Оборотень в Богемии

      Вдох.       Тетива упруго звенит под пальцами, повинуясь плавному движению.       Выдох.       Главное — не спешить, это ошибка новичков. Ян — не новичок.       Солнечные лучи, расщепленные в высоких кронах, скользят по лицу, одежде, искрятся в золоченых нитях. Тепло. Слабый ветерок с юга-запада ерошит листья. Взять чуть левее.       Вдох. Спокойный, неполный выдох.       Секунда тишины, только поют напряженные мышцы. Мир сужается до крохотной точки, до судорожно вздымающихся маленьких ребер под лоснящимся русым мехом.       Треск ветки за спиной.       Заяц, мирно точивший корешок на опушке, срывается прочь.       — Курва!       Время вернуло привычный ход. Коврижка, пламенно-рыжим изваянием застывшая у ног с задранной передней лапой, заскулила и вопросительно глянула на хозяина. Ян с досадой отмахнулся, опуская лук. Удрал, нечего и пытаться.       — Оставь его, девочка. Сегодня ушастому повезло. А вот нам — нет.       По правде — обидно, аж злость пробирала. Ян цыкнул, заводя лук за спину. Вылазка в лес с самого утра не заладилась, еще на подъезде к охотничьему домику: какая-то дрянь поломала жерди для разделки и разворотила ограду загона. Следы были нечеткие, все ж конец весны выдался засушливым, а сухая утоптанная земля — плохой рассказчик, так что опознать непрошенного гостя по отпечаткам не вышло. Или даже гостей? Какой-то крупный хищник и... Если судить по разрушениям, скорее всего то был лось. Или крупный олень. Эти негодяи порой такую невидаль вытворяли — только держись.       Видать, его, бедолагу, загнали, а он своей тушей все и посносил.       Кто б другой, наверное, наоборот сказал: повезло. Все ж самих бесчинщиков Ян не застал. А коли б застал, простой обидой мог не отделаться — попробуй-ка удрать от разъяренного сохатого. Или от рыси. Однако ж на том сомнительное везение заканчивалось. Вся дичь от него хоронилась да шарахалась, точно Ян чумным был. Хотя вел он себя как обычно: ни звуком неосторожным себя не выдал, ни движением. Да и Коврижка послушной была, не срывалась почем зря. И так уже полдня!       Странно это все.       Треск еще этот.       Ян обернулся, пытаясь углядеть хоть что-то в лесной чащобе, откуда звук слышал, да без толку. Коврижка только нервно топталась рядом. Мокрый нос судорожно ловил воздух вокруг. Послышался тонкий скулеж. Ян ободряюще потрепал ее за ушами и снова присмотрелся — ничего. Очень странно. Она б точно заметила, все ж выжла племенных кровей, ее предки королей сопровождали. Встала бы в позу, залаяла… А точно ли за спиной звук был? Может, сбоку? Да и эхо долгое. Далековато. «Тогда немудрено, что она не учуяла. Если там кто и был, мы о том уже не узнаем».       В любом случае, времени до заката еще много, а значит:       — Ну, что, хорошая моя, попробуем еще разок? Не возвращаться же в лагерь ни с чем?       С этими словами Ян поманил Коврижку и двинулся дальше по знакомым тропам. Пожалуй, стоило свернуть к ручью — там, бывало, на водопой выходили косули. Да и воды набрать можно, его фляга как раз опустела наполовину, вот и пополнит. Собака же все напряженно пробовала воздух со стороны чащобы. Все высматривала что-то… Ян, отводя от лица ветки, оглянулся через плечо:       — Коврижка! Ко мне! — поторопил он, не сбавляя шага. Если в той стороне лосиха с детем шастает — а ведь это вполне могла быть она! — им тем более не стоит задерживаться. Сейчас как раз сезон, а рассерженная стопудовая мать пострашнее стаи волков будет. Коврижка наконец потрусила за хозяином, но то и дело пугливо озиралась.       — Ну-ну, не волнуйся, сейчас уйдем в другую сторону. Добудем зайца или косулю — я тебе ухо дам. Или хвостик. Хочешь хвостик? — Ян позволил себе сюсюкающие нотки, которые никогда бы не допустил в совместной охоте с кем-то еще. Коврижка, робко вильнув хвостом, согласно затявкала. Так-то лучше. — Да! Вкусный хрустящий хвостик! Ищи! Ищи хвостик!       Коврижка вырвалась вперед, припав носом к земле. Ян с довольной полуулыбкой — за ней.       Солнце близилось к зениту. Воздух прогрелся, загустел. Лето не за горами… Ян распустил шнуровку и оттянул ворот пурпуэна — жарковато. Вдохнул поглубже, наполняя легкие яркими, дурманящами ароматами: смолистая хвоя, сладковатая прель прошлогодней листвы, приторная нотка цветущей липы где-то вдали. Звуки не слышались — ощущались телом: сухо хрустел опад, легонько пружиня под стопами, шелестела трава, побеспокоенная плавной поступью Коврижки. Высоко над головой, невидимая, трещала иволга. Деловито перекликались дрозды. Негромко тренькал свиристель.       Хорошо удалось от слуг отвязаться. С сопровождением пришлось бы держать лицо, а так…       Досада и разочарование постепенно ослабляли царапучую хватку. Если так подумать, он неплохо проводил время: здесь, вдали от замковых стен, под могучей сенью зеленых исполинов. Не то чтобы Яна тяготило пребывание в собственном доме, просто порой казалось, что даже камни в фундаменте смотрят на него осуждающе, напоминая о долге, чести, ответственности — прекрасных, достойных добродетелях! Но все ж тяжеловатых... Они как полный доспех, что оттягивал плечи. Иногда его хотелось снять.       Возможно, Ян делал это чересчур часто.       Коврижка на мгновение замерла, прислушиваясь к чему-то. Уши забавно дергались, морда — сосредоточенная. Она фыркнула и снова пошла. Ян, утерев пот под носом, следом.       Невольно вспоминались все их взаимные прения с дядей. Тот считал Яна легкомысленным юнцом, который «не нюхал пороху». Ян в отместку называл дядю закостенелым консерватором и шел топить печали в ближайшую корчму или купальню, жалуясь пьяной солдатне, что радостно выпивала за чужой счет или прекрасным девицам-банщицам на превратность судьбы: «дядя не понимает… когда встану во главе…». А что еще ему оставалось? Дядя только и делал, что поучал и осаживал. «Учил уму-разуму», как он это назвал. Обидно до чертиков. Ян ведь уже давно не ребенок, а с ним все как с маленьким.       Несправедливо.       Бывало, Ян уходил в лес, вот как сейчас. Здесь он уже не жаловался — разве что коню да собаке, — а просто… растворялся в процессе. Увлеченно, точно занимательную повесть, читал следы, выслеживал… По мнению дяди такое времяпрепровождение — тоже легкомысленное, но хотя бы благороднее попоек. Даже пользу приносило, особенно к столу. Уж отведать маринованной крольчатинки или запеченного рябчика дядюшка никогда не отказывался. На какое-то время наступало затишье, но потом все равно: дядя что-то говорил — Ян взрывался.       Коврижка ловко перескочила небольшую канавку. Ян перешел по старому замшелому стволу.       Порочный круг повторялся, а Ян не представлял, как его разорвать. Дядя не слушал. Даже нет: он не хотел слушать. Любой порыв племянника — это непременно романтическая глупость. Или бессмысленное расточительство. Или — что угодно! — но непременно в неприглядном свете. Хоть бы раз дядя одобрил его идеи, хоть бы раз похвалил, вместо того, чтобы стращать за малейший шаг в сторону. И так всегда. Стараешься? Неправильно стараешься! Не стараешься? Еще хуже!       На очередном шаге носок пронзила тупая боль, тело чуть повело вперед. Курва, корень под ногу подвернулся. Ян сдержанно выругался, возвращая равновесие. Стоило быть внимательнее. Это его лес, его земля, но разве это повод для беспечности? Если он по дурости навернется и сломает себе шею в этой глуши, в том не будет ничьей вины, кроме его собственной.       Коврижка ткнула носом в вытоптанный пятачок земли шагах в шести от него, вдыхая шумно и прерывисто. Заходила кругами: туда, обратно. Встала. Повернула голову в направлении следа и, обернувшись к Яну, призывно тявкнула.       — Ага, нашла что-то. Давай посмотрим.       Ян подошел к собаке и опустился на колено рядом. Провел рукой над невидимым следом, точно считывал ладонью. Улыбнулся. Ну, невидимым-то след был для каких-нибудь глупых недотеп. А вот Ян видел ясно. Цепочка неглубоких вмятин. Контуры на голой земле размытые, будто стертые, а все ж различимые. Между ними — дорожка взметенной пыли. А где трава росла — стебли примяты. Косуля.       — Не зря мы решили пойти к ручью. Слышишь? — Ян поднял указательный палец. Будто бы собака и впрямь могла его понимать. А может, понимала, вон как голову клонила. — Вода журчит. Мы близко. Давай-ка теперь потише, девочка.       Ян снял лук с плеча. Чуть согнулся в спине. Поясницу привычно тянуло. Шаг стал мягче: с носка, не с пятки. Колени пружинили, стопы — стелились. Опад едва шуршал под мягкой кожей сапога. Колчан слегка покачивался, задевая бедро. Ян придержал его рукой. Ноги несли легко и упруго, будто помня каждый поваленный ствол, каждую рытвину. Взгляд остро скользил по подлеску, ловя любое движение. Певчие птахи продолжали голосить, ничем не выдавая. Словно Ян — часть этого леса. Такой же хищник, как волк или рысь. Не чужак, не пришелец — полноправный.       Коврижка вторила хозяину, призраком скользя меж кустарников и стеблей. Сбоку и чуть впереди, пробуя воздух.       Журчание ручья становилось громче и отчетливее. Земля здесь — плотная глина, усеянная редкими сочнолистными травами: сныть, кислица, копытень. Жались у растресканных временем стволов пушистые снопы осоки. Качались на ветру молодые гибкие осинки, чьи листья дребезжали, точно монетки на цыганском платке, вплетаясь в общую мелодию дикой природы. Раскидистые лапы папоротника, как мохнатые чудные лапища, охаживали голенища сапог. След косули то обрывался, то робко напоминал о себе нечеткой выемкой, то кричал глубокой острой резью на рыхлых участках.       Вот уж и вода показалась. Веселая, искристая, пела бодро и заливисто. Коврижка замерла, навострив уши. Ян тоже. Эхо… Словно тявканье небольшой собаки, только тоньше и выше: тявк-тявк-тявк. Ян прикинул: шагов сорок, может, чуть больше, там, ниже по течению. Рука сама за стрелой потянулась. Древко с тихим шелестом покинуло колчан и отточенным движением легло на лук, что сейчас смотрел вниз. Пальцы правой руки обхватили тетиву, прижимая к ней хвостовик.       Ян жестом скомандовал собаке следовать за ним и двинулся к источнику звука.       Уж на этот раз повезет.       Тявканье повторилось, за ним — приглушенная невесомая поступь копыт. Листва в той стороне колыхнулась. Коврижка, тенью стелившаяся у ног, напружинилась, будто сама натянутая тетива. Еще чуть-чуть — полетит. Собственное тело гудело от горячего напряжения. Капля пота мазнула по шее за воротник. Еще немного, пара шагов. Он уже видел мелькнувшую в зарослях рыжую шкуру. Встал в позицию, прицелился. Дыхание сравнялось с шепотом ветра…       Треск. Грубый, настырный. Все там же, за спиной. Стрела запела, но слишком поздно.       Курва!       Косуля высоко и протяжно засвистела, срываясь с места. Стрела глухо утопла в опустевшем пятачке. Ян дернулся было, но передумал и остался на месте. Опустил лук, сжимая древко крепко-крепко и глядя вслед удирающей добыче.       — Да черт бы тебя подрал! — в сердцах воскликнул он, оборачиваясь. Это уже выходило за рамки! С самого утра! Точно какой-то осознанный саботаж! Неужто дядя все ж за ним соглядатаев послал? Потому что один пошел? Это… это...!       Мысль оборвалась.       Птицы.       Птицы смолкли. А из звонкой внезапной тишины хлынуло нечто иное. Что-то животное. Первобытное.       — Что за чертовщина?       Мороз колючим потоком прокатился по хребту, пальцы занемели. Коврижка рвано заскулила, сутулясь и приседая. Уши прижались, хвост прилип к пузу, лапы почти топтались по яновым ступням. Она вскинула голову, с человеческим отчаянием глядя на хозяина, но Ян застыл, точно парализованный.       Запах. Он почувствовал запах, что принес резко сменившийся ветер. Такой мощный и едкий, что даже скромное человеческое обоняние уловило эти влажные, чужеродные ноты. Горько-кислые, как у старой собаки, с примесью чего-то еще, что жгло ноздри, глотку и оседало на языке мерзким гнилостным привкусом. Запах чего-то больного.       Неестественного.       Потустороннего.       Ян прерывисто втянул воздух сквозь разомкнутые губы.       Треск повторился, пробиваясь сквозь панический гул в ушах. И еще. И еще. Кто-то шел, методично двигаясь по его с Коврижкой следам. Вон и лист папоротника, что нечаяно погнул Ян, и отпечаток лапы Коврижки в полувысохшей грязевой луже. А оно — там, дальше, скрывалось в пестрой чащобе. И приближалось — нет, проламывалось, — сотрясая листву и ломая ветки. Прямо к ним.       «Это не люди дяди. Нас преследовали. С самого начала», мысль ударила с такой ясностью, что мурашки иголками пробежали по коже. Не совпадение, не слуги, не случайный зверь на тропе. Цель. Они были целью.       Но... Чьей?       По спине выступил холодный пот. Нижняя рубашка противно прилипла к коже.       Показался силуэт. Грузный, темный, косматый… Вонь усилилась.       Коврижка взвизгнула звонче, почти молила. Ян вздрогнул всем телом. Бежать! Но как? Ноги точно к земле приросли. Сердце как безумное в груди металось, того и гляди — из глотки выскочит.       Пыхтение. Гулкое, надсадное. Шорох тяжелой поступи. Ближе.       Ян заставил себя шаркнуть назад. Двигаться, нужно двигаться!       Мелькнул серебристо-зеленый отблеск — глаза.       Ян подавился вдохом. Коврижка, выступив на полшага, перешла на визгливый лай. Тряслась, как лист на ветру, но лаяла: истерично, с надрывом.       Ян с силой сжал древко лука. Вернуть себе тело, хотя бы пальцы, ну же!       Оно выдвигалось из чащи, как галеон — медленно, неумолимо. Ян видел… Что он видел? Широкая темная лапища с серпообразными серо-желтыми когтями ухватилась за ствол, отталкиваясь. Пять пальцев. Как у человека. Потом показалась голова: массивная, широкая, с узкой клинообразной мордой, как у волка. Ян отступил еще на шажок. Сердце, пропустив удар, заколотилось с новой силой. Оно выступило вперед, полностью являя себя. Ян задрожал.       Не зверь.       Не человек.       Кто… Что это?       Оно стояло на двух лапах, сутуля, пусть и обросший черно-бурой шерстью, но вполне узнаваемый человеческий торс. Волчья башка на толстой шее потянулась в сторону Яна, влажно фыркая. Оскалилась в извращенном подобии улыбки, обнажая желтоватые клыки. Толстый лиловый язык мазнул по брылям, точно в предвкушении.       Коврижка отчаянно рванулась всем телом, заслоняя его, Яна, собой. Маленькая, худенькая, смелая девочка. Давилась лаем, но не отступала. Его крошечный, верный бастион.       Мышцы зазвенели.       — Коврижка… — нет. Нет-нет-нет, они не умрут здесь. Не умрут.       Массивные челюсти голодно клацнули.       — Коврижка, назад! — рявкнул Ян. Голос словно не ему принадлежал: сорванный, хриплый.       Щелчок.       Чудище сигануло с места коротким, мощным толчком, загребая руками-лапищами. Быстро, слишком быстро. Коврижку рвало лаем. Пальцы на древке сжались. Ян стиснул челюсть. Звуки исчезли.       Тело ринулось само, не оставив разуму времени на испуг. Ноги, только что приросшие к земле, толкнулись с такой силой, что сапоги вспороли дерн. Нет времени доставать стрелы, нет, но… Пальцы второй руки легли на древко лука, точно то была рукоять меча.       Чудище — на расстоянии удара. Ян — тоже.       — Не смей! — то был не крик, а вопль, полный слепой решимости. Замах. Одновременный: древком, лапой… Ян видел: каждое движение, свое и чужое. Чужое было быстрее. Его же — медленное, как сквозь толщу воды. Не успеет. Проклятье, он не успеет!       Коврижка завизжала, сметенная всего одним нечеловеческим ударом. Стройное тельце с отвратительно глухим шлепком врезалось в соседнее дерево и обмякло у корней.       — Получи! — древко лука затрещало, разбиваясь об уродливую морду, точно ту сваяли из камня. Одновременно с этим вспышка боли резанула бок — вторая лапища настигла уже Яна, распарывая плотную ткань пурпэна и кожу под ним. Удар вышел такой, что тело инерцией понесло в сторону, безвольно распластав по земле. Секунда, пляска красок перед глазами, а затем громадная ладонь буквально накрыла Яну лицо, впиваясь когтями в висок, макушку и под челюсть. Ян едва успел схватиться за скрюченные толстые пальцы.       Проклятое исчадие ада, что оно...!       Тут его без особых усилий потянули вверх. Точно тряпичную куклу, высоко-высоко, так что ноги едва доставали носками до земли. Под черепом что-то взорвалось. Невыносимо ярко, как звонкая, кислая вспышка. Господи, да оно же ему голову сейчас оторвет!       Ян остервенело вцепился в толстую косматую кисть, болтая ногами в попытке хотя бы пнуть. Бесполезно.       А потом всякая опора исчезла. Появилось ощущение полета. Ян вскрикнул. Или нет? Сам уже не соображал. Глухой удар о землю. Воздух вышибло из легких. Левая бочина онемела. Сухие листья забились в рот, нос. В ушах звон. Перед глазами — искры. Ян сипло захрипел, пытаясь собрать себя во что-то относительно цельное. Мир крутился юлой и не желал стоять смирно. Боль невнятно билась где-то на краю сознания. Он поднял осовелый взгляд, как раз в тот миг, когда волчья нога оказалась возле его лица.       Тело пробила крупная дрожь. Мышцы разом обмякли, силы схлынули, точно вода из распоротого бурдюка. Ян зажмурился до болезненного спазма, хватаясь за ускользающие ощущения. Земля под ладонями — сухая, шершавая. Запах с трудом пробивался до уплывающего сознания. Он не чувствовал — понимал, что его переворачивают. По звериному неуклюже, рывком. Лицом — к небу. Ян разомкнул веки. Взору открылась нежная лазурь, с тоской выглядывающая из-за изумрудных крон. Неужели он видел ее в последний раз? Картинка расплывалась. Глаза щипало.       Черное и косматое закрыло собой небо. Что-то холодное и скользкое коснулось шеи, а затем обожгло смрадом выдоха. Что оно делало? Зачем мучило? Хороший охотник бьет наверняка. Клыками в горло, стрелой в сердце, а этот…       «Дядя был прав», горько пронеслось в голове. Какая ирония: Ян ушел на охоту, свято уверенный, что он — главный хищник. Это его земля, его угодья... Как же он заблуждался. Добыча. Всего лишь добыча. Маленькая, слабая дичь, что даже за жизнь свою побороться не в состоянии!       Туша над ним тяжело пыхтела, примеряясь. Взгляд глубоко посаженных мутных глаз горел жадно и голодно.       Ян сглотнул. Сердце билось быстро и неровно. Как же так? Как допустил? Видел же. Слышал. Они говорили, вопили ему: Коврижка, звери. Все было ясно, как день, а он? Почему не понял? Не послушал? Ян закрыл глаза. Он ждал смерть. Холодную, безразличную… Вместо нее тело обожгла агония. Глаза распахнулись, лицо исказила мучительная гримаса. Боль впилась в плечо, почти у основания шеи. Тиски чудовищных челюстей сдавили ключицу, одновременно остро и тупо, и сжимались, сжимались. Мясо не рвали — сменали. Раскаленная волна прокатывалась: туда, обратно. Костный хруст алой вспышкой обжег череп. Глотку разорвало надсадным воплем. Его накрыло разом: шумом леса, утробным рыком твари, влажным бульканьем в собственных легких. Ян уперся рукой в косматую морду в отчаянной попытке оттолкнуть — никак. Извивался, сучил ногами — без толку.       Тварь навалилась всей тушей, вжимая в лесную подстилку. Грудь едва вздымалась под чудовищным весом. Влажно чавкало мясо. Его мясо! Нестерпимая тошнота подкатила к корню языка. Почему, почему это не кончается? Почему смерть должна превратиться в кошмар?       Что-то уперлось в поясницу. Кинжал. Точно, на поясе все еще был спрятан кинжал! Маленький, чудище им не убить, но если, если…       — Курва… Да что б тебя! — голос сипел и срывался, но до кинжала Ян все ж дотянулся. Последний шанс… Собрать остатки сил…       Замах.       Рука дрогнула. Смазанный удар лишь рассек кожу над глазом твари, но этого хватило. Та отпрянула, дико ревя. Ян приподнял голову и, так и не выпустив кинжал, прижал сжатый кулак к плечу. Кровь горячими жирными толчками заливали ключицу и плечо. Золотой пурпуэн мгновенно напитался влагой, став тяжелым и липким. Этого ведь не хватит, да?       Бешеный взгляд врезался в Яна. На мгновение все замерло.       Вот теперь — точно конец. Ян лежал перед ним: беззащитный, обессиленный, и ничего не мог сделать. Только загнанно хрипеть, в ожидании неизбежного.       Но вдруг!       Маленькая тень метнулась к ним: единым, едва уловимым, слитным движением. Уж не показалось ли? Раздался свирепый звонкий рык.       — Коврижка...!       Чудище взвыло, отскакивая. Коврижка, повисшая на его лодыжке — следом. Ее мотало, словно тряпицу, но она держала крепко, рыча и подвывая.       «Храбрая девочка».       Пока монстр пытался ее смахнуть, Ян с усилием перекатился на бок. Уперся здоровой рукой в землю, одновременно с этим подтягивая ноги. Нужно встать, нужно… Раздался обрывистый визг. Коврижка пролетела мимо, пропахав собой добрые пару аршин.       Нет!       А чудище уже подходило к нему. Шаг — Ян стиснул зубы. Шаг — оскалился, зло уставившись на своего палача. Шаг — всхлипнул: от боли, усталости, обиды. Он не хотел умирать. Не здесь, не вот так! Только не так…       Слезы покатились по щекам, оставляя дорожки на измазанном грязью лице. Кинжал выскользнул из ослабевших пальцев и глухо ударился о землю.       Шаг.       Окровавленная морда наклонилась к нему. Стеклянный взгляд пронзал нутро, заставляя кишки скручиваться в тугой липкий узел. Ян зажмурился. Ах, если бы это все оказалось дурным сном. Господи, пожалуйста, пусть это будет сном!       Горячие лапищи обхватили Яна за голову. Тот всхлипнул горше прежнего. Задрожал. Он чувствовал грубость шершавых подушек, слышал сиплое пыхтение, чувствовал вонь и… ничего больше. Медлит, почему оно сново медлит?       Существо заурчало. Странно, булькающе, точно пытаясь что-то сказать:       — Вуфк, вуфк…       Ян опасливо разомкнул веки. Брови надломил недоуменный излом. Что? Уж не предсмертный бред ли его одолел? Звериные звуки складывались во что-то отдаленно напоминающее слова:       — Вуфк! — тявкало существо. — Н-нув вуфк!       Ян не верил своим ушам, своим глазам. Даже чувствам своим не верил. Монстры существуют только в сказках, не нападают на людей, не пытаются разговаривать! Дьявол… это все наваждение! Правда…?       Правда же?       Существо сжало его лицо в своих ладонях еще сильнее, царапая когтистыми пальцами в каком-то изуродованном, больном подобии ласки. Ян заикал, подступили рыдания. Страшная сказка ожила.       — Тр-р-р т вуфк!       Первобытная ярость сменилась вполне осознанной, хоть и пропитанной безумием, радостью.       Что…? Чего оно хочет, чего добивается?       Вслух — только новые икающие вздохи. Челюсть дрожала. Легкие разрывало, перед взором плыло, дрожь словно шла от костей, что пытались сбросить оковы истерзанного мяса. Холод пробирался от кончиков пальцев по рукам и ногам все выше, отнимая тело. Дюйм за дюймом. Ян не сразу услышал тихую возню за спиной. Лишь когда безумную сцену вновь прервал надрывный вой Коврижки, он отмер. Скосил взгляд. Каким-то неимоверным усилием воли она заставила себя подняться, и теперь стояла, растопырив лапы и дыбя короткую шерсть. Морда в крови, глаза переполнены яростью. Его верная девочка… Может, она сумеет сбежать? Привести людей к его бренным останкам?       Хватка на лице исчезла. Существо отступило. Ян моргнул.       Что?       Оно удалялось, шаг за шагом, неуклюже переставляя ноги и раскачиваясь на ходу, пока монструозная фигура окончательно не скрылась за деревьями.       Ушло. Оно ушло.       Но... почему?       Яна заколотило с новой силой. Из самого нутра, так что мир перед глазами тоже штормило. Что все это значит?       Силы окончательно его покинули. Он рухнул навзничь.       — Чт-о эт-то, чт… — лихорадочно шептал он, упершись лбом в землю. Это Господь так уберег его от кошмара, наслав морок? И на самом деле Ян лежит сейчас посреди леса с оторванной башкой, а его потроха сочно хлюпают на зубах жуткого создания? Тогда почему так плохо? Почему так больно? Разве смерть не должна приносить облегчение?       Распирающая волна поднялась от желудка, в ушах трещало. Ян содрогнулся и изверг весь свой скромный завтрак. Желчь едко жгла язык и губы. Коврижка тихо поскуливала, хромая к нему. Ян перевел на нее мутный взгляд. Бедная, как же ей досталось. Левая лопатка распорота, правая передняя лапа поджата, шерсть на боку содрана ударом о дерево. Ян бы утешил ее, да у самого не осталось сил даже нос от собственной рвоты оторвать. Плечо отнялось. Ноги тоже. Холод продолжал стремительно расползаться, сдавив грудь и горло. Сонливость накатила внезапно и безжалостно. Однако ж спать нельзя. Сон в его случае смерти подобен.       — Коврижка. Домой, девочка. Домой.       Он не дойдет. Даже не встанет. Но, может, Коврижка приведет помощь? Только бы поняла…       Ян все еще ловил отголосок ее надсадного плача, чувствовал пыхтение у щеки, прохладный нос, мажущий по коже, и горячий язык.       — Ну же… домой… дом-ой…       Глаза болели. Может, прикрыть веки? Всего на минуточку, чтобы солнце не так больно било.       Только на минуточку…