𝓖𝓵𝓲𝓽𝓬𝓱

Прошла неделя, на исходе которой Ашриэль Карн окончательно превратился в призрака, оболочку, тень самого себя. После той стычки в каюте мужчина запретил себе думать о Лирен Аверрис — она стала для него деталью интерьера, бликом в оконном стекле, чернильной кляксой в документе, которую он научился не замечать с виртуозной упрямостью. Карн твердо решил игнорировать её существование, и с блеском эту задачу выполнил. Он не подходил к Аверрис ближе, чем на метр, всячески отгораживаясь от случайных прикосновений, огибал по дуге, как заразу, что вопьется в тело, стоит неосторожно приблизиться на шаг. Взгляд Карна проходил сквозь Лирен, словно она была прозрачной. Ему хватало секунды, чтобы огласить приказ и отвернуться, всем видом давая понять — уходи, говорить больше не о чем. Как бы Аверрис не пыталась встретиться с ним — не получалось: Ашриэль не давал себе ни единого шанса поддаться на уловки. Лирен Аверрис стала для Карна соринкой под веком, занозой в ладони — невозможно вытащить, не разодрав кожу до крови. Он был готов на все — бегать от нее, сворачивать шею, грубить, заваливать кучей дел — лишь бы не столкнуться с глазами, где всё еще теплилось воспоминание о последней встрече. Лирен такое положение дел неожиданно ранило. Она ждала криков, наказания, даже физической расправы — чего угодно, кроме подчеркнутого безразличия. Оказалось, что быть для Ашриэля Карна никем, препятствием, раздражающим камешком в ботинке — так больно, что впору вызывать Элеонор и вырезать это чувство скальпелем, кромсая беззащитную грудь. Впервые в жизни Лирен Аверрис не знала, что делать. Раньше было проще: удар — ответ, сарказм — холодная усмешка. Но теперь её жгло изнутри постыдное, нелепое желание — извиниться. Подойти, коснуться плеча и сказать, что она не хотела его сломать. Что ей жаль. Лирен постоянно думала о Карне. Мужской образ застрял в мыслях, как спица, мешая дышать, заставляя искать в толпе, даже зная — все равно на выйдет. Ашриэль ускользал, и делал это так технично, что обвинить его в трусости было невозможно — подумаешь, командир занят делами, и что, что всегда на другом конце судна. Все, что видела Аверрис — его выпрямленная до боли спина, напряженная так, что коснешься лопаток — и порежешься о сталь. Воротничок рубашки — острый, как бритва, голос, обращающийся к кому угодно, кроме неё — сухая дробь по металлу. Лирен несколько раз ловила себя на том, что делает шаг в сторону Ашриэля, сталкиваясь с ним в узких коридорах судна. Аверрис открывала рот, готовая произнести его имя, но Карн считывал намерение за долю секунды и менял траекторию так стремительно, словно перед ним разверзлась бездна. Это была пугающая маневренность хищника, чуящего опасность и убегающего прочь от капкана. Карн не давал Аверрис шанса, ни одной паузы в разговоре, куда она могла бы втиснуть свою нелепую жалость. Лирен осознавала: любая попытка заговорить, случайное касание пальцев о рукав будут восприняты как нападение, попытка взломать систему, которая и так работает на пределе мощностей. Ашриэль сосредоточился на деле, и только что не спал за столом — всегда в окружении цифр, графиков и чужих слов. Его внезапный самоотверженный трудоголизм всплывал на лице синевой, разлившейся под веками, въевшимися в кожу морщинами. Карн пил кофе литрами — запах горечи следовал за ним по судну. И он не смотрел на неё. Совсем. Даже когда они оказались запертыми в шлюзовой камере из-за разгерметизации соседнего отсека — пятнадцать минут в тесном, душном пространстве, на расстоянии вытянутой руки. Лирен казалось, что Ашриэля буквально ломало от необходимости стоять в десяти сантиметрах и не иметь возможности отодвинуться. Но он не произнес ни слова. Ни одного. Вел себя так холодно и безупречно, словно вырезал из себя мягкое, живое и уязвимое, заменив нервные окончания медными жилами. Не человек, а машина. Аверрис смотрела, как он бродит по судну — безупречный, затянутый в костюм, лишенный уязвимых мест. Она почти верила, что ему все равно. Она поверила бы. Вот только слишком хорошо помнила, что это не так. Но Ашриэль, надо отдать ему должное, притворялся искусно. В те редкие моменты, когда им всё же приходилось сталкиваться, Карн вел себя так, будто Лирен вообще не существовало. Он яро демонстрировал безразличие — оно сквозило в каждом жесте. Прятал руки в тугие кожаные перчатки и двигался с подчеркнутой осторожностью, презирая саму возможность даже случайно коснуться дверной ручки, которую до этого огладила Лирен Аверрис. Прятал пальцы, которыми касался себя, думая о ней. Прятал ладони, которыми мог бы — в каком-то параллельном, невозможном мире — коснуться её щеки. Карн даже не называл Лирен по имени — только сеньорита Аверрис, никак иначе. Будто имя было горьким нектаром, пленкой растекающимся по нёбу, раскаленным металлом, что обугливал язык, едва Ашриэль решался его произнести. Стоном, выбивающим искры из глаз, постыдно срывающимся с губ, сводя мышцы мучительной судорогой. Ашриэль методично выскабливал из себя всё, что могло отозваться на ее близость, превращая собственную душу в выжженную пустыню, где нет места живому. Он дрессировал себя, как дикого зверя, приучая тело подчиняться только сухим командам, запрещая мышцам каменеть каждый раз, когда Лирен оказывалась в поле зрения. Игнорировать слова было проще всего — достаточно не слушать. Но надрессировать тело, что тянулось к ней как приклеенное — гораздо сложнее. Карну не нужно было оборачиваться и прислушиваться к шагам, чтобы понять — Лирен вошла. Воздух в комнате становился наэлектризованным, запуская в легкие обжигающую лаву. Ашриэль ненавидел эту реакцию — позорное, животное узнавание — и отчаянно сопротивлялся. Замирал, превращаясь в каменное изваяние, пока она не скрывалась за поворотом, и только тогда позволял себе один-единственный рваный вдох. Это была ежедневная, изнурительная пытка — ломать собственный хребет, чтобы не позволить лишнего в её присутствии. Каждое движение было выверено, интонация — лишена даже крохи тепла. Ашриэль Карн не зря гордился умением издеваться над собой с маниакальным упорством — этой глупой девчонке не сломить его стальную волю. Ашриэль Карн был безупречен. Он был мертв. Хотел быть мертвым. Он отчаянно сопротивлялся близости: там, где Лирен, знавшая вкус смерти на вкус, цеплялась за любой проблеск жизни, Карн видел только угрозу. Для Аверрис жизнь была борьбой за право дышать вопреки аномалии, сковавшей внутренности. Для него — источником неизбежной боли. Ашриэлю все давно было ясно. Ему — нельзя. Жизнь отбирает все, к чему он прикасается. Карну нельзя было испытывать к Аверрис что-то, отличное от бытового раздражения и ярости. Единственный способ выжить — не иметь ничего, что можно отнять. Не любить никого, чья смерть могла бы снова его уничтожить. Безразличие было единственным щитом, а сухие приказы — колючей проволокой, не-влезай-убьет. Не впускать под кожу, не касаться, не любить. Умри — и тогда смерть обойдет стороной, ведь нельзя убить дважды. Однажды Ашриэль поверил, что он достоин счастья. И мужчина до сих пор помнил, чем это обернулось. Как потерял все, остался один в холодной пустоте. Карн помнил, что за минутой тепла следует вечность тьмы, и он не был готов снова платить эту цену. У тебя был шанс. В твоих руках была женщина, и ты не смог ее сберечь. Ты не справился. Ошибся, недосмотрел, оказался недостаточно силен, чтобы закрыть собой, чтобы спасти. Теперь ты будешь наказан. Это все — твоя вина. Теперь любая попытка сердца забиться быстрее при виде Лирен казалась Ашриэлю преступлением. Как он смеет смотреть на её шею, смеющиеся губы, когда та, другая, навсегда лишена возможности сделать вдох? И кем он будет, если не предателем, возводящим новое на костях той, кого клялся помнить вечно? Всё, что ты любишь, становится твоей слабостью. Если у тебя нет сердца — его нельзя разбить. Если никого не держишь за руку — не придется смотреть, как эта рука пропадает в темноте. Ашриэль Карн не имел права на Лирен. Не имел права на новую надежду. Он сам обрек себя на бесконечное одиночество — в качестве платы за то, что выжил, и никто не способен снять это проклятие. Полюбить — значит, подписать ей смертный приговор. Коснуться — снова подставить под удар. Он должен вырвать Лирен из сердца, пока не стало слишком поздно. Он однажды ошибся — поверил, сдался, позволил себе надежду на счастье — и заплатил за это чужой жизнью. Ашриэль Карн не планировал ошибаться дважды.

***

Ашриэль проснулся на мокрой простыне, весь в испарине. Ночь еще не закончилась — это он понимал отчетливо, но кошмар, ужом скользнувший в мысли, вытащил его из постели силком, против воли, показав самое сокровенное — и самое отвратительное — в ярких красках, издеваясь. Это снова была она. Но если раньше Лирен врывалась в его сон полуобнаженной, шепча скабрезности на ухо и прижимаясь к груди своей, то сейчас все было гораздо хуже. Она говорила с ним — одетая — и, кажется, даже жалела, мягко поглаживая по волосам и легонько всаживая в них ногти. Лирен не нападала — она защищала, лишая Ашриэля единственного оружия: его собственной ярости. — Ты так одинок, Ашриэль... Мне так жаль, что ты остался один... Я понимаю — я понимаю твою боль… Голос Лирен во сне был пугающе мягким — из него исчезли привычные зазубрины яда и насмешек, осталась лишь невыносимая, изматывающая нежность. Ашриэль ждал вызова или сарказма, но в ответ — лишь обволакивающаяся ласка, от которой Карна подташнивало. Слова ввинчивались в сознание мужчины, вскрывая пласты памяти, которые он годами заливал бетоном. — Ты заслуживаешь счастья... Ты не виноват в ее смерти... Твоя любовь не уничтожает — она нужна мне... Ее пальцы, медленно перебирающие волосы, ощущались как раскаленные спицы. Лирен не пыталась сорвать с Ашриэля одежду — она снимала с него кожу, слой за слоем, обнажая то, что он поклялся никогда не предъявлять миру: тотальное, вымораживающее кости одиночество. Аверрис видела его изнанку, позорный дефект — то, что карающая длань Магистериума на самом деле человек, которому невыносимо больно. — Я хочу разделить с тобой эту боль... Позволь мне... Откройся... Я хочу тебя — таким... Карн рванулся вверх, хватая ртом холодный воздух каюты, но ощущение чужих касаний на затылке осталось, впечаталось в шевелюру, как напоминание о новом приступе слабости. К горлу подкатывали остатки ужина, едва не выплескиваясь тошнотой. Похоть он понимал — физиология, жадность, животный инстинкт. Желание тела, слишком слабого, чтобы противостоять соблазнам. Но это? Позволить Лирен пробраться в свою голову и прорасти там, поселиться, и не мимолетной мыслью, а настойчивым напоминанием? Никогда. Ашриэля выворачивало от мысли, что где-то в глубине души он нуждается в сочувствии. Это была иррациональная потребность, которая теперь мешала соображать. Карн понимал: ему нужно стереть, выскрести эту тягу к чужому теплу, пока она не пустила корни окончательно. Если он сейчас не остановится, не выжжет чувство каленым железом, то станет тем, кем клялся не быть никогда. Уязвимым. Раненым. Влюбленным. Нет. Ашриэль рванул на себя дверцу шкафа и натянул штаны, едва попадая ногами в штанины. Руки не слушались, скользили, не в силах застегнуть пуговицу. Карну едва разорвал эту чертову ткань, не желающую подчиняться, но сдержался — что за командир, что даже со штанами своими управиться не в силах? Ашриэль подавил волну ярости и застегнулся на все крючки и пуговицы — медленно, сдерживая дрожь в руках. Ты командир, Ашриэль, а не малолетний матрос, прекрати этот фарс. Ему нужно на воздух. В каюте слишком отчетливо пахло страхом — кислым, тошнотворным запахом пота, который впитался в простыни вместе с остатками сна. Каждое мгновение здесь стало для мужчины пыткой: стены словно сжимались, выталкивая Ашриэля наружу, прочь от этого липкого осознания собственной слабости. Ашриэль не помнил, как выбрался из каюты — кажется, встал, натягивая сапоги на босу ногу, застегнув всего пару пуговиц на рубашке. В голове всё ещё пульсировало: ты так одинок, Ашриэль. Ее голос был мягким, вкрадчивым, таким нежным, что Карн не знал, чего ему хочется больше: расплакаться, как в детстве, оказавшись в червоточине прогнившего мира, или закричать, вбиваться затылком в стену, заглушая искренний шепот. Вынести насмешки или злость было куда легче, чем эту проклятую жалость, которой он не заслуживал. — Тебе нельзя, — прошептал Ашриэль, кусая губы до крови. — Нельзя. Карн поднялся на палубу — ему были жизненно необходимы холод, ветер, темнота. Чтобы избавиться от пут, сдавивших грудь, и не думать об ужасе, в который превратилась его жизнь. Ашриэль вцепился в поручни и вдохнул ночную свежесть — в груди горело, Лирен все еще была там, как бы старательно он не прогонял чертову контрабандистку из своего тела. — Тоже не спится, командир? — раздалось из темноты. Ашриэль вздрогнул — всего на секунду становясь самим собой, растерянным, оглушенным. Он надеялся, что голос за спиной — продолжение ночных кошмаров, бред наяву. Но разум твердил: Аверрис здесь, стоит позади, подкралась так бесшумно, что он даже не услышал, пойманный врасплох, все еще мокрый от ужаса и плохо скрываемой надежды. Наверное, девушка могла бы вонзить клинок в его спину — Карн бы и бровью не повел. Ашриэль не обернулся. Сжал поручни так, что ладоням стало больно, и впился взглядом в чёрную воду за бортом. Если обернётся — уже не сможет притвориться, что не слышит, не замечает чужого присутствия. Если нет — Лирен уйдёт сама, устав разговаривать со спиной. Уходи, — приказал он ей мысленно, стискивая челюсти до хруста. — Просто развернись и уйди. Ашриэль выждал несколько секунд, пробуя усмирить рваное дыхание и осознавая, что девушка никуда не уходит. Когда он заговорил, голос прозвучал на удивление ровно — пустой, лишенный всяких красок, прерываемый шумом волн. — Доброй ночи, сеньорита Аверрис. Я хотел бы побыть в одиночестве, если позволите. Ашриэлю нужно, чтобы она исчезла. Чтобы не видела его таким — с дрожащими руками и липкой испариной на лбу. Лирен замерла. Она шла сюда, скрываясь от бессонницы, ведомая дурацким порывом — коснуться плеча командира, сказать, что ей жаль, какого-то черта. Но с каждой секундой заготовленные слова казались всё более нелепыми, глупыми и ненужными. Лирен было неловко, почти стыдно за то, что она нарушила покой Ашриэля. Аверрис смотрела на затылок Карна и понимала: он и не ждал извинений. Эти лживые, вежливые слова были нужны только ей, чтобы унять зуд в груди, избавиться от вины, жгущей горло. — Я... — Лирен запнулась. Собственный голос показался слишком писклявым, будто она подчиненная, заискивающая перед начальником. Хотя постойте, так оно и было. — Я хотела извиниться. За тот случай. — Извинения приняты, — бросил он, не оборачиваясь. — Теперь идите спать. По лицу Лирен медленно разливался жар: его ответ был коротким и холодным, как пощечина. Ашриэль даже не потрудился сделать вид, что слова хоть что-то для него значат — он, как истинный стратег, поставил галочку и отправил её вон. Аверрис знала, что нужно уйти. Знала, что любая фраза сделает ситуацию еще более нелепой, но язык словно жил своей жизнью, подпитываемый недельной бессонницей. — Я не планировала тебя ранить. Я не знала, что все... так серьезно. Его лицо, едва освещаемое фонарем, казалось серым, почти мертвым. В глазах застыло такое ядовитое, концентрированное презрение, что воздух вокруг них, казалось, кололся. — Мне не нужна ваша жалость. Просто оставьте меня в покое и не суйтесь со своими извинениями. Кажется, я уже говорил, что вы, сеньорита Аверрис — пешка, которой будет не жалко пожертвовать. Не заставляйте меня делать это раньше, чем того потребует ситуация. Лирен застыла: жар от стыда мгновенно сменился раздражением, расплывшимся горечью в горле: может, стоит развернуться и уйти, как он и велел? Но разве я могу? — Ну давай, выброси меня за борт, умник, или просто так словами бросаешься? Я не должна была врываться в твою каюту без стука и видеть... — Лирен стушевалась, внезапно вспомнив, что именно она видела, — короче, то, что для моих глаз не предназначалось. Она едва могла стоять на ногах: лучше убежать, прыгнуть за борт или провалиться сквозь палубу на худой конец. Но Аверрис не умела отступать, даже когда понимала, что проигрывает. — Я не нуждаюсь в вашем сочувствии, Аверрис. Мне не нужны эти попытки облегчить совесть. То, что вы увидели, не имеет к вам никакого отношения. Это была моя слабость. Моя ошибка. И я уже с ней разобрался. — Поэтому так упорно делаешь вид, что меня не существует? — Я веду себя так, как следует командиру. Вы — всего лишь моя подчиненная. Я недоумеваю, почему вы, сеньорита Аверрис, жаждете особого отношения к своей персоне. Может, мне еще лично докладывать вам о происходящем на судне? Ашриэль говорил спокойно, ровно, будто зачитывал сводку или объявлял выговор. Словно она — мебель, деталь интерьера, пустое место, имеющее наглость задавать вопросы. — Я не жду особого отношения, — ответила Лирен, стараясь придать голосу уверенности. — Лишь пытаюсь поговорить и как-то загладить вину. Но, видимо, вам — Аверрис выплюнула это слово с нажимом, — слишком сложно слушать, не превращая разговор в балаган. — Я вас выслушал, — напомнил Ашриэль, не меняя тона. — Чего ещё вы от меня хотите, Аверрис? Чтобы я упал на колени и сказал, что прощаю вас и клянусь, что более никогда даже мысли дурной в ваш адрес не допущу? Я не держу зла, лишь хочу, чтобы вы не приставали с разговорами. Это слишком сложная задача? Лирен открыла рот, чтобы ответить — сказать, что хотела, чтобы Карн перестал смотреть сквозь неё, чтобы признал, что между ними что-то есть, что она не выдумала эту связь, не притянула за уши, не насочиняла. Что, собственно, она еще может сказать? Что скучала по его голосу? Что искала взгляд в толпе, даже зная, что Ашриэль не посмотрит в ответ? Что стояла под дверью его каюты, прижимаясь лбом к стене, — лишь бы знать, что он там, существует, не исчез, не растворился в воздухе, оставив её одну наедине с дурацким чувством-которое-нельзя-называть? — Слушай, командир, — Лирен скрестила руки на груди и выдавила кривую, почти брезгливую усмешку, дрожа от напряжения. Она вернет себе привычную броню — сарказм. Будто ей и дела нет до проклятого Ашриэля Карна, — чего ты так завелся? Ну видела я тебя голым, подумаешь. Тоже мне событие, — неправда. — Я и Сайлена видела, и Раэля. Будто ты особенный какой-то. Слова вылетели — и она сразу пожалела. Поняла, что ударила в самое больное, сама того не желая — или желая? — Ох, — сказал Карн тихо, без единой эмоции, — я забыл, с кем разговариваю. — Ашриэль рассматривал Лирен так, будто видел впервые, и от этого ее внутренности сжались, слиплись в единый ком. — Тебе ведь это нравится, Аверрис, да? Знать, что стала моей самой грязной мыслью? Думать, что имеешь надо мной власть? Ашриэль приблизился вплотную, вторгаясь в личное пространство, уничтожая расстояние. В легких Лирен будто осела пыль: дышать стало тяжело, приходилось контролировать себя, лишь бы не коснуться его грудью.  — Тебя заводит, что я просыпаюсь в поту, потому что мой разум отказывается подчиняться уставу и рисует мне...— он запнулся на секунду, и глаза — холодные, ненавидящие — встретились с ее, — тебя? Ты, наверное, задыхаешься от смеха, когда думаешь о том, как ловко провела командира, который выкрутил тебе руки и навязал свои условия. Молодец. Ашриэль медленно, с какой-то издевательской торжественностью похлопал в ладоши. Хлопок, пауза, хлопок, пауза, каждый звук — будто пощечина. — Но не обольщайся, Аверрис. Не думай, что это хоть что-то значит. Просто держись от меня подальше, и всё. Сказал это — и почувствовал, как что-то захрустело, будто не слова, а кости собственные перемалывал. Посмотрел на Аверрис с брезгливой жалостью, будто перед ним мошка, наступи — раздавишь, а не женщина, у которой от его слов разрывалось сердце. Разум метался, требовал остановиться, заткнуться, но Ашриэль сделать этого был не в силах: язык как чужой, выплевывал то, что думает, то, чего боится, от чего сам хочет сбежать. — Карн, это просто смешно, — крикнула Лирен срывающимся голосом. Было так больно, что она собрала волю в кулак, чтобы ударить в ответ еще сильнее, пропороть кожу клинком там, где тонко. — Такую драму придумал. Подумаешь, ворвалась без стука. Ну прости, мамочка не научила манерам, да и дверь можно было закрыть. Больно ты мне нужен... Просто перестань пялиться исподтишка и притворяться, что меня не существует, потому что это бесит! Ашриэль опустил руки и медленно выдохнул — устало, словно они тут сражались, а не разговаривали. Пора прекращать этот бессмысленный спор. — Доброй ночи, сеньорита Аверрис. Постарайтесь впредь не нарушать мои границы: последствия могут вам не понравиться. И соблюдайте субординацию: я — ваш командир, а не сопливый ухажер. Обращайтесь ко мне на «вы» и только по вопросам, связанным с экспедицией. Карн надеялся, что слова прозвучат твёрдо, уверенно — в конце концов, он пользовался служебным положением и не имел права дать слабину. Но голос дрогнул — совсем чуть-чуть, на последнем слове, сломался, превращая слово «экспедиция» во что-то труднопроизносимое. Ашриэль говорил бы с ней обо всем, если бы мог. Если бы он мог... — Вам того же не пожелаю, уважаемый сеньор Карн. Всего вам не-доброго, командир. Лирен развернулась и пошла прочь, стараясь не сбиваться с ритма — словно ничего не случилось, и ее не разрывает на части, не трясет так, что один неверный шаг — и упадет. Негоже капитану Аверрис показывать слабость, негоже волноваться, что Карн заметит эту дрожь в руках, сбитое дыхание, ком в горле, который никак не проглотить. Девушку захлестывала злость — вязкая, мерзкая, с привкусом горечи на языке. Лирен чувствовала себя обманутой — будто ей показали сокровище, а потом захлопнули крышку сундука прямо перед носом, прищемив пальцы. Лирен знала — Ашриэль врал. Каждое слово было ложью. Но от того, с какой жестокостью он выплевывал эту ложь, с каким остервенением заливал всё живое бетоном отрицания, становилось только больнее. Невыносимо. Невыносимо осознавать, что он выбирает это добровольно. Аверрис упала на кровать, пытаясь отдышаться. Ей хотелось ненавидеть Карна — по-настоящему, до зубовного скрежета, чтобы выжечь из себя эту тянущую, саднящую боль. Но вместо ненависти внутри копошилось что-то другое. Глухое, безнадежное, почти жалкое — какая-то дурацкая нежность к человеку, который боится любви как огня, в котором сам неотвратимо сгорает.

***

Ашриэль стоял на палубе, глядя на удаляющуюся спину Лирен. Он должен ликовать — девчонка ушла. Она больше не будет лезть в душу с разговорами и проклятой жалостью. Надо бы чувствовать облегчение и радоваться, что очередная гениальная идея сеньора Карна увенчалась успехом. Но.. Легче не становилось. Наоборот — в груди разлилось что-то липкое, мерзкое, похожее на ртуть, и Карн едва не захлебывался чувством. Дышать вмиг стало так тяжело, будто на грудь надвинули бетонную плиту весом в тонну. Это была тоска — неотвратимая, трагичная, растекающаяся по венам. Но Ашриэль знал, что заслужил — заслужил каждую секунду этой муки. Так надо, — сказал он себе в который раз. — Так правильно. И почти поверил. Почти.