Несостоявшаяся свадьба

Воскресный день в Спа-Франкорша выдался пасмурным, но сухим. Воздух дрожал от рева моторов и напряжения, которое, казалось, можно было потрогать руками. Для тысяч фанатов на трибунах это была битва за лидерство в чемпионате. Для Шарля Леклера это была битва за остатки собственного «я». Когда погасли красные огни светофоров, Леклер сорвался с места так, словно хотел убежать не от соперников, а от самого себя. Весь первый сектор он шел в тени сине-красного болида Макса, не давая ему оторваться ни на метр. В ушах пульсировал не только гул мотора Ferrari, но и три коротких слов: «Мне нужен ты». На пятом круге Шарль решился. Они приближались к самому опасному и легендарному повороту трассы. На скорости свыше 300 км/ч болиды ныряют вниз, в низину, а затем резко взмывают вверх на крутой холм. Ошибка здесь почти всегда означает большую катастрофу. Монегаск не просто не сбросил газ — он вдавил педаль в пол. Он шел на неоправданный, безумный риск. Его болид поравнялся с Red Bull нидерландца прямо в точке компрессии, где перегрузки вдавливают пилота в кресло. Колесо в колесо. Сантиметры между карбоновыми обтекателями. На такой скорости это было похоже на танец со смертью. Леклер мельком глянул вправо. Сквозь яркое солнце, отражавшееся в визорах, он не видел лица Ферстаппена, но чувствовал его присутствие каждой клеткой тела. И в этот момент его прошибло осознание: Макс не защищался агрессивно, как делал это с другими. Наоборот, он словно оставил Шарлю ровно столько места, чтобы тот мог подойти вплотную. Это была не борьба — это было приглашение. «Он заманивает меня», — вспыхнуло в голове Леклера. Макс вел машину так ровно и спокойно, что это пугало. Он словно приручал ярость Шарля, заставляя их болиды двигаться в унисон. В зеркалах заднего вида нидерландец видел каждое движение Ferrari. На вершине холма, в повороте, Шарль на мгновение вышел вперед, но Макс тут же вернул позицию на прямую, используя слипстрим. Это выглядело как игра «кошки-мышки». Макс не давал ему уйти, но и не отрывался, держа Шарля на коротком поводке, заставляя его вдыхать запах своих отработанных газов. Для Леклера этот круг стал бесконечным. Адреналин гонки смешивался с ядовитым восторгом от этой близости. Он ненавидел себя за то, что в этой опасной дуэли он чувствовал себя более живым, чем когда-либо рядом с Александрой. Он пытался доказать себе, что он сильнее, что он может победить Ферстаппена и выбросить его из головы, но каждое сближение их колес доказывало обратное. — Box, Charles, box, — раздался голос инженера в наушниках. Шарль свернул на пит-лейн, тяжело дыша. Его руки под перчатками были влажными. Он понял, что Макс выиграл этот раунд еще до финиша. Нидерландец показал ему: на трассе или вне её, в безопасности или на грани смерти — Леклер всегда будет следовать за ним. Когда он выезжал из боксов, он снова увидел впереди синий болид. Макс ждал его. Он не уезжал, а хотел, чтобы Шарль продолжал эту погоню. Он хотел, чтобы монегаск окончательно признал: единственное место, где он по-настоящему на своем месте — это в паре сантиметров от Макса Ферстаппена. Гонка перешла в ту стадию, когда шины начинают сдавать, а концентрация становится единственным, что удерживает болид на сером полотне асфальта. Для всех остальных это был 30-й круг Гран-при. Для Шарля — тридцатый круг личного ада. — Отставание от Ферстаппена 0.7 секунд, — сухой голос инженера в наушниках казался Шарлю шумом. 0.7 секунды. Это было слишком близко. На прямых он видел, как из-под днища болида Макса вылетают снопы искр, когда тот цеплял асфальт на неровностях. Эти искры казались Леклеру ослепительными, они летели прямо в него, словно Макс физически помечал его своей территорией. Каждый раз, когда Шарль открывал крыло DRS, он чувствовал, что это не он догоняет соперника, а нидерландец притягивает его невидимым тросом. В какой-то момент, на входе в скоростной поворот, Макс намеренно или случайно зацепил поребрик чуть сильнее обычного. Его болид на мгновение дернулся, заднюю часть повело. Обычный пилот тут же воспользовался бы этой ошибкой, чтобы нырнуть внутрь. Но Шарль на долю секунды замер. Его сердце пропустило удар — не от жажды победы, а от дикого, иррационального страха за Макса. И в эту же секунду он понял: он проиграл. Не как гонщик, а как человек. Его воля больше не принадлежала ему. Ферстаппен мгновенно выровнял машину. Он сделал это так непринужденно, словно всё это было частью шоу, поставленного специально для одного зрителя. На финальных кругах небо окончательно потемнело. Шарль видел в зеркалах, как на трибунах мелькают вспышки камер, как Александра, стоя в боксах в наушниках, напряженно смотрит на монитор, сжимая кулаки. Она болела за него. Она любила его. Финишная черта. Макс пересекает её первым. Шарль — вторым, с отставанием всего в полсекунды. Когда они ушли на круг остывания, темп упал. Напряжение битвы должно было схлынуть, но вместо этого оно стало тяжелым, густым. Макс не уехал вперед к механикам. Он замедлился настолько, что Шарль был вынужден поравняться с ним. Два болида катились по пустой трассе, вдали от камер и суеты пит-лейна. Макс медленно повернул голову. Сквозь темный визор шлема монегаск не видел его глаз, но он чувствовал этот взгляд — тяжелый, властный, пронизывающий насквозь. Макс поднял руку и на секунду коснулся своего шлема в районе губ, а затем указал на Шарля. Этот жест был едва заметен, но для Леклера он стал фатальным. Это было напоминание о поцелуе. Напоминание о ночном сообщении. Напоминание о том, что нидерландец получил именно то, что хотел — он выбил Шарля из равновесия, он заставил его сомневаться в каждом своем шаге. Леклер резко отвернулся, вцепившись в руль до боли в суставах. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Он приехал вторым, принес команде важные очки, но внутри него не было ничего, кроме холодного, липкого осознания: он больше не может вернуться к той жизни, которая была у него еще несколько дней назад. Когда он заехал в закрытый парк и выключил двигатель, тишина оглушила его. Он сидел в кокпите, не в силах снять руль и выбраться. Он видел, как Ферстаппен уже выпрыгнул из своей машины, как он победно вскинул руки, как к нему бегут механики. А затем он увидел Алекс, которая пробиралась сквозь толпу, чтобы обнять его. Шарль закрыл глаза под шлемом. Ему хотелось, чтобы этот момент длился вечно — чтобы не нужно было снимать маску, не нужно было смотреть ей в глаза и, самое главное, не нужно было снова оказываться в одном пространстве с Максом, который теперь знал о нем всё. — Шарль, ты в порядке? — раздался голос инженера. — Да, — солгал он в микрофон, чувствуя, как по лицу течет пот, смешиваясь с непрошеными слезами отчаяния. — Я в порядке. Просто дайте мне минуту. Но минуты у него не было. Впереди был подиум, обязательные интервью и та самая «оглушающая тишина», которая теперь станет его постоянным спутником. Шарль наконец нашел в себе силы отсоединить руль. Каждое движение было медленным, словно он двигался в густом киселе. Когда он выбрался из кокпита и встал на горячий асфальт, ноги слегка подкосились — и не только от физической усталости. Александра уже была рядом. Она прорвалась через механиков, её лицо сияло от облегчения и гордости. — Шарль! Это было невероятно! Поздравляю! — воскликнула она, бросаясь ему на шею. Он обнял её в ответ, но это движение было чисто механическим. Его руки в плотных огнеупорных перчатках легли на её спину, и в этот момент он почувствовал себя самым последним человеком на земле. Запах её духов — легкий, цветочный — внезапно показался ему удушающим. Он уткнулся подбородком в её плечо и поверх её головы столкнулся взглядом с Максом. Макс стоял в паре метров, окруженный своей командой. Он уже снял шлем, его волосы были влажными от пота, а лицо горело от адреналина и триумфа. Он не праздновал. Он просто смотрел на Леклера, пока тот обнимал свою девушку. В этом взгляде не было сочувствия. В нем было холодное, собственническое удовлетворение, словно он говорил: «Можешь обнимать её сколько угодно, но мы оба знаем, о ком ты думал всю гонку». — Пойдем, — тихо сказала Александра, отстраняясь. Она коснулась его щеки, и Шарль едва не вздрогнул. — Ты очень бледный. Тебе нехорошо? — Всё нормально, Алекс. Просто тяжелая гонка, — выдавил он, стараясь придать голосу уверенности. Комната отдыха. Это были самые длинные пять минут в его жизни. В маленькой комнате перед выходом на подиум было всего трое: Макс, Шарль и Льюис, приехавший третьим. Льюис что-то обсуждал с менеджером у входа, и на мгновение Леклер и Макс оказались в относительной изоляции перед зеркалом. Шарль жадно пил воду, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло. Он старался не смотреть в сторону Макса, который вытирал лицо полотенцем. — Ты сегодня был чертовски быстр, — небрежно бросил нидерландец. Его голос звучал хрипло после гонки. — я даже на секунду подумал, что ты готов врезаться в меня, лишь бы не отпускать. Шарль поставил бутылку на стол с резким стуком. — Ты этого и хотел, не так ли? Макс подошел ближе. Камеры в комнате работали, но они были высоко под потолком, и из-за шума кондиционера их шепот был почти неразличим. Ферстаппен наклонился к Шарлю, якобы рассматривая что-то на экране с повторами гонки. — Я хотел, чтобы ты признал очевидное.— прошептал он, и Леклер почувствовал жар, исходящий от его тела. — Ты боролся со мной так, будто от этого зависела твоя жизнь. Александра там, в боксах, думает, что ты делал это ради Ferrari. Но мы-то знаем, Шарль... ты делал это, потому что не можешь без этого напряжения. Тебе нужно, чтобы я был рядом. — Замолчи. — процедил Шарль, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Ты не удалил фото, ты ответил на сообщение в два часа ночи, и ты едва не убил нас обоих в первом повороте. — Макс усмехнулся, и эта ухмылка была острее любого обломка карбона. — Квалификация закончилась, гонка закончилась, но ты всё еще здесь, со мной. И завтра ты снова проснешься рядом с ней, думая о том, что же я скажу тебе в следующий раз. В этот момент зашел ассистент FIA и жестом пригласил их на выход. — Пора на подиум, Шарль. — бросил Макс, надевая кепку победителя. — И улыбайся, твоя девушка смотрит. Монегаск стоял неподвижно еще секунду, глядя на свое отражение. Его губы дрожали. Он коснулся их пальцами, словно всё еще чувствуя там вкус того поцелуя и горечь своего поражения. Он вышел на подиум, слыша рев толпы, видя море красных флагов Ferrari. Он улыбался, махал рукой, даже поднял кубок. Но внутри него была пустота. Когда зазвучал гимн Нидерландов, Шарль смотрел на флаги, развевающиеся над трассой. Он понимал, что Макс был прав. Самое страшное было не то, что Ферстаппен его преследовал. Самое страшное было то, что Леклер больше не хотел, чтобы это прекращалось. Он был пойман в ловушку, которую сам же и помогал строить, и теперь каждый взгляд Александры, полный любви, был для него ядом. Вечер в Спа окутал Арденнские леса густым бархатом, но в элитном отеле «Le Manoir de Lébioles» жизнь только начинала кипеть. В честь победы Макса и завершения бельгийского этапа был организован закрытый гала-ужин. Приглашены были все пилоты, руководство команд и, конечно, их спутницы. Ожидался «белый дресс-код» и запредельный уровень роскоши, который должен был на время скрыть все шрамы, оставленные трассой. В номере отеля Шарль стоял перед огромным зеркалом в золоченой раме. На нем была белоснежная рубашка с тугим воротничком, который, казалось, душил его сильнее, чем перегрузки на трассе. Он застегивал пуговицы, и его пальцы — те самые, что несколько часов назад мертвой хваткой вцеплялись в руль болида — заметно дрожали. Александра вышла из ванной в струящемся шелковом платье цвета шампанского. Она выглядела безупречно. Подойдя к нему со спины, она обняла его, положив голову на плечо. — Ты выглядишь потрясающе, mon cher.Настоящий принц, — прошептала она, поправляя ему лацкан пиджака. — Пожалуйста, постарайся расслабиться. Гонка позади, а впереди прекрасный вечер. Шарль заставил себя улыбнуться. — Да, ты права, наверное. Она улыбнулась и нежно поцеловала его в щеку. — Сегодня праздник Макса. Будет невежливо, если ты будешь сидеть с таким лицом. Пойдем? «Праздник Макса». Эти слова ударили его под дых. Он понимал, что весь этот вечер — лишь очередная сцена в спектакле, который срежиссировал Ферстаппен. Макс пригласил всех не для того, чтобы отпраздновать кубок, а для того, чтобы еще раз показать свое господство. Чтобы заставить Леклера смотреть, как он сидит во главе стола, пока сам Шарль будет пытаться играть роль счастливого парня рядом с Александрой. Когда их лимузин остановился у входа в отель, вспышки фотокамер ослепили их. Шарль привычно надел свою «маску» — обаятельную, спокойную улыбку монегаска, баловня судьбы. Он подал руку Александре, помогая ей выйти, и на мгновение прижал её к себе для официального фото. Внутри отеля пахло лилиями, дорогим парфюмом и шампанским. Зал ресторана был залит мягким светом хрустальных люстр. Почти все пилоты уже были там. Шарль видел смеющегося Карлоса, о чем-то спорящего Льюиса... и в самом центре он увидел его. Макс был в безупречном белом костюме, который делал его взгляд еще более пронзительным, почти хищным. Рядом с ним была Келли, они о чем-то негромко разговаривали, но как только Шарль вошел в зал, Ферстаппен мгновенно поднял голову. Словно у него был встроенный радар на присутствие Леклера. Нидерландец не улыбнулся. Он просто медленно поднял бокал с шампанским, салютуя Шарлю через весь зал. Это был жест победителя, который приветствует своего проигравшего. — Идем к нашему столу, Шарль. — потянула его за руку Алекс. Их места оказались по иронии судьбы (или по чьему-то четкому распоряжению) почти напротив мест Макса и Келли. Леклер сел, чувствуя, как во рту пересохло. Он видел, как Макс отодвинул стул для Келли, как он вел себя как идеальный джентльмен, но при этом его глаза продолжали сканировать Шарля. Официанты начали разносить закуски. Александра увлеченно заговорила с сидящей рядом подругой другого пилота, и на мгновение монегаск остался наедине со своими мыслями в этом шумном зале. Он опустил взгляд на свою тарелку, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме человека напротив. И тут он почувствовал это. Сначала это было легкое касание под столом. Кто-то задел его туфлю. Шарль замер, надеясь, что это случайность. Но через секунду он почувствовал, как чужой носок ботинка уверенно и медленно начал подниматься по его голени, заставляя ткань брюк натягиваться. Леклер резко поднял глаза. Ферстаппен сидел прямо напротив него. Он непринужденно поддерживал светскую беседу с Келли, одной рукой держа бокал, а другой — вилку. На его лице не дрогнул ни один мускул, но взгляд был прикован к Шарлю. В этом взгляде была такая неприкрытая, наглая уверенность, что монегаску стало физически жарко. «Мне нужен ты». Слова из ночного сообщения зазвучали в голове с новой силой. Макс продолжал свою игру прямо здесь, на глазах у всех, под столом, за которым сидели их женщины, друзья и коллеги. Это было безумие. Это было самоубийство. И Шарль понимал, что он не может заставить себя отодвинуть ногу. Он был парализован этим риском, этой темной связью, которая теперь связывала их крепче, чем любой контракт. Леклер чувствовал, как по спине стекает капля пота. Касание под столом стало более настойчивым, почти требовательным. Макс продолжал улыбаться Келли, кивал кому-то из руководства Red Bull, но его нога медленно и уверенно двигалась вверх по ноге Шарля, пока не замерла в опасной близости. Леклер сжал вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он бросил быстрый взгляд на Алекс — она увлеченно обсуждала что-то с подругой, ничего не замечая. Эта безнаказанность Макса, его ледяное спокойствие в момент такого риска сводили монегаска с ума. — Дамы и господа, минуту внимания! — звонкий голос одного из ведущих менеджеров чемпионата прервал звон приборов. — У нас здесь собрались лучшие пилоты мира. Давайте сделаем исторический кадр этого вечера! Только пилоты, прошу вас пройти в центр! Зал взорвался аплодисментами. Пилоты начали подниматься из-за столов, поправляя пиджаки. Шарль почти выскочил со своего стула, испытывая дикое облегчение от того, что физический контакт под столом разорван. Он быстро направился к центру, стараясь затеряться за широкой спиной Карлоса или встать поближе к Пьеру — к кому угодно, лишь бы подальше от Ферстаппена. Но нидерландец двигался с грацией хищника, который не упустит свою добычу. Пока пилоты выстраивались, толкаясь и шутя, Макс ловко обогнул группу механиков и оказался ровно позади Шарля. — Становимся плотнее, ребята! Не все влезают в кадр! — командовал фотограф, жестикулируя. Леклер почувствовал, как кто-то встал справа от него. Он надеялся увидеть там Льюиса или Чеко, но знакомый запах парфюма — терпкий, с нотками кожи и адреналина — выдал соседа раньше, чем он повернул голову. Макс встал вплотную. Настолько близко, что Шарль чувствовал жар, исходящий от его белого пиджака. — Улыбнись, Шарль.— негромко, почти не шевеля губами, произнес Макс. В ту секунду, когда фотограф поднял камеру и выкрикнул: «Три, два, один!», Ферстаппен сделал то, чего Шарль никак не ожидал. Он не просто положил руку ему на плечо, как сделали остальные. Его рука скользнула ниже, уверенно и властно ложась на талию Шарля. Его пальцы плотно впились в тонкую ткань белого пиджака, притягивая монегаска к себе почти вплотную. Это был не дружеский жест. Это был захват. Леклер застыл. Вспышка камеры ослепила его, запечатлев этот момент для миллионов фанатов по всему миру. На фото он будет выглядеть ослепительно: идеальный гонщик Ferrari с легкой, едва заметной улыбкой. Но никто не увидит, как под прицелом объектива его сердце готово было выпрыгнуть из груди, и как рука Макса на его талии ощущалась как клеймо. Макс не спешил убирать руку даже после того, как вспышка погасла. Напротив, он на секунду прижал Шарля еще ближе к себе. — Отлично получилось! — сказал менеджер, просматривая кадр. Макс наконец отпустил его, но перед тем как отойти, он наклонился к самому уху Шарля. — Твое тело дрожит, Леклер. Тебе не кажется, что это слишком заметно для «простого соперничества»? Шарль не нашел в себе сил ответить. Он видел, как к нему уже идет Александра, сияя от счастья, готовая забрать его обратно к их столу. Он смотрел на спину уходящего Макса и понимал, что эта фотография будет висеть на главных страницах всех спортивных изданий завтра утром. И только двое из тех, кто на ней изображен, будут знать, что на самом деле означала эта рука на талии. — Всё хорошо? Ты какой-то растерянный... — Александра взяла его за руку, её пальцы переплелись с его. — Да… просто вспышка очень яркая. — пробормотал Шарль, чувствуя, как место на талии, где только что была рука Ферстаппена, продолжает гореть, словно от ожога. Вечер еще только начинался, но он уже чувствовал себя полностью уничтоженным. Вечер в ресторане подходил к концу. Когда Келли, грациозно поднявшись из-за стола, подошла к Александре, они о чем-то негромко переговорили, и Алекс повернулась к Шарлю с виноватой, но светлой улыбкой. — Шарль, Келли предложила подбросить меня до дома, она всё равно уезжает сейчас. Я немного устала от шума, а тебе стоит остаться. Пообщайся с ребятами, повеселись. — она нежно коснулась его плеча. — Увидимся в отеле? Шарль почувствовал, как в груди образовался холодный ком. С одной стороны, уход Александры давал ему долгожданную свободу, с другой — лишал его последнего «щита». — Да… конечно, Алекс. Езжай, отдыхай.— он выдавил из себя улыбку и поцеловал её в щеку. Как только он проводил Алекс, его маска мгновенно осыпалась. Ему не нужно было шампанское, ему не нужны были разговоры с пилотами. Ему нужно было остановить это безумие. Ему нужно было посмотреть в глаза Максу и потребовать объяснений — за поцелуй, за сообщение, за его руку на своей талии, которая до сих пор будто жгла кожу сквозь ткань. Он вернулся в зал, его взгляд лихорадочно разглядывал толпу. Он прошел мимо барной стойки, заглянул на террасу, но Макса нигде не было. Шарль почувствовал, как паника начинает подступать к горлу. Он увидел одного из менеджеров FIA, который только что закончил разговор по телефону. — Извините, — Леклер перехватил его. — Вы не видели Макса? Нам нужно с ним обсудить один момент. Менеджер вежливо улыбнулся. — О, Ферстаппен? Он ушел буквально пять минут назад. Сказал, что на сегодня с него хватит празднований, и поднялся к себе в номер. Кажется, это 405-й, на четвертом этаже. Шарль едва кивнул в знак благодарности и быстрым шагом направился к лифту. Каждая секунда ожидания в кабине лифта казалась вечностью. Зеркальные стены отражали его бледное лицо и растрепанные волосы — он выглядел как человек, идущий на казнь или на решающий бой. Коридор четвертого этажа встретил его оглушающей тишиной и мягким ковровым покрытием, поглощавшим звук шагов. Шарль шел мимо дверей, пока не остановился перед заветным номером. 405. Он замер, прижавшись лбом к прохладному дереву двери. Сердце колотилось в ушах так сильно, что он едва слышал собственные мысли. «Что я делаю? Я должен уйти. Я должен вернуться к Александре», — кричал его разум. Но рука, повинуясь какому-то другому, темному инстинкту, уже поднялась и трижды коротко ударила в дверь. Прошло несколько секунд, которые показались вечностью. Затем послышались неторопливые шаги. Щелчок замка — и дверь медленно отворилась. Макс стоял на пороге. Он уже успел снять пиджак и расстегнуть несколько верхних пуговиц своей ослепительно белой рубашки, обнажая ключицы. Его волосы были взлохмачены, а в руке он держал стакан с виски. Он не выглядел удивленным. Напротив, его взгляд был спокойным и торжествующим, словно он точно знал, что Шарль придет. — Ты долго шел, Леклер. — небрежно бросил Макс, отступая вглубь номера и оставляя дверь открытой. — Заходи, раз уж ты здесь. Шарль вошел внутрь, и дверь за его спиной захлопнулась с тихим, фатальным щелчком. Номер был залит мягким, приглушенным светом. В воздухе стоял аромат дорогого табака и того самого парфюма Макса, который теперь преследовал Шарля в кошмарах и мечтах. — Что это было, Макс? — голос Леклера дрогнул, несмотря на все его усилия. Он остался стоять у двери, боясь подойти ближе. — Под столом… на фотографии… сообщение. Чего ты хочешь? Ты хочешь разрушить мою жизнь? И заодно свою? Ферстаппен поставил стакан на столик и медленно повернулся к нему. Он сократил расстояние между ними, остановившись так близко, что Шарль снова почувствовал жар его тела. — Твоя жизнь и так рушится, Шарль. Она рушится каждый раз, когда ты смотришь на меня и пытаешься вспомнить, как это — быть просто гонщиком. — Макс протянул руку и медленно, почти нежно, коснулся воротника рубашки Шарля. — Я не хочу тебя разрушать. Я хочу, чтобы ты перестал врать самому себе. Тебе не хватает этого огня. Тебе не хватает того, что происходит между нами. Александра дает тебе покой, но тебе нужен хаос. И ты пришел сюда, потому что только я могу тебе его дать. Леклер хотел возразить, хотел оттолкнуть его, но его тело его не слушалось. Он смотрел в глаза нидерландца и видел в них отражение собственной слабости. — Ты безумен. — прошептал Шарль. — Мы оба безумны, — ответил Макс, и его рука скользнула с воротника на затылок Шарля, пальцы запутались в его волосах. — но только один из нас готов в этом признаться. Ферстаппен потянул его на себя, заставляя Леклера поднять голову, и в этот момент всё напряжение последних дней — все гонки, все взгляды, все тайные касания — взорвалось, не оставляя места для слов. Макс не стал ждать ответа. Он резко сократил последние миллиметры между ними, и его губы накрыли губы Шарля в сокрушительном, почти яростном поцелуе. Это не было похоже на нежность — это был выброс всего того адреналина, злости и желания, которое они копили годами на трассе и последние двое суток в паддоке. Шарль издал приглушенный стон, который утонул в этом поцелуе. Его руки, еще секунду назад безвольно висевшие вдоль тела, теперь инстинктивно взметнулись вверх, вцепляясь в плечи Макса, сминая дорогую ткань его белой рубашки. Весь мир за пределами этой комнаты перестал существовать: не было ни Ferrari, ни Red Bull, ни Александры, ни бесконечных вспышек камер. Было только обжигающее дыхание Макса и вкус виски на его губах. Они двигались вслепую, ведомые первобытным инстинктом. Макс теснил Шарля от двери вглубь номера, не разрывая поцелуя ни на секунду. Леклер споткнулся о край ковра, и они едва не повалились на широкий кожаный диван, но Макс удержал его, прижав к стене между панорамными окнами, за которыми внизу сиял ночной Спа. Дрожащие пальцы Шарля лихорадочно потянулись к пуговицам на рубашке Макса. Те не поддавались, и монегаск в порыве отчаяния дернул ткань так сильно, что пара пуговиц с глухим стуком отлетела на ковер. Ему нужно было чувствовать кожу Ферстаппена, нужно было убедиться, что это всё происходит наяву. Макс действовал еще более решительно. Его руки, привыкшие к точности, сейчас действовали грубо и быстро. Он сорвал с Шарля пиджак, отбросив его куда-то в сторону, и принялся за его воротник. Узкий галстук был развязан и брошен на пол следом. Белоснежные рубашки, символ их «идеальной» и чистой жизни для прессы, теперь были измяты и расстегнуты, открывая тяжело вздымающиеся грудные клетки. Каждое касание обжигало. Макс провел ладонью по животу Шарля, и тот невольно выгнулся навстречу, прижимаясь к нему всем телом. Напряжение было настолько плотным, что казалось, воздух в комнате наэлектризован. Вспышки страсти были подобны коротким замыканиям — ослепляющие и пугающие. — Я ненавижу тебя за это, — прошептал Шарль в самые губы Макса, когда тот на секунду отстранился, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза блестели от слез и возбуждения. — Врешь, — хрипло ответил Макс, снова впиваясь в его губы и одновременно стаскивая рубашку с плеч Шарля. — Ты ждал этого момента больше, чем победы. Леклер не нашел сил спорить. Он запустил руки под расстегнутую рубашку Макса, ощущая ладонями его горячую, напряженную спину. Одежда летела на пол в полном беспорядке. В этой спешке была какая-то пугающая честность: они наконец-то сорвали с себя всё лишнее — и ткани, и маски. Нидерландец подхватил Шарля под бедра, заставляя его обхватить свою талию ногами, и в три шага преодолел расстояние до огромной кровати. Они упали на мягкое покрывало, не разрывая сплетения рук и ног. В приглушенном свете номера их тела казались бледными тенями, лишенными привычных цветов их команд. Здесь не было красного и синего. Здесь была только жажда, граничащая с безумием, и осознание того, что завтра утром их мир изменится навсегда, но прямо сейчас — в этой тишине номера — это не имело абсолютно никакого значения. Прохладные шелковые простыни под спиной Шарля контрастировали с обжигающим жаром тела Макса, который навис сверху, накрывая его собой. В полумраке номера единственным источником света оставались далекие огни ночной трассы, пробивающиеся сквозь панорамное окно, и этот свет ложился на их переплетенные тела, подчеркивая каждую линию напряженных мышц. Агрессия, которая вела их от самой двери, вдруг сменилась чем-то другим — более глубоким, тягучим и пугающим в своей интимности. Макс замедлился. Его ладонь, всё еще горячая и влажная от адреналина, медленно скользнула от шеи Шарля вниз, очерчивая линию ключицы, а затем остановилась прямо над его сердцем. Он чувствовал, как оно бьется — бешено, неритмично, точно так же, как его собственное. — Ты всё еще пытаешься сбежать? — прошептал Макс, и его голос, лишенный привычной насмешливости, прозвучал почти надломленно. Шарль не ответил словами. Вместо этого он приподнялся, сокращая расстояние, и обхватил лицо парня ладонями. Его пальцы коснулись жестких скул, щетины, а затем зарылись в светлые волосы на затылке. Он смотрел в глаза Макса, и в этой близости, без шлемов и визоров, он впервые увидел не чемпиона, а человека, который был так же измучен этой долгой, невозможной игрой, как и он сам. Их новый поцелуй был другим — долгим, глубоким, полным не страсти, а какой-то отчаянной нежности. Это было похоже на капитуляцию. Монегаск почувствовал, как Макс выдохнул ему в губы, и всё его тело, обычно собранное и готовое к атаке, наконец расслабилось, подчиняясь моменту. Руки Ферстаппена теперь исследовали тело Шарля с жадной внимательностью, словно он пытался запомнить каждый сантиметр кожи, каждую старую отметину. Его прикосновения были властными, но в них появилось то трепетное внимание, от которого у Шарля перехватывало дыхание. Когда губы Макса переместились на его шею, оставляя обжигающие следы, монегаск до боли закусил губу, чтобы не вскрикнуть. В этой тишине каждый звук — их прерывистое дыхание, шорох ткани, резкие движения, стук сердец — казался оглушительным. Леклер чувствовал, как границы его мира, еще утром такие четкие и понятные, окончательно стираются. Не было больше «правильно» и «неправильно». Была только эта тяжесть тела Макса над ним, его сильные руки, прижимающие его к постели, и то самое чувство неизбежности, которое преследовало их с самого детства. Макс переплел свои пальцы с пальцами Шарля, вжимая его руки в подушку. Этот жест — такой простой и одновременно такой собственнический — заставил Шарля полностью открыться. В этот миг он позволил себе забыть обо всем: о болиде, который ждет его завтра, об Александре, о миллионах глаз, следящих за ними. — Посмотри на меня, — хрипло попросил Макс, когда он замедлился. Шарль открыл глаза, и в этом взгляде, полном боли и обожания, он нашел ответ на все свои вопросы. Это было не просто физическое влечение. Это было признание того, что они — две части одного целого, которые могут найти покой только в этом разрушительном, запретном столкновении. Когда они окончательно потеряли связь с реальностью, погружаясь в этот омут друг друга, Шарль понял: это была самая опасная «авария» в его жизни. Но, вопреки всем законам логики, он не хотел, чтобы его спасали. Он хотел сгореть в этом огне до конца. Тишина, наступившая после, была не просто отсутствием звуков. Она была тяжелой, густой и оглушительной, словно они оба внезапно оказались в вакууме. В этом номере время замерло. Единственным, что напоминало о реальности, был мерный гул кондиционера и два прерывистых дыхания, постепенно возвращавшиеся в один ритм. Шарль лежал, уставившись в потолок, на котором плясали синеватые тени от уличных фонарей. Его тело казалось непривычно тяжелым, а кожа всё еще горела там, где её касались руки Макса. Он чувствовал каждое движение нидерландца рядом — тот не отстранился, не отвернулся. Напротив, Ферстаппен лежал совсем близко, и Леклер чувствовал жар, исходящий от его плеча. Внезапно Макс зашевелился. Он приподнялся на локте, и Шарль почувствовал на себе его пристальный, изучающий взгляд. В этой темноте глаза Макса казались двумя бездонной бездной. Он протянул руку и медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по скуле монегаска, убирая прилипшую ко лбу влажную прядь волос. — О чем ты думаешь? — хрипло спросил Макс. Его голос в этой тишине прозвучал неожиданно мягко. Шарль закрыл глаза, поддаваясь этому мимолетному ласковому жесту. — О том, что завтра мне придется выйти из этой комнаты, — честно ответил он. — и, что мне придется смотреть в глаза команде. И ей. При упоминании Александры рука нидерландца на секунду замерла, а затем скользнула вниз, к подбородку Шарля, заставляя его открыть глаза и посмотреть на него. — Ты всё еще думаешь о том, как выглядишь в глазах других, — констатировал Макс без насмешки, скорее с каким-то горьким сочувствием. — но здесь, в этой комнате, нет «других». Здесь только мы. И ты знаешь, что то, что произошло сейчас, было на самом деле. Шарль сглотнул. Он хотел возразить, хотел сказать, что это была минутная слабость, ошибка, вызванная адреналином гонки. Но слова застряли в горле. Врать Максу сейчас, когда они были настолько обнажены друг перед другом — и физически, и морально — было невозможно. — Ты не сможешь просто забыть это, Шарль. — продолжал Ферстаппен, и его пальцы теперь нежно очерчивали контур губ монегаска. — Я не позволю тебе. Каждый раз, когда ты будешь видеть меня на гонках, каждый раз, когда мы будем стоять на подиуме, ты будешь чувствовать это. Эту связь. Леклер накрыл руку Макса своей ладонью, прижимая её к своей щеке. Он понимал, что Ферстаппен прав. Его «идеальный» мир, который он так старательно выстраивал, разлетелся вдребезги. И, как ни странно, в этом пепелище он впервые за долгое время чувствовал себя свободным. — Что нам теперь делать? — прошептал Шарль. Макс чуть заметно усмехнулся и, наклонившись, коснулся губами его лба. — Завтра мы снова будем «ненавидеть» друг друга на трассе. Мы будем бороться за место. Ты вернешься к своей девушке а я — к своей жизни. Но мы оба будем знать правду. И ты вернешься. Или я приду за тобой. У тебя больше нет выбора, Леклер. Шарль притянулся к нему, пряча лицо в изгибе его шеи. Запах Макса — пот, горький виски и что-то неуловимо «его» — теперь стал для Шарля самым необходимым наркотиком. Он понимал, что это начало конца. Конец его спокойной жизни, конец его репутации «золотого мальчика». Но, засыпая в кольце рук своего самого заклятого врага, он чувствовал, что впервые за многие годы он наконец-то дома.