Загляни в глаза (но не замерзай)

Катя умерла в свой восемнадцатый день рождения. Ирония, которую она непременно оценила бы, будь у неё хотя бы пара секунд на рефлексию. Вместо этого была вспышка — фуры, вылетевшей на встречку, визг чужих колёс, момент невесомости, когда тело ещё не поняло, что уже труп, а потом — абсолютная, вывернутая наизнанку темнота. Никакого тоннеля со светом. Никаких ангелов с арфами. Даже чертей не завезли. Просто — выключили. А потом включили снова, но с таким уровнем громкости и боли, что Катя заорала.

***

Первый звук, который она осознанно услышала в новой жизни, был её собственный крик. Не плач — именно крик. Надрывный, хриплый, с каким-то неприличным бульканьем посередине, словно кто-то забыл настроить инструмент перед концертом. Лёгкие, которых у неё пять секунд назад не было, разрывались от возмущения. Кто-то держал её за ногу. В прямом смысле — за ногу, вниз головой, и это было так унизительно, что Катя закричала ещё громче. — Мальчик, — сказал чей-то усталый женский голос. — Крикливый мальчик. — Сын, — ответил другой голос, мужской, с такой степенью обожания в интонации, что это могло быть только безумие. — У меня сын. Катю перевернули, уложили на что-то тёплое и влажное, и она вдруг поняла, что видит. Не просто ощущает свет за веками — реально видит. Расплывчато, как через матовое стекло, в грязно-жёлтых и красных пятнах, но это было зрение. Её зрение. Которого у неё — у того, что сейчас лежало на холодном столе — быть не должно было, потому что она только что, буквально только что, была восемнадцатилетней девушкой в разорванном платье, и никакого стола, никаких голосов. — Агу, — сказала Катя. Это должно было быть «где я, мать вашу», но новорождённый речевой аппарат имел собственное мнение на этот счёт. Она попыталась повернуть голову. Шея не слушалась. Руки и ноги дёргались в хаотичном спазме, как у сломанного робота. Ощущение было такое, будто её засунули в мешок с мокрой ватой и приказали станцевать чечётку. — Как назовём? — спросил женский голос. Усталость в нём слегка отступила, уступая место чему-то более мягкому. — Кайя, — мгновенно ответил мужской. Без раздумий. Будто ждал этого момента всю жизнь. — «Разрушительная ночь» звучит здорово! — Ммм... Учиха Кайя, — попробовала женщина на вкус. — Неплохо, дорогой. Кайя. Учиха. Катя замерла. Даже её хаотичные новорождённые дрыгания остановились на пару секунд. В голове, которая сейчас была размером с крупный авокадо и работала с соответствующей скоростью, что-то щёлкнуло. Перемкнуло. Заискрило. Учиха? Она попыталась сказать «что за хрень», но получилось «уа-гуа-буэ». — Ему нравится, — умилился мужской голос. — Слышишь, Кумико? Он улыбается. — Риото, новорождённые не улыбаются, у них газы. — Это улыбка. Катя не улыбалась. Катя пребывала в состоянии, которое можно описать только как «экзистенциальный ужас в миниатюре». Она пыталась переварить информацию, но мозг новорождённого был категорически не приспособлен для переваривания чего-либо сложнее материнского молока. Учиха. Чёртовы Учиха. Наруто?

***

Больница Конохи, как позже выяснила Катя, была удивительно стерильным местом для мира, где люди бегают по деревьям и стреляют огненными шарами изо рта. Потолки высокие, пахнет чем-то травяным и чуть-чуть дезинфекцией, как в обычной земной клинике, только вместо капельниц — какие-то светящиеся свитки. Хотя и капельницы были тоже, но опять-таки не такие, к каким привыкла. Катю, вернее Кайю, уже завёрнутого в мягкое одеяло, положили в маленькую кроватку у окна. Риото — отец, тот самый счастливый безумец — не отходил ни на шаг. Он был классическим Учихой до мозга костей: чёрные волосы, стоящие ёжиком, тёмные глаза, острые скулы, фирменный клановый хмурый взгляд, который у него, впрочем, полностью размягчался, когда он смотрел на сына. Кумико — мать — была другой. Серые, почти стальные волосы разметались по подушке, такие же серые глаза смотрели устало, но цепко. В её чертах не было той восточной остроты, что у Риото, скорее что-то более мягкое, округлое, но с опасным изломом бровей. Катя, которая уже начинала более-менее фокусировать зрение, разглядела на предплечье женщины тонкий шрам — аккуратный, будто от лезвия. Очень скоро их с матерью выписали. Катя упустила этот момент, потому что её сознание погружалось в сон почти постоянно. А если она не спала, то... сосала молоко, и этот рефлекс был сильнее стыда восемнадцатилетней девушки. — Ты уверен, что «Кайя»? — спросила Кумико в какой-то момент, покачивая кроватку ногой (ногой — потому что руки были заняты каким-то бинтованием живота). — Не хочешь... более традиционное имя? — Хочу Кайю, — Риото наклонился, заглянул в кроватку, и Катя увидела его лицо впервые чётко — красивое, молодое, с тёмными кругами под глазами. — «Разрушительная ночь». Он будет сильным. — Он будет похож на меня, — усмехнулась Кумико. — Вон, волосы уже серые. И глаза. Твой клан будет... в восторге. Риото поморщился, но ничего не сказал. Катя лежала и впитывала информацию как губка. Учиха Риото — полицейский? Судя по форме, которую он не снял после работы (тёмно-зелёная жилетка с символом клана на спине), он явно служил в полиции Конохи. Учиха (в девичестве Казахара) Кумико, — бывшая куноичи из Страны Ветра. Судя по манере держаться — джоунин, не меньше. Их брак был... странным. Катя уловила это даже в том, как медсестры переглядывались в дверях, когда они ещё были в родильном отделении. Как одна из них прошептала другой что-то вроде: «Полукровка... и ведь приняли в клан». Как ответили: «Фугаку-сама сказал, раз сильная, пусть остаётся. Но сын-то... серый». Она — он. Он — мальчик. Это осознание пришло не сразу. Первые часы, а может и дни Катя была слишком занята шоком от перерождения, чтобы задумываться о гендерной составляющей. Но потом её начали в очередной раз пеленать, и в какой-то момент она увидела... детали. Катя уставилась в потолок. — Агу, — сказала она философски. Между ног у неё болтался маленький, сморщенный, совершенно нелепый мужской орган. Он был таким крошечным, что это почти смешило. Почти. Потому что следом пришло осознание: это не сон. Она не девочка. Она мальчик. В теле мальчика. Который только что родился. Она попыталась представить себя настоящую (думать «себя в прошлой жизни» пока не решалась). Длинные волосы до лопаток, родинка над губой, любовь к чёрным платьям и жуткая непереносимость лактозы. Имя Катя — уменьшительное от Екатерина, которое она ненавидела, но все равно представлялась так, потому что «Екатерина» звучало как имя гувернантки XIX века... Или королевы Екатерины... Теперь она — Кайя. Он. Мужчина. Младенец. Мальчик. Учиха. — Ну пиздец, — выдохнула она. Изо рта вырвалось довольное «гыгыгы» — её новорождённые связки решили, что смех — это единственная адекватная реакция на происходящее. — Он засмеялся! — радостно сообщил Риото. — Точно улыбка! Кумико закатила глаза. Катя мысленно поаплодировала матери за адекватность.

***

Первые дни Катя пребывала в отрицании. Это всё сон. Травматический сон после аварии. Она в коме, и её мозг любезно подсунул ей мир Наруто, потому что в шестнадцать лет у неё была стадия «я не такая, как все, я смотрю аниме». Она переросла, конечно, но память осталась, потому что она реально фанатела и даже пробовала писать фанфики, что требовало разбираться в механике мира, чтобы не нагородить херни... Поэтому то, что её кормят грудью — это просто галлюцинация. То, что она описалась три раза за час — тоже галлюцинация. То, что её переворачивают на животик и гладят по спинке, а она чувствует каждое прикосновение до мурашек — ну, допустим, очень детализированная галлюцинация. На третьи сутки Катя поняла, что галлюцинации не длятся так долго и не бывают такими... вонючими. Когда она в очередной раз облегчилась в пелёнку, и Кумико, вздохнув, понесла её мыть, Катя сдалась. Она не в коме. Она реально переродилась. И этот факт нужно как-то переварить. Гнев пришёл на пятый день более или менее осмысленного существования в новом теле. — Агу, — сердито сказала Катя, когда не смогла дотянуться до заинтересовавшей её погремушки, лежащей в десяти сантиметрах от её лица. — Агу-агу-бля. Руки не слушались. Вообще никак. Она хотела схватить, а кулак сжимался только когда хотел сам, а не когда хотела Катя. И разжимался тоже. Ноги жили своей жизнью. Шея была как у тряпичной куклы. Единственное, что работало относительно стабильно — это лёгкие и сфинктер. И оба этих органа, казалось, сговорились против неё. Почему нельзя было переродиться хотя бы трёхлетним? Почему младенцем? Почему не в богатую семью с гарантией выживания? Почему в Учиха, которых всех вырежут, как щенков, через каких-то несколько лет? Катя заорала. На этот раз — специально. Чтобы все вокруг поняли, как ей херово. Риото, только прибежавший с работы, схватил малыша на руки и начал укачивать, что-то напевая. Катя продолжала орать, но уже тише. Потому что, чёрт возьми, у неё был папа, который бежал к ней сломя голову, и это было... странно приятно. Торг начался где-то через две недели. Катя лежала в кроватке и вела мысленные переговоры со вселенной. — Ладно, — думала она, глядя на размытые очертания люстры. — Я согласна. Я буду мальчиком. Я буду Учихой... Но дайте мне нормальную моторику. И возможность чесаться самостоятельно. Потому что этот зуд на пятке меня доконает. Вселенная не ответила. Но через месяц Катя научилась держать голову. Она восприняла это как маленькую победу. Депрессия накрыла, когда она осознала, что переродилась в мире, где её персонажа не было в каноне. Это случилось на втором месяце жизни. Её вывезли на прогулку — впервые, в специальной корзине-переноске, которую Риото нёс с такой осторожностью, будто в ней лежала бомба. Катя щурилась на солнце, вертела головой (уже умела, да!) и видела Коноху. Квартал клана Учиха. Лица Хокаге на скале. Третий — уже там... Четвёртого ещё нет. И повсюду Учихи. Много Учих. Они шли по улице, и Риото то и дело кивал другим мужчинам с чёрными волосами и веером на спине. Темноглазые дети бегали по лужам. Женщины переговаривались на скамейках. Катя не видела ни одного сероволосого или сероглазого Учихи. Ни одного. Даже в толпе, даже среди детей постарше — все темноволосые. Все темноглазые. Она... Кайя был единственной белой вороной. И это значило только одно: в каноне этого персонажа не существовало. — Либо ты умер при рождении, парень, — мысленно сказала Катя младенцу, чьё тело она заняла, — либо ты был настолько третьестепенным, что даже не попал в кадр. Но скорее первое. Полукровка. Серые глаза. Вероятно ослабленный иммунитет. В мире, где кланы пекутся о чистоте крови, такой ребёнок мог и не выжить. Вот только Кайя выжил. Потому что в это тело вселилась чужая душа. — Агу, — мрачно сказала Катя. Спасибо, что вселили меня в трупака. Риото умилился. Принятие пришло не как гром среди ясного неба, а как постепенное, вязкое привыкание. К трём месяцам Катя перестала вздрагивать, когда видела своё отражение в ложке. Да, у неё серые волосы. Да, у неё мужское тело. Да, она младенец. Но она дышит, видит, слышит. Она жива. А в прошлой жизни она была мертва. Это был не обмен. Это был бонус. Однажды ночью, когда Риото уснул в кресле рядом с кроваткой, а Кумико кормила её грудью (унизительно, но питательно), Катя поймала себя на мысли, что не хочет обратно. В её прошлой жизни не было ни отца, который бы так смотрел на неё — как на чудо. Не было матери, которая тихо напевала бы песню на незнакомом языке, укачивая перед сном. Кто был её биологическим отцом в прошлой жизни, было не известно. Мать отказалась от неё, когда Катя была ещё крохой. Был приют, были приёмные родители, которые, когда наконец родился их родной ребёнок, быстро отстранились и охладели к ней. Была обычная жизнь, обычная смерть под колёсами фуры. А здесь была магия. Опасная, кровавая, смертельная магия — но магия. — Ладно, — мысленно сказала Катя, когда Кумико уложила её в кроватку и погладила по серой макушке. — Я остаюсь. И уснула, почти мгновенно.

***

Развивалась Катя — то есть Кайя — с пугающей быстротой. В четыре месяца он уже сидел. Не просто опираясь на подушки, а вполне себе уверенно, балансируя руками. Медсёстры на осмотре удивлённо поджимали губы — для полукровки слишком развит. Риото гордился. Кумико хмурилась — она знала, что такое привлекать внимание. В пять месяцев Кайя пополз. Не по-пластунски, не на пузе, а нормальным перекрёстным шагом. Катя обследовала каждую щель в доме — их жильё было небольшим, но уютным, с верандой и маленьким садом. В саду росло какое-то дерево с фиолетовыми цветами, и она часами сидела под ним, пытаясь... нет, не медитировать. Пытаться почувствовать чакру. Катя знала, что чакра есть у всех. Даже у гражданских. Но почувствовать её, не имея никакого обучения — это было как услышать ультразвук. В пять месяцев она ничего не чувствовала, но привыкала к мысли, что эта энергия внутри неё существует. В шесть месяцев Кайя сказал первое слово... Ну, относительно. Это было не «мама» и не «папа». Это было «иион» — в момент, когда Риото пришёл домой с миссии с перевязанной рукой. Кайя указал на бинты и сказал «иион», что в Катином понимании означало «что случилось, идиот?» Риото растрогался до слёз. Кумико перевела: «Он говорит "рана"». Кайя не стал спорить. Хотя имел в виду именно «идиот». Даже по звучанию на слово «рана» это никак не походило. К восьми месяцам Кайя говорил простыми словами. «Дай», «пить», «болит» (это когда у него резался первый зуб — адская боль, которую Катя помнила ещё с прошлой жизни). В целом, Катя была уверена, что может и больше, и даже практиковалась говорить простые фразы, развивая речевой аппарат, пока была одна. Но особо лучше было не выпендриваться. Родители итак переглядывались – такое развитие было ненормальным даже для клана шиноби. Обычно дети начинали говорить примерно в год. — Он гений, — прошептал как-то Риото, когда Кайя отчётливо сказала «холодно», глядя на открытое окно. — Или просто очень нервный, — ответила Кумико, наблюдая, как её сын с ненавистью смотрит на погремушку, которую не может схватить как надо из-за младенческой моторики. К году Кайя ходил. Не держась за стены, не падая каждые пять секунд — нормально, уверенно, как ребёнок двух-трёх лет. Она даже попыталась бегать, но тут же шлёпнулась лицом в ковёр и заорала от унижения. — Агу, мать вашу, — сквозь слёзы сказала она. Кумико подняла её, отряхнула и строго посмотрела в глаза. — Не ругайся, — сказала она. — Я всё равно не пойму, но тон у тебя неподобающий. Катя замерла. Мать знала? Чувствовала? Или просто угадала? Она решила, что ей просто показалось.

***

Первые полгода Катя почти не задумывалась о том, что теперь она мальчик. Потому что младенцы вообще мало о чём задумываются — они едят, спят и гадят, и последнее происходит автоматически, без участия сознания. Всё изменилось, когда она научилась сидеть на горшке. Это случилось месяцев в восемь. Кумико, практичная женщина, не стала возиться с пелёнками дольше необходимого. Она просто посадила Кайю на маленький горшок и сказала: «Делай». Катя сделал. И тут же захотела провалиться сквозь землю. Потому что процесс оказался... другим. Она не планировала вдаваться в анатомические подробности, но реальность была жестока. Чтобы пописать сидя, нужно было направить эту штуку вниз, иначе всё оказывалось на штанах. Чтобы покакать — нужно было сидеть иначе, шире расставлять ноги. И всё это время она чувствовала себя самозванкой. Как будто надела чужой костюм и теперь вынуждена в нём справлять нужду. — Это унизительно, — прошептала Кайя, когда Кумико вышла из комнаты. — Я — восемнадцатилетняя девушка. Взрослый человек. А я сижу на горшке и думаю о том, куда направить свой крошечный пенис, чтобы не обмочить собственные колени. Пенис был крошечным. Маленький, нелепый, похожий на гусеницу. Катя в прошлой жизни видела мужские гениталии — ну, в порно, вживую не успела. Но видеть теперь свои собственные... это было просто оскорбительно. Однажды она сидела на горшке и так увлеклась философскими размышлениями о несправедливости бытия, что забыла опустить «инструмент» вниз. Струя ударила ей в живот. — Ах ты ж мелкий паршивец! — заорала Катя. Кумико вбежала в комнату, увидела мокрую рубашку сына и разразилась хохотом. — Сам себя обписал, — сказала она, вытирая слёзы. — Это надо уметь. Кайя заревел от обиды. К году она более-менее освоила технику безопасности. Но каждый поход в туалет напоминал ей: ты не девочка. У тебя нет того, что было. У тебя есть это. — Я — мальчик, — говорила она себе перед сном, глядя в потолок. — Я мальчик. Моё имя Кайя. Я сын Риото и Кумико. Я Учиха. Иногда она верила. Иногда нет. Были дни, когда она просыпалась и на секунду забывала. Ожидала увидеть длинные волосы на подушке. Ожидала, что грудь — вот она, мягкая и тяжёлая. Ожидала, что между ног — пустота, к которой она привыкла за восемнадцать лет. А потом она смотрела вниз и видела детское тельце, плоскую мальчишескую грудь и тот самый гусеницеподобный отросток. — Ну здравствуй, — мрачно говорила Катя. — Опять ты. В такие дни она ненавидела своё новое тело. Не за то, какое оно было, а за то, каким оно не было. Она не хотела быть девочкой в теле мальчика. Она хотела быть просто собой. Но «собой» она больше не была.

***

Годовалого Кайю впервые притащили на совет клана Учиха. Всё случилось из-за банального совпадения. В клане назначили экстренное собрание — что-то насчёт налогов, распределения земли и «возросшей напряжённости с деревней». Кумико была на долгосрочной миссии в Стране Волн — разведка перед войной, которая уже пахла в воздухе грозой. Тётушка Хана, соседка, которая обычно сидела с Кайей, тоже была чем-то занята. Риото остался один с сыном, который умел ходить, говорить простые фразы и категорически отказывался сидеть на месте дольше пяти минут. — Я возьму его с собой, — сказал Риото, глядя на Кайю, который в этот момент пытался засунуть игрушечного лягушонка в вазу с цветами, просто для отвода глаз – Катя умела прикидываться бестолковым ребёнком. — Он посидит тихо. Катя мысленно заорала. Нет, не посидит! Она не хотела на собрание клана! Она хотела остаться дома, перерыть вещи родителей в поисках кунаев и попытаться понять, как, вашу мать, работает чакра! Но Риото уже надевал на сынулю чистую рубашку (серую, с маленьким веером Учиха на спине — сшили на заказ) и приглаживал его непослушные серые волосы. — Будешь паинькой, — сказал он. — Ни звука. — Угу, — мрачно ответил Кайя. В зале собраний — большом деревянном здании с низкими потолками и запахом старой древесины и табака — было несколько десятков Учих. Мужчины в форме полиции Конохи и просто в клановых рубахах с веером на спине. Красивые женщины с высокими воротниками и холодными лицами. Никто не улыбался. Катя сидела на коленях у отца, вертела головой и рассматривала взрослых с лицами, которые могли бы украсить учебник по анатомии под названием «Синдром хронического недовольства». Фугаку Учиха — глава клана, отец Итачи и Саске, которого Кайя узнала мгновенно по фирменным морщинам между бровями и квадратной челюсти — сидел во главе стола и говорил о налогах. О налогах, Карл! В мире, где люди стреляют лазерами из глаз! Ну, почти... Катя скучала. Она рассматривала других Учих. Тёмные волосы. Чёрные глаза. Траурная цветовая гамма. И она, то есть он – Кайя – единственное серое пятно. Взрослые косились на него. Не злобно, но с неким... любопытством. Как на экспонат в музее. Кайя слышал шёпот: — ...взял чужачку... — ...полукровка... — ...глаза-то какие, серые, не наши... — ...Фугаку-сама разрешил, но всё равно... Кайя сделал вид, что не понимает. Но Катя понимала. И внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия. После совета к ним подошла какая-то пожилая женщина с добрым лицом и угостила рисовым пирожком. Кайя, у которого уже были зубы (четыре штуки, острых, как у щенка), с удовольствием откусил. — Хороший мальчик, — сказала женщина. — Жалко только, что не чистокровный. Такие долго не живут. Катя подавилась. — Банко-сама, — вмешался Риото, вежливо, но с металлом в голосе, — мой сын будет жить очень долго. И он чистокровный Учиха по отцу, а по матери — потомок сильного клана из Страны Ветра. Так что извините. Женщина поспешно ретировалась. Кайя посмотрел на отца с новым уважением.

***

Кайе исполнилось два года, когда началась Третья мировая война шиноби. Она узнала об этом не из новостей — из того, как Риото перестал приходить домой. Сначала на три дня. Потом на неделю. Потом появлялся на несколько часов — осунувшийся, с новыми шрамами, целовал Кайю в макушку и снова уходил. Кумико тоже пропадала. Её, как бывшую куноичи Страны Ветра, а теперь шиноби Конохи, восстановили в звании джоунина и привлекли к патрулированию границ. Кайя оставался с соседкой — тётушкой Ханой, немного пухлой женщиной с большой грудью и непреодолимой тягой к выпечке. — Кушай, кушай, — приговаривала Хана, засовывая в Кайю очередной румяный пирожок с мясом. — Мальчик должен быть сильным. Война — она не тётя. Кайя жевал и думал. Третья мировая. По канону Итачи в это время четыре года. Значит, он младше Итачи на два года... Резня случится, когда Саске будет семь. Итачи будет тринадцать. То есть... Кайе будет где-то одиннадцать. Девять лет. У неё девять лет, чтобы что-то придумать. Или девять лет, чтобы смириться со смертью. Тётушка Хана, убаюкивая Кайю перед сном, рассказывала страшные сказки. Про демонов, которые живут в лесах за Конохой. Про куноичи, которые крадут детей и превращают их в марионеток. Про клан Учиха, который когда-то пытался захватить деревню, и поэтому их всех теперь... — ...не любят, — закончила Хана, зевая. — Но ты не бойся, Кайя-кун. Всё будет хорошо, однажды наш клан будет править остальными шиноби. Катя не спала. Она лежала в кроватке, смотрела в потолок и впервые в этой жизни осознанно попыталась почувствовать чакру. Не как абстракцию. Не как «энергию». А как физическое ощущение. Она закрыла глаза и представила, что внутри неё есть ещё один слой. Под кожей. Под мышцами. Под костями. Тёплый, густой, как патока. Она искала его час. Два. А потом почувствовала. Слабо. Едва-едва. Как будто кто-то шевельнулся в темноте. Но это было реально. Кайя улыбнулся в темноту. — Есть, — прошептал он. — Контакт.

***

Осознание пришло не в один день. Оно накапливалось, как вода в трещине скалы, пока лёд не треснул. Кайе было два года и пять месяцев. Война шла уже полгода. Кумико приходила редко, Риото — ещё реже. Кайя жил у тётушки Ханы, которая кормила его пирожками и рассказывала страшные сказки, а ночью Катя лежала в темноте и думала. Она думала о каноне. О аниме и манге. Итачи. Резня. Саске, который остаётся один. Тоби — он же Обито, который помогает. Данзо, который отдаёт приказ. И ни одного выжившего Учихи, кроме Саске. Ни одного. Катя пробовала убедить себя, что это не её мир. Что это просто совпадение. Что клан Учиха в этой реальности может быть другим. Что она сможет всех предупредить, что-то изменить. Но когда в один прекрасный день Кайя мельком увидел на улице маленького мальчика с глазами, которые слишком рано поняли, что мир – дерьмо, и Катя узнала в нём Итачи... Внутри что-то оборвалось. И теперь, засыпая, отделаться от навязчивых депрессивных мыслей было уже невозможно. Четырёхлетний Итачи. Ребёнок, который уже стал свидетелем сражений. Ребёнок, которому смерти и разрушения, которые он познал в столь раннем возрасте, нанесли психологическую травму, из-за чего он стал пацифистом. Ребёнок, который через девять лет убьёт весь свой клан. Который убьёт и Кайю. Все эти переживания, естественно, не могли не вылиться в кошмары. Поэтому скоро Кате приснился сон. Она, то есть он, Кайя, стоял посреди улицы. Ночь. Луна закрыта тучами. Вокруг — дома кланового квартала, знакомые до боли. Он здесь вырос — ну, почти вырос. Пахло кровью. Много крови. Так много, что воздух стал липким. Кайя пошёл вперёд. Ноги не слушались, но он шёл. Мимо домов с распахнутыми дверями. Мимо тел. Маленьких тел. Детских. И больших, взрослых. И все они были мертвы. Итачи. Кайя побежал. Он не знал куда, но ноги несли его туда, где стоял дом Фугаку. И там, на пороге, он увидел его – мальчика с чёрными волосами и кровавыми глазами. В одежде Анбу. С мечом в руке. Итачи посмотрел на него. В его глазах не было ненависти. Не было жалости. Была только усталость. — Ты не должен был здесь быть, — сказал он. — Я знаю, — ответил Кайя. Итачи занёс меч... Катя проснулась с криком. Она орала так громко, что тётушка Хана прибежала из соседней комнаты, схватила её на руки, начала трясти и причитать. Кайя, нет, Катя – не могла остановиться. Она плакала — по-настоящему, по-детски, взахлёб, с соплями и икотой. Она плакала от отчаяния. Потому что только сейчас, в этом сне, она поняла: это не игра. Не книга. Не аниме, которое можно выключить. Она здесь. В этом теле. В этом мире. И через девять лет её убьют. В каноне не было никакого Учихи Кайи. Значит, её судьба — смерть. Лишний персонаж, которого вычеркнут сценаристы. — Я не хочу умирать, — прошептал Кайя в плечо Ханы. — Я не хочу. — Тише, тише, — бормотала та, качая его. — Кошмар. Просто кошмар. Но Катя знала, что это не просто кошмар. Это предупреждение.

***

После того сна Катя отходила несколько дней. В голове бился простой и одновременно до безумия сложный вопрос: что делать? Рассказать отцу? Риото добрый, но он Учиха до мозга костей (если не считать, что женился на маме, но это другое). Первое, что он сделает — отведёт её к Фугаку. А Фугаку... Фугаку либо решит, что у ребёнка психическое расстройство, и Кайю отправят к психологам Конохи, где кто-нибудь вроде Ибики Морино случайно вытянет правду, либо поверит. И если поверит — что тогда? Они предупредят Хокаге? Данзо узнает? Катя содрогнулась. Данзо был монстром, который ради «блага деревни» творил зверства. Если он узнает, что какой-то ребёнок обладает знанием о будущем, он не станет церемониться. И ни родители, ни клан не спасут. Изолятор, эксперименты, возможно — попытки извлечь информацию техниками Яманака. А если выяснится, что в теле ребёнка живёт взрослая душа из другого мира? Тогда её вообще объявят опасным биджу или духом каким-нибудь. — Нет, — прошептала Катя в темноту. — Никому. Но это была только половина причины. Кайя был ребёнком с серыми волосами и глазами, полукровкой, которого и так недолюбливали в клане. Его слово ничего не стоило. Даже если Катя начнёт кричать на каждом углу «Итачи убьёт всех через девять лет», Кайю просто запишут в безумцы. А Итачи — любимый сын главы, гений, надежда клана — останется неприкасаемым. И что тогда? Она навлечёт на себя гнев клана. Её родителей могут изгнать. А сам Кайя может... исчезнуть. Катя вспомнила тёмные коридоры штаба Корня. Вспомнила, как в фанфиках описывали «подземелья Данзо». В оригинале их фактически не показывали, но намёков было достаточно. — Ещё одна причина, — сказала Катя себе. — Я не знаю, можно ли изменить будущее. Она пересматривала «Наруто» бесчисленное количество раз. В каждой арке была временная петля, пророчество, судьба, которых нельзя избежать. Джирайя должен был умереть. Итачи должен был вырезать клан. Саске должен был сойти с ума, а потом одуматься. Что, если Кайя попытается предотвратить резню, а это лишь приблизит её? Что, если её действия приведут к тому, что всех убьют раньше? Или клан поднимет восстание, и тогда погибнет ещё больше людей? Она не знала. И этот страх парализовал её сильнее, чем страх собственной смерти. — Я не всеведущая, — прошептала Катя. — Я помню только основные сюжетные точки. Я не знаю, кто из Учих был заговорщиком, а кто нет. Я не знаю, кому можно доверять. Фугаку? Он хороший человек, но он глава клана. Он будет действовать в интересах клана, даже если это приведёт к войне с Конохой. Микото? Она добра, но она мать Итачи и Саске, и её лояльность семье превыше всего. Итачи? Ха-ха. Итачи уже в четыре года мыслит как взрослый. Если Кайя придёт к нему и скажет «ты убьёшь всех через девять лет», он либо не поверит, либо... либо решит, что это необходимо, и каким-нибудь образом сделает это ещё раньше. Кайя закусил губу. — Есть ещё Орочимару, — подумала Катя. — Он пока в Конохе. Он гениальный учёный. Может, ему можно рассказать? Она тут же отмела эту мысль. Орочимару – аморальный психопат, который меняет тела как перчатки... Ну, скоро будет. Если он узнает, что её душа из другого мира, он захочет изучить это явление. Возможно – пожелает заполучить тело Кайи. И её душу для полного счастья. Катя не горела желанием стать подопытным кроликом бессмертного змея. А ещё, Кайя был слаб. Если бы он был джоунином, если бы у него был авторитет, если бы кто-то готов был его слушать — тогда можно было бы попробовать. Но пока он — дитя. И Катины слова устами ребёнка ничего не весят. Единственный способ выжить — стать сильным... Настолько сильным, чтобы даже Итачи задумался, прежде чем замахиваться... Или настолько незаметным, чтобы Кайю не сочли угрозой. — Я буду молчать, — решила Катя. — Буду молчать, тренироваться и ждать.

***

К трём годам Кайя привык к своему телу. Не смирился – привык. Разница была тонкая, но важная. Он всё ещё помнил, как быть Катей. Помнил длинные волосы, которые путались по утрам. Помнил, как красил губы помадой цвета вишни. Помнил, как Катя носила платья и чувствовала себя в них... правильно. Сексуально, красиво и просто – правильно. Теперь его одевали в штаны и футболки. Удивительно густые, блестящие волосы почти не требовали ухода. И когда он смотрел в зеркало, он видел мальчика. Хорошенького мальчика. С огромными серыми глазами и острым подбородком. С причёской, которая напоминала Кате юного Мадару с фирменным учиховским хохолком, похожим на иглы дикобраза (ха-ха), падающим на правую сторону. Он нравился себе. Это было странное открытие. Катя никогда не была нарциссом. Она считала себя симпатичной, но не более. А вот Кайя... Кайя был красивым. По-звериному красивым. Даже в три года — тонкие черты, длинные ресницы, опасный изгиб губ. — Ну что за красавчик, — сказала она однажды своему отражению. И тут же одёрнула себя: — Ты дебил? Ты мальчик. Ты не должен так думать о себе. Но она думала. И это пугало и забавляло одновременно. А ещё, она боялась, что однажды проснётся и не вспомнит, какой была Катя. Что останется только Кайя — самовлюблённый Учиха – смертник, который умрёт от руки Итачи через восемь лет. Она боялась, что это уже происходит. А Итачи... Итачи начал приходить в кошмарах каждую ночь. И к утру Кайя не выживал. Так Кайе исполнилось три. Он стоял на пороге дома, смотрел на осенние листья, кружащиеся над Конохой, и чувствовал чакру. Теперь он чувствовал её всегда. Как фоновый шум. Как гул трансформаторной будки за домом в прошлой жизни. Это не было чем-то особенным — просто ещё одно ощущение, как зрение или слух. Кайя знал, что примерно через год нападёт Девятихвостый лис. Знал, что клан переселят на окраину, а после... — Ну что ж, — сказала Катя ветру. — Привет, ад. Я готова... Наверное. Ветер трепал серые волосы Кайи. Где-то вдалеке кричали дети. Пахло жареным рисом и осенней сыростью. Кайя улыбнулся — кривой, взрослой улыбкой на трёхлетнем лице. Ещё восемь лет. И он труп.