𝓖𝓵𝓲𝓽𝓬𝓱

Ашриэль Карн — ходячий мертвец в идеально выглаженном костюме. Заводная игрушка с набором автоматических действий. Строгий, с офицерской выправкой, до судорог ровной спиной и годами выверенным распорядком. Подъем и отбой в одно и то же время, холодный душ, обед строго по расписанию, скудный набор вещей, отчеты, рапорты, дисциплина. Он не позволяет себе вольностей — ни плитку шоколада за обедом, ни послеобеденный сон, ни широкую улыбку. У таких под рубашкой не плоть и кровь, а безотказный часовой механизм, настроенный на бесперебойное служение. Такие люди не просто живут в системе — они и есть система. Ашриэль Карн методично вытравил из себя всё живое, заменив плоть металлом и арматурой. Последние десять лет он — не человек, а безупречно скроенный робот. Бесстрастный, не замечающий усталости, отсекающий всё человеческое как производственный брак. В его системе нет места для «хочу» или «чувствую» — только «надо». Если цель требует идти без сна трое суток — он идёт. Если цель требует пожертвовать чем-то ценным — он разжимает пальцы без колебаний. В мире Ашриэля Карна не осталось места привязанностям, ведь у безупречной машины нет души — лишь идеально смазанные шестеренки. Механизм не умеет любить — только владеть или подчинять. Чувства для него — лишь назойливый сигнал датчика, который можно заглушить волевым усилием. Но даже в самом прочном монолите есть скрытая трещина, брак, изъян. Изъян Ашриэля Карна — страсть, в которой он медленно, но неотвратимо сгорает. Это системный сбой, раскаляющий металл добела. Иррациональное, дикое желание, впивающееся в торс ржавым гвоздем, превращая стальную выдержку в желе. Раскаленное ядро, обжигающее ребра, кислота, выжигающая все разумные мысли в голове, оставляя лишь безумное «хочу». Я хочу ее. Ашриэль почувствовал это сразу. С первой секунды, когда сеньорита Аверрис — самый неподходящий объект желания — попала в его поле зрения. Еще там, в грязной подворотне, с клинком у артерии, он всем существом ощутил ее притягательную неправильность. Чертова девчонка, приютившая аномалию в сплетении своих внутренностей, внезапно проникла в его душу, поселилась в снах и испепелила чертово душевное равновесие, которым Ашриэль так гордился. Карн каждой своей клеточкой чувствовал ее безумие и покорно, неотвратимо шел на его зов. Они были слишком похожи. В Лирен воплощалось всё то, что Ашриэль годами вырезал из себя тупым ножом: дикая свобода, животная наглость, право задыхаться от боли и захлебываться радостью без оглядки на устав. Смотреть на неё было всё равно что глядеться в зеркало и видеть там собственную изнанку — кровоточащее сердце того, кто когда-то был человеком. Лирен Аверрис была всем, от чего Ашриэль отрекся, — она маячила перед ним невольным упреком: смотри, что ты потерял, положив свою жизнь на алтарь боли. Когда Карн смотрел на сеньориту Аверрис, биение его сердца срывалось с цепи, разрывая оковы правил и муштры. Он до одури пытался ее избегать, выстраивал стены из сухих приказов и ледяного молчания, но все равно, вопреки всякой логике, ловил себя на позорном желании коснуться — хотя бы ненароком, мимоходом, краем рукава задеть плечо. Он огрызался на каждое слово, отталкивал подчеркнутой грубостью, цедил сквозь зубы колкости — но все равно неизбежно оказывался на расстоянии дыхания. Разумом Ашриэль понимал — это наваждение, бред, морок, бунт материи против холодного ума, но не мог сопротивляться. Он пытался подавить взявшиеся из ниоткуда чувства привычными методами: больше дисциплины, меньше мыслей, холоднее душ. Но чем туже Карн затягивал гайки, тем ярче горело внутри. Он зашел так далеко, что еще мгновенье — и страсть окончательно расплавит его стальной каркас, обнажив покоренного и измученного мужчину там, где должен быть холодный металл. Ашриэль Карн был зависим, и ненавидел себя за эту зависимость. Стоило Ашриэлю закрыть глаза, как тьма за веками наполнялась образами сеньориты Аверрис — со спутанными волосами, грязью на щеке, безумным блеском в глазах и улыбкой сумасшедшей, которая, к его собственному стыду, отзывалась в сердце непрошеной, болезненной нежностью. Стоило оказаться с сумасбродкой в одной комнате — и все, о чем Карн мог думать, это её тонкие лодыжки, невинно выглядывавшие из под кожаных брюк, сильные руки, сжавшиеся на штурвале, и нежная кожа, что так и манит прижаться губами. Он слышал шорох дыхания прямо у уха, словно Лирен стояла за спиной, готовая то ли вонзить нож в лопатки, то ли прорасти в нем ядовитым цветком. Лирен Аверрис пахла дождем, дешевым алкоголем и самыми плохими решениями в жизни. Но Карн, образец рассудительности, невообразимый педант и брюзга, был прикован к ней невидимой цепью, которую силился разорвать, да никак. Образ улыбчивой язвы не просто преследовал Ашриэля — он оседал в сознании пеплом и гарью, заставляя гадать: боится ли Карн её безумия или того, как охотно душа откликается на этот зов? Карн не хотел отвечать на этот вопрос. Он, выгрызший себе путь из Нижнего, не собирался сдаваться так легко, становиться пленником каких-то там чувств. Поэтому Ашриэль привычно презирал каждый её жест, слово, летевшее в лицо подобно острому камню, и убеждал себя, что контролирует ситуацию. Он верил, что дистанции в один шаг достаточно, чтобы сердце, в существовании которого он привык сомневаться, было в безопасности. А потом все сломалось. Все сломалось в вонючей подворотне Нижнего города, когда Лирен Аверрис, прижатая к шершавому бетону, вознамерилась лично проверить хваленую выдержку Ашриэля Карна. Кто знает, понимала ли она, что командир тонет в болоте страстей, но упрямо делает вид, что его это не касается, или просто забавлялась. Может, Лирен нравилось смотреть, как Карн, разозленный до предела, едва не лопается от злости, а может, она преследовала более личные цели. Как бы там ни было, Ашриэлю придется признать постыдный факт — он завелся. Маска праведника треснула, явив Аверрис желание, что весьма недвусмысленно упиралось ей в колено. Было от чего сойти с ума. Она сделала шаг первой — медленно, с издевательской грацией хищника, сократила пространство между ними, пока дыхание не коснулось губ. Лирен заметила его слабость и не преминула ударить в самое больное, выплюнув правду в лицо. Чертова женщина! Что он мог сделать, когда тело, выкованное в боях за еду и уголь, привыкшее выживать любой ценой — предательски льнуло к ней, демонстрируя привязанность единственным доступным ему способом? Все, что оставалось — позорно скрыться с места преступления и сделать вид, что сердце не бьется где-то в горле, увеличившись в размерах от неслучившегося поцелуя. В этой удушливой близости Ашриэль Карн проиграл. Он поддался хаосу с упоением, которого никогда не должен был испытывать. И оказалось, что болезнь прогрессирует с каждым днем, не щадя. Теперь Карн ощущал не просто желание — голод, дикий, первобытный, терзающий плоть острыми клыками. Ашриэль настойчиво притворялся, что ничего не произошло — когда они шли бок о бок через лабиринты Нижнего города, боролись с Ржавыми и вызволяли Рону из плена. Будто и не было ничего: ни того бешеного столкновения, ни близости, ни секундного беспамятства у бетонной стены. Они перебрасывались сухими фразами, обсуждали дело и слишком явно игнорировали случившееся. Карн действовал безупречно, чеканил приказы и всаживал свинец в плоть врагов, но чувствовал себя мальчишкой, который из последних сил заставляет онемевшие мышцы слушаться, лишь бы не выдать позорную дрожь в руках. Только когда Карн наконец добрался до каюты, он смог достаточно себя возненавидеть. Ашриэль хлопнул дверью и наконец-то расслабил плечи, словно сбросил с них невидимый груз. Он провёл рукой по волосам, задержавшись на затылке, и медленно прикрыл глаза. Губы всё ещё покалывало от близости к ней, и Карн с раздражением провёл по ним пятерней, словно пытаясь стереть фантомное прикосновение ее губ. Она была так близко, что её вкус — горький, соленый, дурманящий — казалось, пропитал его насквозь, стоял в легких комом, пульсировал в висках, бурлил где-то под кожей. Карн вспомнил, как его колено, ведомое первобытным инстинктом, грубо вклинилось между её бёдер, раздвигая их, стремясь к самому центру ее сути. Как плоть, до боли напряженная под грубой тканью брюк, упиралась в Лирен, выдавая с потрохами. Мужчине было невыносимо осознавать, что он, Ашриэль Карн, член Магистериума, закон во плоти, стал рабом собственной страсти. Ему было отвратителен этот вкус в легких, то, что сердце бьется как оглашенное и больше всего он сам — за то, что не может сопротивляться. Одержимость. Он сорвал с себя куртку, следом — брюки и рубашку. Ткань затрещала — Ашриэлю хотелось вместе с ней сорвать с себя кожу, которая воспламенялась от прикосновения к Лирен Аверрис, помнила ее почти-объятия и стальную хватку. Он рвал пуговицы, желая на минуту почувствовать себя свободным — лишенным бремени, опустившегося на шею на пороге сорокалетия, и не успокоился, пока не остался обнаженным. Госпожа Аверрис точно бы придумала едкое описание для открывшегося зрелища — торс, будто высеченный из камня, литые мышцы, идеальная спина, перетянутая шрамами, длинные худые ноги и... Хватит. Ашриэль легонько надавил на веки, надеясь вернуть себе хотя бы толику рассудка. Он подошел к раковине и плеснул в лицо ледяной воды. Но тело, которое лизал прохладный воздух, даже не думало остывать. Наоборот — в голове всплыла сцена в Нижнем в мельчайших деталях, и температура подскочила до пугающей отметки. Ашриэль будто снова прижимал Аверрис к бетонной стене, сжимал пальцами подбородок и прикасался всем телом, противореча всему, что он о себе думал. Слышал её хриплый, торжествующий голос: «Неужели за твоим холодом скрывалось такое желание?» — Заткнись, — прохрипел он в пустоту. — Возьми себя в руки! Но тело не слушалось. Плоть жила своей жизнью, напоминая о каждом мгновении близости с пульсирующей, лихорадочной настойчивостью. Возьми себя в руки. Образ Лирен стоял перед глазами с пугающей отчетливостью: вздернутый подбородок, безумный блеск в глазах, губы, которые она облизывала с вызывающей медлительностью, длинная шея, по которой он так хотел провести языком. Ашриэль чувствовал жар, разливающийся по животу, напряжение внизу — оно не исчезало, а только нарастало с каждой попыткой подавить. — Черт, — выдохнул Карн, прижимаясь лбом к холодной стене. — Черт, черт, черт. Он попытался подумать о чем-то другом: об экспедиции, несданных отчетах, Магистериуме, заседаниях. О том, что ужин по расписанию через двадцать минут и ему нужно одеться, привести себя в порядок, сделать вид, что ничего не случилось. Но воображение не поддавалось: снова и снова рисовало жаркие картины, которые не оставляли Карну ни одного шанса на сопротивление. Лирен, запрокинувшая голову и прикусившая губу, чтобы не застонать. Его пальцы, сжимающие её бедра — сильно, до синяков, которые она, скорее всего, даже не заметит. Губы, скользящие по шее и ключицам, к тому местечку за ухом, от прикосновения к которому Лирен, кажется, теряет остатки разума. Он прижимает её к стене, стягивает дурацкую куртку, отбрасывает в сторону, а следом — рубашку, что так неприлично обтягивает грудь. Проводит пальцами по животу, чувствуя подушечками напряженный до боли пресс. Наклоняется прикусить кожу над поясом брюк и стягивает их ниже, чтобы изведать новые территории. — Ты всегда так сильно меня хотел, Аши? — мурлыкает она, и рука тянется к его ремню, медленно, дразняще, с издевательской неспешностью. Ашриэль рвано выдохнул, почти физически ощущая прикосновение пальцев. Галлюцинация была настолько яркая, что в каюте, кажется, резко включили отопление — на оголенной коже выступил пот. Карн будто видел, как Лирен хитро щурится — кошка, поймавшая добычу, и решившая изрядно ее помучить перед смертью, наиграться, дать иллюзорный шанс сбежать, который все равно приведет в когтистые лапы. — Ты ведь хочешь, да? — шепчет воображаемая Лирен, расстегивая пряжку. — Я вижу, хочешь... Его член отозвался мучительной, пульсирующей судорогой. Кровь раскаленным свинцом скопилась в паху, требуя выхода, прикосновения к ней, немедленной капитуляции. Ашриэль медленно опустил взгляд вниз и увидел эрекцию — болезненную, напряженную, требующую. — Справишься? — её насмешливый шепот. — Хотя о чем это я, Аши. Ты ведь такой сильный. Такой правильный. Несгибаемый. Ашриэль почувствовал — почти — дыхание Лирен на шее. Сладкое, с привкусом вина, которое она пила за завтраком. Рука Карна дернулась, пальцы почти коснулись напряженной кожи. Достаточно одного движения. Одной минуты позора, чтобы выплеснуть этот яд, сбросить удушливое напряжение и вернуть себе способность дышать. Просто закрыть глаза и сделать это. Но в последний момент Ашриэль замер. — Так, — проговорил он, чувствуя, как по телу бегут мурашки, а предательская лихорадка и не думает утихать. — Я справлюсь. Я обязан справиться. Прикоснуться к себе — значит признать, что Лирен Аверрис победила. Что она завладела его руками, телом, сердцем, волей. Всем его существом. Карн упрямо, с каким-то болезненным остервенением выпрямил спину, хоть и каждое движение отзывалось резкой болью внизу живота. Он будет стоять так — обнаженный, изломанный собственным вожделением, — пока тело не превратится в камень от холода или усталости. Он не позволит себе сдаться. Не сейчас. Не Лирен Аверрис. Только не ей. Ашриэль Карн выбирал гореть заживо, лишь бы оставить себе хотя бы жалкую крупицу контроля. Хотя бы на собственным телом. Но чувства вдруг оказались сильнее. Его тело не слушало приказов, не внимало к мольбе прекратить, не знало никаких разумных доводов. Тело Ашриэля Карна сдавалось тягучей страсти, а в голове то и дело вспыхивали новые фантазии. В мечтах Лирен не просто стояла рядом, навязчиво шепча колкости, а прижималась к его спине, обвивала руками торс, легонько касалась пальцами шрамов, обычно наглухо упакованные в костюм. Карн замер, чувствуя, как пальцы — прохладные, чужие, бесконечно желанные — блуждают по спине, находя каждый рубец, каждую неровность. Он знал, что это морок, ложь, видение. Ненастоящее. Знал, что стоит открыть глаза — и каюта окажется пустой. Но он позволял себе эту слабость — всего на минуту, на несколько ударов сердца. Позволял верить, что она действительно здесь, действительно касается его и видит все, что Ашриэль так тщательно прятал. Он должен был справиться, как и справлялся всегда. Но кровь уже была отравлена отчаянным желанием прикоснуться. Воображаемые руки Лирен скользнули со спины на грудь, дразня, обжигая холодом. В удушливой тишине каюты Карн услышал — или ему показалось, что услышал — тихий, торжествующий смешок. Его собственная рука, больше не подчиняющаяся воле владельца, рванулась вниз. Пальцы судорожно, почти злобно сомкнулись на раскаленной плоти. Карн зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли яркие пятна. Ашриэль забыл о стыде — он просто хотел унять пульсирующую боль в паху, вытравить этот зуд, выплеснуть отраву, которую Лирен впрыснула ему под кожу. Ашриэль прижался затылком к холодному металлу стены — он двигался быстро, рвано, почти злобно. Каждое движение как удар — наказание за эту зависимость. Ты слабак, — мысленно хлестал он себя. Ты жалкий, никчёмный… Она даже не здесь. Её нет. А ты… ты… Карн презирал Аверрис за то, что она сделала его таким. Превратила умника и педанта в дрожащее, похотливое животное. — Ты же этого хотела... — выплюнул он в тишину. — Ты этого добивалась?! Смотри... смотри, что ты со мной сделала! Лирен... Ашриэль был на грани. Тело свело финальной, неодолимой судорогой, зрение затуманилось, а сознание окончательно капитулировало перед этим диким, животным голодом. Разрядка пришла рывком — острая, почти режущая, выбивающая из легких остатки воздуха. Он рвано выдохнул, закидывая голову назад. Карн не услышал, как дверь, которую он в лихорадочном бреду забыл закрыть, тихо скрипнула. Не заметил, как полоска света из коридора рассекла пол каюты. Не заметил, как в комнату ворвался вихрь под названием Лирен Аверрис, которую никогда не заботили приличия. Карн был ослеплен собственной страстью: он слышал только собственное дыхание и стук сердца, который отдавал в виски, горло, кончики онемевших пальцев. — Аши, у меня возникла идея! — Лирен влетела в каюту, сияя от возбуждения. — А что, если наша экспедиция к Разлому... Ашриэль даже не сразу сообразил, что этот голос — не продолжение его судорожных фантазий. Что это Лирен — настоящая — таращится на него, будто увидела приведение, захлебнувшись заготовленной репликой. Что на ее щеках расплываются густые пятна румянца — и вовсе не от случившейся близости, а удушливой неловкости и медленно расплывающегося туманом стыда. Твою мать. Он, Ашриэль Карн, предстал перед своей подчиненной — он приказал себе называть Лирен только так — полностью обнаженным, с членом в руке. Тело еще дергалось в позорной разрядке, которую нельзя было остановить, и он просто стоял, захлебываясь болью и ужасом. Карн хотел прикрыться, отвернуться, провалиться сквозь палубу — но тело онемело. Он не мог заставить себя пошевелиться, будто любое движение сделает позор еще более явным. Ашриэль видел, как её взгляд совершил короткое, ломаное путешествие: от его искаженного лица, по мокрому от пота торсу, вниз, к руке, которая всё ещё судорожно сжимала свидетельство его падения. Смерть была бы милосердием. Прямо сейчас. Взрыв реактора, попадание торпеды, любая катастрофа, которая превратит этот позор в пепел. Молчание затянулось — вязкое, неправильное, от которого хотелось выть. Лирен молчала. Не дышала. Не моргала. Стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк, и смотрела — с каким-то детским недоумением, которое совершенно не вязалось с её обычной наглостью. Ни смешка. Ни подкола. Ни привычной улыбки сумасшедшей, которая всегда была её броней. Карн медленно, через силу, выпрямил спину и собрал остатки достоинства в кулак. Обнаженный, со следами собственной слабости на ладони, он вскинул голову и посмотрел на неё сверху вниз — ледяным, мертвым взглядом человека, которому больше нечего терять. Глаза Ашриэля, обычно холодные, как сталь, сейчас были дикими. В них плескалась такая концентрированная ненависть к самому себе, что Лирен невольно отшатнулась. — Вон, — его голос не был похож на человеческий. Это был скрежет металла по стеклу. — Вон отсюда, сеньорита Аверрис. Ашриэль не просто предстал перед Лирен голым — он предстал перед ней настоящим. И теперь он уничтожит её за то, что видела, и себя — за то, что позволил. Лирен застыла. Она смотрела на Ашриэля, но мозг отказывался принимать увиденное. Это не могло быть реальностью. Ашриэль Карн, педант, который, казалось, даже спит по стойке «смирно», не может стоять перед ней голым и мокрым от пота. На его теле не может быть следов постыдной слабости. Лирен мерещится. Наверное, она просто заснула и теперь видит самый страшный кошмар. Аверрис ждала, что сейчас проснётся, запутавшись в мокрых простынях. Дёрнет ногой, откроет глаза — и всё исчезнет. Она выйдет на палубу и встретит там Карна, застегнутого на все пуговицы, чеканящего приказы. А Лирен будет снова подначивать его, смеясь над дурацкой ночной фантазией. Она даже протерла глаза, надеясь избавиться от наваждения. Но ничего не происходило. Карн не исчезал. Он так и маячил перед ней укоризненным напоминанием: смотри, что ты со мной сделала, доигралась? Пот на его коже блестел при тусклом свете, грудная клетка ходила ходуном. Пальцы — Лирен не могла оторвать взгляд от его пальцев — всё ещё были сжаты в кулаки. — Я... — Лирен открыла рот, но вместо очередной язвительной шутки из горла вырвался лишь жалкий, сиплый звук. Она хотела что-то сказать. Хотела привычно съязвить, как-то разрядить эту удушающую, липкую неловкость, но язык присох к нёбу. Лирен вдруг остро, телом ощутила, насколько глубоко залезла ему под кожу. Что это не просто игра — она действительно довела холодного Ашриэля Карна до этого состояния. Лирен почувствовала, как её лицо горит. Она не могла отвести глаз от его дрожащих рук, от искаженного лица, и в то же время ей хотелось зажмуриться. Аверрис было страшно. Страшно от того, каким измученным мужчиной оказался этот несгибаемый тиран. — Вон, — прохрипел Ашриэль. Его голос был едва узнаваем, он буквально вибрировал от боли и стыда. Лирен дернулась, словно от пощечины. Она не стала спорить, оправдываться и уж тем более — смеяться. Аверрис просто попятилась назад, к выходу, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги, а к горлу подкатывает тошнотворный ком. Лирен смотрела на Ашриэля и видела не врага, а человека, который только что заживо сгорел на её глазах. И это зрелище было настолько невыносимым, что захотелось ослепнуть. — Прости... — сорвалось с её губ. Это слово было чужим, оно прозвучало тихо, надтреснуто, почти жалко. — Я никому не скажу, — прошептала и вывалилась в коридор, едва не врезавшись в косяк. Ашриэль, пошатываясь, дошел до раковины. Его вырвало — желчью и горечью, накопленной за годы безупречного служения. Карн схватил кусок мыла и начал тереть руки. Кожа под ногтями багровела, горела, но он не останавливался, втирая щелочь в ладони с каким-то мазохистским упоением. Он смывал с себя память о ее близости, с таким остервенением, словно на них осталась липкая, несмываемая грязь. Прости. Это слово крутилось в голове Ашриэля, как заевшая пластинка, вызывая тошноту. Он ударил кулаком по кафелю рядом с раковиной, не чувствуя боли, желая лишь заглушить стук сердца в ушах. Карна не нужно было прощать. Его нужно было пристрелить на месте, как бешеную собаку, которая сорвалась с цепи и искусала хозяина. Лирен Аверрис плюнула в выжженное нутро своей жалостью, и она за это обязательно поплатится.  Карн не собирался больше рефлексировать. Он собирался вернуть себе право быть машиной. И если для этого нужно превратить жизнь Аверрис в бесконечный ад из приказов и игнора — он это сделает. Он выстроит между ними стену такой толщины, что ни одно слово, ни одна провокация больше не достигнут цели. Он не хочет быть Ашриэлем Карном. Он хочет быть машиной, которая не знает пощады — ни к себе, ни к ней.

***

Лирен не помнила, как дошла до своей каюты. Ноги двигались сами, семеня по узкому коридору, пока в ушах всё еще стоял этот металлический, нечеловеческий скрежет его голоса. Вон отсюда, сеньорита Аверрис. Она ввалилась внутрь и рухнула на узкую койку, не зажигая свет. Тьма была милосердной, но не помогала. Стоило закрыть глаза, как в голове вспыхивал силуэт Карна — освещенный тусклой лампой, изломанный, обнаженный и пугающе реальный. Собственное «прости» жгло губы. Зачем она это сказала? Издевка была бы привычнее, понятнее. Но в тот момент, видя его дикий, загнанный взгляд, Лирен впервые в жизни не смогла выдать колкость. Она привыкла считать Ашриэля безупречно отлаженным механизмом, который так весело ломать, над которым можно издеваться, зная, что стальной каркас выдержит любой удар. Лирен месяцами оттачивала на Карне свое остроумие, всаживала шпильки в его подтянутую спину и наслаждалась, когда он кривил губы. Но теперь она чувствовала себя так, словно сорвала чеку с гранаты, и та взорвалась в руках, заляпав ошметками тела все вокруг. Лирен увидела, как Карн ненавидит каждую клетку своего тела за то, что откликается на её присутствие. В том затравленном взгляде не было нежности — лишь чистая, концентрированная ненависть к самому себе за то, что стальной каркас плавится из-за глупой девчонки из Нижнего города. Ашриэль не просто хотел её. Карн в ней нуждался и презирал себя за это желание, считая позорной системной ошибкой, которую нужно устранить. Лирен видела глубокое, черное отчаяние человека, который только что потерял последнюю опору — собственную гордость. Он пытался вытравить образ Лирен из своей крови привычным, примитивным способом, потому что по-другому его стальное сердце уже не справлялось. Она-то думала, что Аши — скучный офицер, который только и умеет, что хмурить брови. А он оказался живым. До судорог, до рваного дыхания, до остервенения — живым.  Всё, что Лирен делала до этого момента — все её шуточки, провокации, попытки проверить его на прочность — теперь казались постыдным ребячеством. Издеваться над роботом весело. Но издеваться над человеком, который сгорает из-за тебя заживо, подло. Лирен залезла под одеяло прямо в одежде, свернувшись в комок. Она всегда хотела довести Ашриэля до грани. Она хотела увидеть, что там, за стальной заслонкой. Поздравляю, Аверрис, ты увидела. Там — пепелище. Лирен не чувствовала триумфа. Вообще. Никакой радости от того, что этот праведник наконец-то сорвался. Наоборот, ее воротило от осознания, как сильно она его ранила. Лирен чувствовала себя паршиво — как будто влезла куда не просили и испортила вещь, которую не знала, как починить. Теперь Аверрис понимала: Карн ненавидит не ее, а себя — за то, что он, оказывается, живой. И эта ненависть выжигает изнутри похлеще любой кислоты. Лирен закрыла лицо ладонями, чувствуя, как на ресницах вскипает непрошеная влага. Ей вдруг стало так больно от этой невыносимой дистанции — когда до человека можно дотянуться рукой, но пропасть между вами только растет. Я видела тебя настоящего, Ашриэль, и я больше не могу над тобой смеяться.