыве радости вставал на задние лапы и пачкал чистые шоссы росчерками сухой пыли, хвосты радостно хлестали по ногам и бокам скучковавшихся собратьев. На душе потеплело. Хотя бы здесь к нему относятся по-старому. Может даже чуточку лучше: собачья радость была искренней и чистой, без примеси сословных предрассудков.       — Ай, разбойники! Скучали? — Ян с почти забытой мальчишеской улыбкой ловил проворные фыркающие моськи и трепал за ушами этот четвероногий вихрь. Их с дядей свора была не самой большой, всего-то десять голов быстроногих гончих. Зато каких! Ян лично щенков отбирал! Ну, еще дядин дог. И Янова выжла Коврижка. К слову, где она? Ян оглянулся, отталкивая Пряника, негласного вожака своры, что особо ретиво вынюхивал его промежность. — Ну-ну, тише, лиходеи. Эй! Ты куда морду суешь?       Обнаглевший нос ткнулся прямиком меж ягодиц. Ян вытянулся от неожиданности. Пряник шумно фыркнул, чихнул с чисто собачьим недоумением и игриво увернулся от хозяйской оплеухи. Вот же… бандит!       — Эй! Я, по-твоему, на течную суку похож? — возмутился Ян, но тут же замолк. Обоняния коснулся табачный шлейф.       — Пан Птачек! Не ждал вас.       Владислав. Его появление не стало неожиданностью, хоть Ян и стоял к двери спиной. Ну вот, опять эти странности. Дурацкая побочка!       — Разве я не могу навестить своих четвероногих помощников?       Ян, натянув приветливую маску, развернулся и шагнул к старику, преодолевая сопротивление шерстяного буйства.       Владислав почтенно снял шапку и поклонился:       — Что вы, паныч, я вовсе не то имел ввиду!       Нет, конечно же нет. Ян знал. Знал он и то, что по всему замку уже бродит слушок, будто он часть души в том лесу оставил, в уплату… за что бы то ни было. И теперь все мирское ему чуждо. Глупые суеверия, да и только. Но как объяснить это необразованной челяди? Чтобы не смотрели… вот так! Как на призрака! Он пришел проведать свою свору, а не воду в вино обратил, что в этом такого?       — Где Коврижка? — Ян демонстративно огляделся. На секунду — всего на секунду — червячок неприятного предположения узлом свернулся где-то в кишках: а не врали ли ему? Про Коврижку-то? Что если ее… нет уже? Однако лицо Владислава посветлело и червяк поспешил ретироваться:       — Дык я в вольер для щенных сук ее пока посадил. Там и полы почище, да потеплее. Раны хорошо зажили, но я ее пока берегу. Кобели дурные же! Зашибут еще. Обождите паныч, сейчас приведу.       И псарь скрылся из виду, оставив Яна с приятным томлением предстоящей встречи. Между тем, интерес Пряника к панским «тылам» не угас, только теперь к нему присоединился и Крендель… Да что с ними? Ян шикнул. Затем прислушался. Свора вместе с ним. «Смотри, Коврижка, барин к тебе пришел. Где барин?», послышалось снаружи. Следом задорное тявканье. Ян позволил себе мимолетную улыбку, а свора живой волной ломанулась в сторону выхода. Ян вышел за ними.       Коврижка все еще прихрамывала на переднюю лапу. Особенно бросались в глаза лысые шрамы на лопатке. А вот ободранная бочина выглядела хорошо. Разве что шерсть теперь там была на тон темнее. Увидев Яна, она радостно залаяла.       — Коврижка, девочка моя, — Ян поспешил на встречу, заодно отгоняя приставучих кобелей, что окружили бедолажку, норовя зализать. Не иначе как до смерти. Особенно уши, морду и под хвостом. — Так, кыш! Кыш, лиходеи! Ах ты моя хорошая.       Ян опустился на колено, лаская счастливую Коврижку. Псарь смиренно стоял рядом, не смея побеспокоить. Кажется, даже умилялся. Щеки обожгло. Ян поспешил встать и нагнать на себя хоть что-то напоминающее серьезность. Забылся. Столько раз повторял, что не ребенок, а сам…       Псарь только усмехнулся в кустистые усы.       — Верная животинка. Хорошо, что она с вами была, когда… — он наклонился потрепать Коврижку по холке, но тут же охнул, взволнованно глянув на Яна. — Простите, паныч. Вот я старый дурак.       Сам Ян ощутил как кровь отливает от лица. Неприятно. И… он нахмурился. Не от воспоминаний, они быстро отошли на второй план, а от необъяснимого изменения в… ароматах? Как будто от Владислава вдруг пахнуло чем-то новым. Старик пристыженно отступил на шаг. Видимо, решил будто теперь его ругать станут.       Так это...? Неужто Ян почуял… страх?       Коврижка недоуменно завертела головой и тихо заскулила, царапнув Ян лапой по голени. Тот мотнул головой.       Кажется, ему просто кажется. Чуять страх, что за глупости.       — Ничего. — Вышло тихо и глухо. Пришлось прочистить горло, повторяя громче и живее: — Ничего. Не возражаешь, я заберу ее? Хочу прогуляться.       Злиться он не собирался, что бы там слуга себе не напридумывал. Расстроился? Да. Озадачился? Дважды да. Но не злился. Разве можно злится за то, в чем сам виноват? Ян не какой-то там бездумный тиран, он умеет признавать ошибки!       — Вам не нужно мое разрешение, паныч, — Владислав по-доброму усмехнулся, но взгляд выдавал опаску. Тоже вполне объяснимую. «Не нужно», как же. Ян постарался скрыть кривую усмешку. Он-то помнил, как дядя отдал приказ никуда его не выпускать без сопровождения. Всем ключевым фигурам в замке. Владиславу, конюху, сотнику, страже на воротах — всем. Его гневное «без присмотра из дома — ни ногой» не было пустой угрозой. Но обиднее всего было то, как Ян о том узнал: случайно. Услышал через пол коридора и закрытую дверь, когда мимо проходил. Поначалу было… впечатляюще. В плохом смысле. После таких финтов от собственного слуха становилось не по себе. А потом по-человечески горько. Ребенок. Для дяди он все еще ребенок, чье мнение не стоит ровным счетом ничего. Дитя, которое можно не уведомлять о своих решениях. Плевать, что «дитя» уже маковкой с дядей сравнялось. «Не дозрел» и все тут.       И после этого дядя еще удивлялся, чего это Ян по корчмам да по баням бегал. Вот потому и бегал! Он мужчина, а с ним…       — Хм, дядя Гануш тут бы поспорил.       Ян не стал говорить: я знаю, но невысказанное буквально повисло в воздухе. Это был очень мягкий домашний арест. Почти не унизительный. Почти.       — Паныч…       Владислав выглядел пришибленным, нервно теребя трубку в кармане. Тяжело ему, должно быть, меж двух огней стоять. В данном случае, меж желаниями и мнениями двух панов. Лучшее, что Ян мог, сделать вид, что это не «дядя велел», а «они вместе уговорились». Это звучало менее уничижительно.       Он избавил слугу от дилеммы:       — Все в порядке, — откуда-то даже нашлись силы усмехнуться. — Я все понимаю. Не волнуйся, Владислав, мне и самому теперь не до охоты. Тебе не придется переживать, что за мной недоглядел. Я к Верхнему замку, в сад. Кто-нибудь меня проводит.       Плечи слуги едва заметно расправились. Ян уловил тихий вздох облегчения.       — Пан Гануш беспокоится, паныч, — постарался смягчить ситуацию псарь. Ян только кивнул. Беспокоится, безусловно. Вот только о чем? Свои мысли Ян решил оставить при себе. Задумчиво угукнул и двинулся в сторону ворот.       — Мы пошли. Коврижка, ко мне! — напоследок Ян обернулся через плечо: — Ах да, Владислав. Ты бы постращал своих помощничков. Скверно они работу выполняют, вонища такая, хоть топор вешай.       Владислав удивленно помял шапку:       — Разве ж? Да вроде, как всегда все делают, — развел руками он. Ян отмахнулся.       — Тогда перепроверь. Пусть все тут отмоют, а то дышать невозможно. Пожалели бы собак, у них нюх поострее нашего.       И Ян зашагал прочь, чувствуя на себе взгляд слуги. Проницательный и тяжелый, от которого зудело меж лопаток. «…нюх поострее нашего…» Псарь знал. Знал и Ян. Это не только о собаках.       Вслед донеслось тихое, но громогласное:       — Слушаюсь.       Все все понимали. Но делали вид, что все нормально. Проклятая видимость.

***

      — Коняш говорил, что из-за нервов чувства могут лгать и обостряться. Вот. Так что это из-за болезни. Эти странности пройдут. Обязательно, — объяснял Ян, следуя по мощеной тропе, мимо розовых кустов. Один из младших слуг проводил его через город, почтительно поклонился напоследок да исчез, так что теперь Ян прохаживался с Коврижкой по саду в гордом не-совсем-одиночестве. Его путь лежал в сторону старой ветвистой яблони в самой глубине. Обычно там стоял стол для игры в кости, но сейчас его убрали за ненадобностью. С недавних пор само понятие азарта словно вычеркнули из замкового быта.       Коврижка трусила рядом, глядя на хозяина с самым преданным видом. Ловила слова, фыркала, тявкала и чихала, словно отвечала осмысленно, пока Ян с чинным видом пересказывал ей назначения аптекаря и делился своими собственными соображениями на этот счет.       Вокруг клубился теплый летний дух. Плотный, пряный, напитанный ароматами нагретой солнцем травы, клевера и мшистыми нотами замковых стен. Идеально для праздного безделья. Повинуясь порыву, Ян расстегнул золотисто-желтый пурпуэн — новехонький. Вдохнул полной грудью.       Вообще, говорить с собакой, когда вокруг столько людей — странно. Но только собаке можно было пожаловаться на обострившиеся чувства и не получить в ответ тревожного взгляда, как, например, с Коняшем. Впрочем, для аптекаря жалобы Яна были всего навсего симптомом. Земным, понятным, который можно и нужно вылечить. Диетой, настойками и систематическими прогулками на воздухе. Желательно пешими, и вдвойне желательно — в спокойной обстановке. Без криков и давки: «Поэтому постарайтесь избегать шумных ярмарок и турниров, пан. Выздоровление — это не поединок, который нужно выиграть. Помните, терпение в этом деле ваш главный союзник».       Ян вздохнул. Тяжело было сохранять баланс между рекомендациями эксперта и внутреннем кодексом. Его гордость — личная и родовая — требовала действия. Тело же… тело вообще непонятно чего требовало. Силы вроде вернулись, раны затянулись, а усидчивость… усидчивость помахала шелковым платочком и унеслась в далекие дали.       Дойдя до яблони и убедившись, что никто не смотрит, он уселся прямо под ней. Церемонное посиживание в кресле — это для гостей. Гостей нет? Значит, к черту этикет. Да и шоссы все равно уже собаки перепачкали. Ничего, постирают.       Ян оперся спиной на ствол и с блаженством раскинул ноги. Коврижка, виляя хвостом, улеглась меж его разведенных бедер, устроив тяжелую голову на хозяйском животе. Выдохнула шумно. Ян почухал ее за ухом и, прикрыв веки, откинул голову.       Нежный ветерок взъерошил волосы.       Если рассудить: с одной стороны, он приходил в норму. Хотелось что-то делать, бегать, скакать верхом, носится по замку, пугая стражу… Может, вспомнить детство и назло всем запретам забраться на эту самую яблоню. Слопать незрелое кислое яблочко, чтобы потом слуги, особенно Игнац, сетовали: ну, пан Ян, живот же заболит! С другой… он невольно вздрагивал от громких звуков: от дверного хлопка, громкого окрика, чиха в коридоре… Нутро, словно натянутая тетива, пребывало в постоянном напряжении. Руки протестовали против тонкой работы. Ян нахмурился, прислушиваясь к ощущениям: это не было похоже на судороги, как опасался Коняш, а… как будто мышцы жаждали выплеснуть накопившуюся силу. Словно обладали собственной волей, требуя… масштаба. И это, если честно, пугало сильнее. При судорогах хоть лечение известное, а здесь… черт разберет.       Не высоковата ли цена за возможность еще немного потоптать эту бренную землю?       Коврижка по-деловому подобралась выше, умостившись на Яне передними лапами, ее голова теперь покоилась у него на груди, а дыхание щекотало шею. Тот усмехнулся, укладывая ладонь на ее спину.       Может, стоило вернуться к тренировкам? Позволить напряжению выплеснуться, чтобы не ломать столы? Хотя, Коняш вряд ли одобрит. «Кость может сломаться повторно», говорил он. «Подождите еще хотя бы месяц. То, что она зажила так быстро и так хорошо — уже чудо, не испытывайте Божью милость».       Ян угрюмо хмыкнул, так и не открыв глаз. Милость, как же. Так ли должна ощущаться благодать? Рука непроизвольно сжалась в кулак. Коврижка тонко проскулила, точно спрашивала, все ли в порядке. Ян натянул ободряющую улыбку.       — Ну, что ты, девочка? Не волнуйся. Я поправлюсь. Вот увидишь. — Он говорил это с легкой полуулыбкой, глядя из-под полуопущенных ресниц. Однако противный тонкий голосок внутри скреб, как мышь за стенкой в ночи.       Сам-то в это веришь?       Уголок губ дернулся.       — После той встречи с волком нам обоим не помешает отдых и свежий воздух, — Ян заботливо смахнул соринку в уголке собачьего глаза. Коврижка капризно фыркнула. Голос не смолкал.       Волк, ну-ну.       — Мы с тобой пережили настоящее приключение. О таком не грех и балладу сложить. Что думаешь? — Ян игриво выгнул бровь. — Про смелого пана, его верную четвероногую подругу и бешеного волка.       Ты знаешь, что на самом деле произошло.       Калитка в сад скрипнула. Садовник пришел.       — А знаешь, что слуги говорят? — заговорщицки шепнул Ян собаке. Та пытливо склонила голову, навострив широкие уши. — Наверняка знаешь, ты же все слышишь. Про лешего! Или про беса. Только представь! Ну какой бес или леший, в самом деле? Даже звучит глупо.       Это ложь. И ты это знаешь.       — Монстров не существует. Бабкины сказки. — Он продолжал криво усмехаться. Старался…       Посмотри правде в лицо!       Коврижка нервно дернулась. Собачий взгляд плескался совсем не собачьим беспокойством.       — Скоро встану на ноги и поедем вместе за стены. Все будет по-старому, — уронил Ян, гладя теплую макушку.       НЕ ВРИ ХОТЯ БЫ САМОМУ СЕБЕ!       Коврижка заскулила. Ян подтянул ее к себе и уткнулся лицом в тонкую, бьющую пульсом жизни шею.       — Все хорошо, девочка. Все будет хорошо.       Он знал, что это неправда.