Загляни в глаза (но не замерзай)

Небо над Конохой было ещё фиолетовым, с одной бледной звездой на востоке. Воздух — холодный, с привкусом росы и хвои. Где-то за кварталом Учих просыпались птицы — сначала одна, потом вторая, потом оркестр, которому Кайя мысленно послал краткое, но ёмкое пожелание отправиться в известном направлении. Чакра внутри пульсировала ровно, успокаивающе — горячий ком ниже пупка, который за годы накопления значительно разросся. — Не помогло, — сказал он самому себе, глядя в небо. — Ты копишь, копишь, а тебе всё равно снится, как тебя режут. Эффективность вложений стремится к нулю. Кайя почувствовал, что Катя внутри вздохнула с усталым пониманием. «Беги, — сказала она. — Когда ничего не можешь изменить — беги». Кайя так и сделал. Он побежал. Не к месту сбора, не на тренировку с командой — просто так, чтобы заглушить мысли. В ушах зашумел ветер, ноги застучали по грунтовке, лёгкие наполнились прохладой. Кайя бежал по окраине, мимо спящих домов, мимо заброшенных складов, мимо деревьев, которые на рассвете казались чернильными пятнами на серой бумаге. Он выбрался из квартала Учих, перемахнул через ограждение и нырнул в лес, что тянулся вдоль восточной границы территории клана. Небольшую, дикую, никем не патрулируемую — просто полоску зелени между кварталом и старым карьером, который забросили ещё до Третьей мировой. Здесь пахло иначе, чем в деревне. Сыростью, прелой листвой, грибным духом и чем-то сладковато-гнилым — возможно, падалью где-то неподалёку, возможно, просто перестоявшими грибами. Земля под ногами пружинила — влажная, покрытая ковром мха и прошлогодней хвои. Кайя бежал и чувствовал каждый бугорок, каждую корягу через тонкую подошву сандалий. Он бежал на скорость, как заведённый. Деревья мелькали по бокам — серые стволы, кое-где покрытые лишайником, похожим на проказу. Где-то над головой застрекотала белка, испуганная его появлением. Кайя не сбавлял темпа. «Вся моя жизнь — одна сплошная тренировка, — подумал он, перепрыгивая через поваленный ствол. — Я бегу, чтобы не думать. Я метаю кунаи, чтобы не трястись. Я коплю чакру, чтобы оттянуть неизбежное. Восемь лет подготовки ради одной ночи, когда меня, скорее всего, просто зарежут во сне». Он рассмеялся — коротко, хрипло, с выдохом. — Зато подтянутый, — сказал он вслух, вылетая на небольшую поляну. Поляна оказалась не просто поляной. Кайя замер, уперев руки в колени, восстанавливая дыхание. Перед ним, в глубине леса, притулился старый тренировочный полигон. Он узнал его по странному, почти тревожному чувству — не по картинкам из аниме, пока нет, а по чему-то более глубинному. Будто место само дышало историей. На деревьях Кайя заметил старые отметины — вмятины от кунаев, глубокие борозды от сюрикенов, заросшие корой, но всё ещё различимые. А потом он увидел мишени. Мишени были разбросаны по всей поляне – на разной высоте, под разными углами. Кто-то вбивал их в стволы, кто-то подвесил на ветках. Некоторые торчали на открытых местах, нахально, будто говорили «попробуй, попади». Другие прятались за листвой, выглядывали из-за ветвей, как партизаны из засады. Третьи висели почти у самой земли, четвёртые – высоко, почти в кронах. Кайя медленно обошёл поляну, разглядывая. — Хитро, — пробормотал он. — Учишься не просто метать, а видеть. Тренируешь периферию. Замечать то, что не бросается в глаза. Он провёл пальцем по одной из мишеней. Дерево было истёрто до гладкости — кто-то очень много и очень долго метал сюда кунаи. И сюрикены. Борозды от лезвий пересекались, накладывались друг на друга, создавая причудливый узор, похожий на карту звёздного неба. И тут Кайю осенило. Он вспомнил. В аниме — в каком-то флешбеке — был кадр. Итачи Учиха тренируется в лесу. Мечется между деревьями, кунаи летят во все стороны, он кувыркается в воздухе, и мишени, десятки мишеней, расположены именно так — на разной высоте, скрытые, открытые, хитрые. «Его полигон, — понял Кайя. — Старый, заброшенный. Итачи тренировался здесь, когда был мелким. Может, до сих пор приходит... он же всё ещё мелкий, точно». Он оглянулся — словно Итачи мог появиться прямо сейчас. Никого. Только ветер шевелил листву, и где-то далеко стучал проснувшийся дятел — методично, как метроном, как утренний тик. — Его место, — прошептал Кайя. — Ты в его логове, дурак. Он должен был уйти. Но ноги не слушались. А руки уже сами потянулись к поясу, доставая кунаи. «Уходи, пока не поздно, помяни чёрта, он и явится». — Ну, раз пришёл, — сказал он вслух, — хотя бы попробуй. Нельзя уходить, не попробовав. Катя внутри усмехнулась: «Ты просто хочешь позаниматься на его территории. Как собака, которая метит чужой забор». «Заткнись», — ответил Кайя, но без злобы. Он вспомнил кадры — Итачи взлетает, кунаи разлетаются веером, каждый попадает в цель, а сам он уже складывается в сальто, чтобы бросить следующую партию, не теряя ни секунды, ни инерции. «Он делал это в десять лет... наверное. Мне восемь. Разрыв не такой большой. Может, и у меня получится? Интересно, со скольки начал он»? Кайя подошёл к ближайшей мишени, пощупал кору — твёрдая, с глубокими зарубками. Огляделся, закрыл глаза на несколько секунд, запоминая расположение. Сначала он решил потренироваться стоя на земле. Прошёл в центр поляны, так, чтобы мишени окружали его со всех сторон. Выбрал шесть — три слева, три справа, на разной высоте. Достал по три куная в каждую руку. Металлический холод рукояток, идеальный баланс — эти кунаи были его любимыми, с небольшим утяжелением в хвостовике, подточенными под его хват. Он вдохнул. Выдохнул. Резко, без замаха, как учил Риото — из запястья, экономно, без лишних движений. Вжик-вжик-вжик — слева. Вжик-вжик-вжик — справа. Шесть кунаев разлетелись веером. Кайя даже не следил за ними взглядом — он знал, куда они полетят. Чакра в пальцах, чуть-чуть подкручивающая траекторию. Звуки: тук-тук-тук — глухие удары металла о дерево. Кайя обошёл мишени. Результат: две в самое яблочко, четыре «десятки» — чуть сбоку от центра (из-за волнения). Неплохо для первого раза, когда мечешь по шесть штук одновременно в разные цели. — Но это стоя на земле, — сказал он сам себе. — Бабушка так сможет. Он собрал кунаи, вернулся в центр. Ещё раз. Ещё. Ещё. На четвёртый заход все шесть кунаев легли ровно в центры мишеней – Кайя «пристрелялся». Но даже не улыбнулся. Это было ожидаемо. Тайдзюцу и обращение с метательным оружием он отточил до автоматизма. Стоя на твёрдой земле, при должной концентрации, он мог делать это с закрытыми глазами. — Скучно, — сказал он. Настоящий тест — в движении. Кайя снова вспомнил кадры из аниме: Итачи взлетает в воздух, переворачивается, и в каждой руке у него уже по три куная, и он мечет их во время сальто, ни на секунду не теряя ориентации в пространстве. Глаза — шаринган — фиксируют каждую мишень, тело — идеально сбалансировано. — У меня нет шарингана, — пробормотал Кайя. — Но есть упрямство и желание не опозориться перед призраком гения, который тренировался здесь. Он отступил на край поляны, разбежался. Прыжок. Земля ушла из-под ног. Кайя взмыл вверх — на четыре, на пять метров, чувствуя, как ветер треплет волосы, как воздух становится прохладнее на этой высоте. В животе — привычное щекотание от кратковременной невесомости. В верхней точке он сгруппировался — подтянул колени к груди, перевернулся через голову. Тело слушалось идеально. Тысячи тренировок, сотни часов растяжки и акробатики. А теперь — кунаи. Он выпустил их — сначала из правой руки, потом из левой, выдерживая микроскопическую задержку, чтобы они не столкнулись в воздухе. Сам он продолжал вращение, переходя из сальто в полуоборот, из полуоборота — в пике, готовясь к приземлению. Глаза успели уловить траектории: кунаи летели к мишеням. Не шесть — сперва только три, потому что вторую тройку он решил бросить чуть позже, в следующем движении. Но сейчас, в этом первом заходе, он просто хотел понять ощущение. Ещё три куная вырывались из левой руки, улетая каждый к своей цели. Приземление. Мягкое, на полусогнутые ноги, с гашением инерции перекатом. Руки коснулись земли, Кайя вскочил, отряхивая ладони. Он успел заметить — четыре попали в яблочко, один в «десятку», один в границе между «десяткой» и «девяткой». «Приемлемо». Он собрал кунаи. Попробовал снова. Прыжок. Сальто. Бросок. Приземление. Лучше — но всё ещё не идеально. — Ты медленный, — сказал он себе. — Итачи в твоём возрасте делал это быстрее. И с шаринганом... «Не сравнивай, — тихо сказала Катя. Он — ненормальный. Ты — просто очень старательный». «Старательный труп. Чтобы иметь шанс выжить, я должен стать таким же ненормальным», — парировал Кайя. «Тебе недолго осталось». Он не стал уточнять: недолго осталось жить, или недолго до уровня «ненормальности» Итачи. Продолжил. Ещё раз. Ещё. Ещё. Постепенно тело запоминало последовательность движений. Прыжок — вверх, чувствуя, как чакра толкает тебя чуть выше, чем позволяют мышцы. Сальто — вестибулярный аппарат не сбоит, небо, земля, деревья, всё мелькает, но ты сохраняешь ориентацию. Бросок — в нужный момент, не раньше и не позже, когда тело находится в идеальном положении, чтобы векторы силы совпали с траекториями к мишеням. Кайя ускорялся. Прыжок — сальто — бросок — приземление — новый прыжок, без паузы. Он гнал себя, как лошадь, чувствуя, как мышцы разогреваются до предела, как лёгкие работают как кузнечные меха, как пот заливает глаза, но он смахивает его и продолжает. На седьмой попытке он бросил все шесть кунаев во время двойного сальто. Три в правой руке, три в левой — и выпустил их почти одновременно, с интервалом в долю секунды, так, чтобы они разлетелись веером, перекрывая разные сектора. Ещё шесть штук появились в его руках во время последнего переворота. Кайя понял – успевает. И отправил в следующие мишени. Приземлился на одну ногу, как кошка, замер на секунду, прислушиваясь к звукам. Тук-тук-тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук-тук. Шесть ударов. Почти синхронно. И ещё шесть с секундной задержкой Кайя подошёл к мишеням. Все двенадцать кунаев торчали в центрах — одиннадцать ровно в яблочко, один — в «десятку», едва касаясь внешней границы круга посерединке. Он выдохнул. Медленно, с наслаждением, будто выпускал пар из перегретого котла. — Красавчик, — сказал он вслух, не скрывая самодовольства. «Да, красавчик. Итачи бы обзавидовался. Ну, может, не обзавидовался, но хотя бы удивился». Он запрокинул голову, чувствуя, как капли пота стекают по шее за шиворот. Небо сквозь кроны деревьев — бледно-голубое, с высокими прозрачными облаками. Воздух пах хвоей, потом и победой. — Ладно, — сказал он, опуская взгляд. — Теперь надо собрать кунаи и... Он осёкся. На краю поляны, у старой корявой сосны, ствол которой был испещрён бороздами от старых попаданий, стоял мальчик. Чёрные волосы, аккуратно собранные в короткий хвост на затылке. Чёрная футболка с фирменным высоким учиховским воротником, тёмно-серые штаны, чёрные сандалии. И глаза — ониксовые, бездонные, в которых не было ни одобрения, ни осуждения, ни даже любопытства. Только внимательность. Тяжёлая, как свинец. Итачи. Кайя заметил – длинные носослёзные борозды, пролегшие от внутренних уголков глаз к щекам, стали глубже, чем в прошлую их встречу. Итачи выглядел старше своих десяти — нет, уже почти одиннадцати? — лет. Взрослее. Усталее. И опаснее. Кайя не услышал его приближения. Не почувствовал чакру — хотя обычно его сенсорика улавливала знакомые сигнатуры на расстоянии. Итачи не присутствовал в чакроощущении, будто его там не было. Пустота. Тишина. Только визуальный образ. Сердце, которое секунду назад билось ровно и уверенно, пропустило удар. Потом ещё один. А потом включилось на частоте панической атаки. Страх пришёл не постепенно — он ударил, как пощёчина. Холодный, липкий, от которого пересыхает во рту и немеют кончики пальцев. Кайя почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, как мурашки бегут по спине, как где-то в животе образуется пустота — будто кто-то вычерпал все внутренности ложкой. «Он здесь. Он меня видел. Он смотрел, как я тут выделывался. Сколько времени? Всю тренировку? Он слышал меня»? «Это фиаско, братан»... Итачи смотрел спокойно. Ни насмешки, ни удивления, ни даже простого любопытства. Так смотрят на камень на обочине дороги — не потому что он интересен, а потому что взгляд случайно упал. Кайя, который секунду назад стоял в эффектной позе только что приземлившегося акробата, вдруг почувствовал, что ноги больше не держат. Он всё ещё стоял, но грация, с которой он только что двигался, испарилась. Зато появилась грация мокрой курицы, которую застали врасплох. Он не упал в обморок — нет, это было бы слишком драматично. Он просто... неуклюже осел. Правая нога подвернулась, левая не удержала равновесие, и он плюхнулся на пятую точку прямо в мокрую прошлогоднюю листву. Больно. Мокро. Унизительно. — Ой, — сказал Кайя, глядя на Итачи снизу вверх. — Итачи-сан. Я не ожидал тут никого... встретить. Утром так рано. В лесу. Заброшенном. Да... — Он понял, что несёт чушь, но рот продолжал открываться сам собой. — Я просто... тренировался. Это ваш полигон? Я не знал. Я случайно. Уйду сейчас. Он попытался подняться, но нога предательски скользнула на мху, и он остался сидеть, чувствуя, как холодная влага пропитывает штаны. Итачи не сдвинулся с места. Стоял всё так же, прислонившись плечом к сосне, и смотрел на Кайю. — Место не моё, — сказал он. Голос — тихий, ровный, без интонаций. Так говорят с утра, когда ещё не проснулись, но Итачи, кажется, всегда так говорил. — Тренировочный полигон общего пользования. Заброшенный. Я не владелец. Он помолчал секунду, потом добавил: — Это место редко кто находит, — сказал он. Голос ровный, тихий, без интонаций — будто читал вслух параграф из учебника. — Я уйду, раз ты здесь тренируешься. «Да! Да, уходи! Уходи прямо сейчас, ради всего святого!» — заорало всё естество Кайи. Но рот, этот чёртов предатель, сказал другое: — Нет-нет, не мешаете. Я как раз заканчивал. — Кайя наконец поднялся, отряхнул штаны. Листва прилипла к мокрой ткани, выглядело убого. — А вы, наверное, хотели потренироваться? Я не буду мешать. Он уже сделал шаг назад, готовясь к вежливому побегу, но Итачи не ответил. Просто стоял и смотрел. Кайя понял, что если сейчас уйдёт, это будет выглядеть как трусость. А если останется — это будет выглядеть как самоубийство. Он выбрал третий путь. Самый дурацкий. — Итачи-сан, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получалось так себе. — Я тут подумал... раз уж мы оба здесь. И вы — лучший в нашем клане. Чуунин в десять лет, это... впечатляет. — Он сглотнул. — Мне было бы очень интересно поучиться у лучшего. Ну, просто посмотреть. Как вы делаете. Если вы не против. Сэмпай. Сэмпай. Слово вылетело само собой — как тогда, на миссии, когда Кайя признался Соре, что у него установочка – превзойти гения своего клана. Сейчас оно звучало с оттенком панического иронизирования над самим собой, но никак не язвительно и с насмешкой, как он собирался называть своего будущего палача. Глядя в чёрные глаза мальчика напротив (хотя хотелось отвести взгляд, боже как хотелось, Кайя едва держался, чтобы у него глаза не бегали, как у наложившего в хозяйские тапки котёнка), Кайя внутренне приготовился к смерти. Итачи чуть склонил голову. Жест был едва заметным, но Кайя уловил — это было удивление. Может быть, от того, что его назвали сэмпаем. Может быть, от того, что этот серый полукровка вообще посмел к нему обратиться. «Он никогда не страдал клановским высокомерием, эта генетическая черта Учих обошла его стороной. Он просто нелюдимый сломанный ребёнок». Итачи посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. Кайя выдержал — с трудом, чувствуя, как по позвоночнику бежит холодный пот. «Он видит меня насквозь. Он знает, что я боюсь. Знает, что притворяюсь. Но, может, ему плевать». — Поучиться? — переспросил Итачи. — У меня? — Ну да, — Кайя развёл руками, пытаясь изобразить непринуждённость. — Вы же гений. А я так... пытаюсь. Вот, вроде, получается уже неплохо, но до вас, конечно... — он запнулся, понимая, что говорит слишком много. Итачи молчал долгих пять секунд. Кайя считал удары сердца — семь ударов за это время. Потом Итачи сказал: — Я видел. Ты хорошо работаешь. Кайя едва не поперхнулся воздухом. — Что? — Твоя техника, — Итачи кивнул на мишени. — Метание в движении. С двойным сальто. У тебя хорошая координация и контроль чакры в пальцах. Для восьми лет — очень хорошо. Просто. Без лести, без ложной скромности. Как факт: трава зелёная, небо голубое, Кайя хорошо работает. Кайя не знал, что на это ответить. Он сказал правду? Сказал, наверное. «Хорошо работаешь» — это не «ты гений», не «ты меня превзойдёшь», но и не «ублюдок, проваливай с моего полигона». Это было похоже на похвалу. От него. От человека, который через три года, возможно, перережет Кайе горло. От осознания этого контраста у Кайи внутри всё перевернулось. Страх смешался с каким-то нелепым, почти детским чувством гордости. Он заметил. Он сказал, что хорошо. Может, я не безнадёжен? Может, смогу от него хотябы убежать, когда придёт время? — Спасибо, — выдавил он. — Сэмпай. Итачи кивнул — один раз, коротко. Потом отклеился от дерева и медленно, без всякой спешки, вышел на центр поляны. — Хочешь посмотреть, как это делаю я? — спросил он, не оборачиваясь. Это не было предложением. Это было утверждение. Кайя судорожно кивнул, хотя Итачи не видел. Потом понял, что надо ответить голосом: — Да. Было бы... познавательно. Сэмпай. Он побежал собирать свои кунаи, чтобы освободить мишени. Кажется, он так никогда ещё не торопился. Руки дрожали и их нужно было занять. Срочно. После, давая Итачи место, отошёл к краю поляны, прислонился к дереву. Свободной рукой вцепился в кору так сильно, что костяшки побелели. Вторая рука непроизвольно сжалась в кулак. «Спокойно. Он просто показывает технику. Он не собирается тебя убивать. Пока». Катя внутри дрожала мелкой дрожью. Итачи достал кунаи. Не шесть — Кайя насчитал восемь. По четыре в каждую руку. Пальцы — длинные, тонкие, с идеально ровными ногтями. Он держал оружие будто играючи, без всякого напряжения. Потом он прыгнул. Кайя едва успел уследить за движением — настолько быстро всё произошло. Итачи взмыл в воздух, выше, чем Кайя, — метров на семь-восемь. В полёте он не просто переворачивался — он танцевал. Двойное сальто с полувинтом, потом резкая смена траектории — будто его дёрнули за невидимую верёвку — и он разворачивается в воздухе уже в другую сторону. И в каждый момент этого полёта из его рук вылетали кунаи. Не все сразу. Не веером. А с идеальным, почти музыкальным ритмом: левый — правый — левый — правый — пауза — и два одновременно. Каждый кунай летел в свою мишень, и все мишени были разными — на разной высоте, на разном расстоянии, открытые и скрытые. Кайя видел, как один кунай пробил лист, за которым пряталась мишень, и всё равно попал в яблочко. Туп-туп-туп-туп-туп-туп-туп-туп. Итачи начал вращение — не одно сальто, а сложную спираль, с разворотом корпуса, подкруткой плеч, так что он напоминал не человека, а какое-то идеально сбалансированное оружие, выпущенное из катапульты. И в этом вращении он метал кунаи. Не по два, не по три — веером, одновременно из обеих рук, перебирая оружие с такой скоростью, что пальцы превратились в размытое пятно. Кунаи летели в разные стороны — вверх, вниз, вбок, некоторые по дуге, огибая ветки, некоторые навылет через листву, пробивая её насквозь. Металл сверкал на фоне серого утреннего неба, как стайка перепуганных рыб, разлетающихся от хищника. Кайя уже не смотрел, куда они летели. Он видел только танцующую в воздухе тень — чёрные волосы, чёрные глаза, чёрная футболка с красно-белым веером на спине. Итачи переворачивался, выстреливая новыми порциями кунаев, и каждое движение было выверено до миллиметра, до долей секунды. К концу полёта — он, наверное, провисел в воздухе несколько секунд, но Кайе показалось — целую вечность — Итачи выпустил последнюю партию, перевернулся ещё раз и приземлился. Бесшумно. Как кошка. Как тень. Как бог смерти, который решил, что сегодня не его день. Тишина. Потом — глухой стук втыкающихся в дерево кунаев. Не один, не два — целая барабанная дробь, многоголосый хор металла и древесины. Кайя оглянулся на мишени. В каждой, в каждой без исключения, торчали кунаи. Не рядом — точно в центре. И в тех, что на виду, и в тех, что были спрятаны за листвой, и в тех, что висели под наклоном. Все четырнадцать, пятнадцать — глаза отказались считать — попали в яблочко. Кайя сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. «Вот это да, — подумал он. — Вот это я понимаю — техника... И шаринган у него, конечно, активирован — вон глаза красные, уже по три томоэ в каждом. Но даже без шарингана, он бы наверное…». Итачи повернулся к нему. Лицо — спокойное, без капли напряжения. Будто не он только что исполнил цирковой номер с летальным уклоном. — Ты понял? — спросил Итачи, поворачиваясь к нему. Кайя хотел ответить — что-то умное, благодарное, может, съязвить про «спасибо за урок, сэмпай». Но слова не шли. Он попытался выдавить улыбку. Получилась кривая, похожая на гримасу боли. — Да... — выдохнул наконец он. — Я понял, что мне ещё тренироваться и тренироваться. Спасибо за демонстрацию... Сэмпай. — Ты сможешь, — сказал Итачи совершенно равнодушным тоном. — У тебя хорошая база. Ты почти всё делал правильно. Работай над чувством времени. Не торопись в воздухе. Лучше одно точное движение, чем три быстрых, но хаотичных. Он снова достал кунаи — новые, из-за пояса, — и повернулся к мишеням. Похоже, он собирался повторить упражнение. Или показать что-то ещё. Кайя не собирался ждать. В тот момент, когда Итачи взлетел в воздух, начиная новый заход, Кайя сделал единственное, что могло спасти его от дальнейшего общения. Он выжал из ног максимум. Прыжок, не с места, а с разбега — в три шага он набрал скорость, которую обычно использовал только в экстренных ситуациях. Кувырок под ветками, пригибание, обход дерева — и он уже за первой линией стволов. Ещё один рывок — за вторую. Он не оглядывался. Он бежал так, будто за ним гнался сам дьявол, будто земля горела под ногами, будто от скорости зависела жизнь. В ушах шумела кровь, лёгкие разрывались (не от нагрузки – от страха), но он не сбавлял темпа. Ветки хлестали по лицу, паутина липла к щекам, где-то в стороне ухнула потревоженная сова — но Кайя бежал. «Он сказал, что я делал почти правильно. Почти правильно. Он, блядь, комментировал мою технику. Он стоял и смотрел. А потом показал, как надо. И я… я сбежал. Как последний трус. Но, чёрт возьми, это Итачи! Он стоит в двух метрах, смотрит на меня красными глазами и говорит спокойным голосом, который у моих внутренних тараканов ассоциируется только со смертью!» Кайя выскочил из леса, пересёк пустырь за несколько секунд, влетел в родной квартал и только у своего крыльца позволил себе остановиться. Он плюхнулся на ступеньки и перевёл дух. Замер. А затем зашёлся хриплым, почти истерическим смехом. — Что ты творишь, идиот? — спросил он сам себя, сгибаясь пополам и хватаясь ладонями за колени. — Ты только что сбежал от демонстрации техники. Как последний трус. Пот лил градом. Сердце колотилось где-то в ушах и он никак не мог выровнять дыхание. — Я долбоящер, — прошептал он между вдохами. — Я сбежал. Я реально сбежал. Он там, наверное, стоит, смотрит на пустую поляну и думает: «Что за шизоид с серыми волосами? Только что просил научить — и драпанул». Он поднял голову к наливающемуся синью небу, лучи поднимающегося солнца осветили лицо — и тихо, с надрывом прошептал: — Ладно. Он сказал, что я хорошо работаю. — Кайя не верил своим ушам, но слова Итачи всё ещё звучали в голове. — Запомним как факт. «Учиха Итачи похвалил меня». Кайя встал, выпрямился, заправил выехавшую из-за пояса футболку. На штанах всё ещё красовались влажные пятна от сидения на земле. Сердце постепенно успокаивалось. Он зашёл в дом, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол. Внутри Катя, которая всё это время молчала, вдруг подала голос: «Ты сбежал от Итачи. Прямо во время его демонстрации. Ты вообще представляешь, как это выглядело, позорник?» «Как выживание, — ответил Кайя. — Это выглядело как выживание». «Он мог подумать, что ты оскорбил его». «Он подумает что угодно. Он гений — он сто вариантов придумает. И ни один из них не будет правдой. Потому что правда — я просто испугался. До колик, до мокрых штанов, до звездочек перед глазами». «Или он просто поймёт, что ты боишься его до усрачки. Не так сложно догадаться об этом». Кайя не нашёл, что ответить. Вставив последнее слово, Катя неодобрительно замолчала. Кайя сидел на полу, в прихожей, и ждал, когда перестанут трястись колени. В голове было пусто. Ни одной мысли. Только осознание: между нами пропасть. И она, похоже, не сокращается.

***

На полигоне Итачи приземлился, стряхнул с рукава прилипшую хвоинку и повернулся туда, где секунду назад, по идее, должен был стоять сероглазый мальчишка. Пусто. Итачи моргнул. Медленно, как сова. Где-то над головой застрекотала белка, но он не обратил на неё внимания. Всё его внимание ушло в сторону — туда, где между деревьями ещё качались ветки, задетые беглецом. Быстро, — подумал он. — Очень быстро. Он не почувствовал, когда Кайя сорвался с места. Не услышал даже шелеста — хотя чакра-сенсорика у Итачи была натренирована, а уши ловили любой шорох в радиусе сотни метров. Мальчик просто исчез. Растворился в лесу, будто его и не было. Техника маскировки? Или чистая скорость? Итачи повернулся к мишеням. Кунаи торчали ровно в яблочках. Он смотрел на них, но видел другое — серую фигурку, мечущуюся по поляне, двойное сальто, шесть кунаев, разлетающихся веером, ещё шесть – следом, и довольную улыбку после удачного приземления. «Красавчик», — услышал он снова этот детский, самодовольный голос. Итачи редко комментировал чужие тренировки. Ещё реже — хвалил. Но сегодня он сказал правду: Кайя действительно работал хорошо. Для восьми лет — очень хорошо. Координация, контроль чакры, чувство ритма — всё это было на уровне выше генина. Если бы Итачи не знал, сколько мальчику лет, он бы решил, что Кайя старше. Но он боится. Это было очевидно. Не когда Кайя метал кунаи — там он двигался свободно, даже с вызовом. А когда заметил Итачи. В этот момент всё изменилось: грация исчезла, плечи напряглись, глаза стали круглыми, как у зайца, который увидел ястреба. «Чего он боится? Меня?» Итачи не привык, чтобы его боялись. Ну, разве что враги на миссиях — но те боялись его силы, его шарингана, его репутации. Но этот мальчик… он испугался просто его присутствия. Ещё до того, как Итачи что-то сделал или сказал. Странно. Итачи вспомнил убежище, четыре года назад. Девятихвостый ревел за стенами, воздух дрожал от чакры, дети плакали. А этот — сидел в углу, слишком спокойный, слишком собранный. Медитировал. А потом, когда Итачи подошёл, вдруг схватился за голову и заорал про судный день. И рухнул в обморок. Это была игра. Не очень искусная, но для четырёхлетнего — удивительная. Итачи тогда подумал: «Он скрывает что-то». Не опасное — скорее, личное. Как будто боится, что его заметят. Слишком вовремя, слишком театрально. Четырёхлетний ребёнок, который минуту назад медитировал, вдруг впадает в истерику? Нестыковка. Он притворялся. Но зачем? Чтобы я не подошёл ближе? Итачи даже как-то раз обмолвился про это Шисуи. Шисуи посмеялся беззлобно, но после сказал, что стоит присмотреться к полукровке – как минимум потому, что Риото гордится сыном. А Риото был сильным. Опытным. Итачи не стал бы намеренно присматриваться, или искать встречи. Но Кайя попался ему сам. Вёл себя иррационально, хотя явно не был обделён умом... Итачи медленно обошёл поляну, собирая кунаи. Пальцы сами находили металл в щелях мишеней. Он работал механически, а мысли текли своим чередом. Этот Кайя — полукровка, серый Учиха, которого в клане почти не замечают (правда с недавнего времени его имя начало периодически всплывать – мальчик стал генином в семь, как и Итачи до, него) — вёл себя так, будто знал что-то, чего знать не мог. Слишком взрослые глаза. Слишком осторожные вопросы. И сегодня — эта просьба «поучиться», произнесённая с таким отчаянием, будто он не хотел просить, но не мог этого не сделать. «Сэмпай». Итачи поймал себя на том, что уголок его губ чуть дрогнул. Не улыбка — так, намёк. В этом слове не было привычного подобострастия, которое он слышал от других младших Учих. Было что-то другое. Одновременно насмешка над собой и мольба. Странный мальчик. Он присел у корней сосны, выдернул последний кунай — тот самый, что пробил лист и всё равно попал в яблочко. Провёл пальцем по лезвию. Острое. Его кунаи всегда острые. Итачи почувствовал — ветер переменился. Утро вступало в свои права, птицы орали уже во весь голос, где-то за лесом просыпалась Коноха. А он стоял на заброшенном полигоне и думал о сером мальчике с испуганными глазами. Внезапно Итачи понял: этот ребёнок не просто боится. Он в ужасе. Настоящем, животном, сковывающем движения. Не от того, что Итачи сильнее — много кто сильнее. А от чего-то личного. Будто Кайя знает, что Итачи сделает что-то ужасное. Что уже сделал. Или сделает. «Но что я могу сделать такого, чего он боится? Я никому из клана не желал зла. Я просто выполняю миссии. Я…» Итачи оборвал мысль. Не сейчас. Не здесь. Он сунул кунаи за пояс, поправил воротник и посмотрел на деревья, за которыми скрылась серая тень. — Быстро бегает, — сказал он тихо, без одобрения и без осуждения. Констатация факта. Потом взял в руки кунаи и продолжил тренировку. Один. Но в голове всё равно вертелось: Почему он боится? Что я ему сделал? И почему мне не всё равно?