Брак по расчёту

Патриции Габриэль Эйвери было двадцать лет, и она чувствовала себя хрупкой фарфоровой куклой, которую выставили на продажу в собственной гостиной. Она стояла у окна в кабинете отца, наблюдая, как редкие капли дождя стекают по старинному стеклу. Март начался нерадостно. За её спиной отец уже в десятый раз поправлял запонки, бормоча что-то о выгодных вложениях и «молодых дураках, которых легко обвести вокруг пальца». — Теодор Нотт. — процедил Альфред Чарльз Эйвери с хищной улыбкой, от которой Патриции всегда становилось не по себе. — Едва закончил Хогвартс, отец год как в Азкабане, а состояние — будь здоров. И главное, он молодой, глупый, податливый. Таким управлять — раз плюнуть. Патриция промолчала. Она знала, что спорить бесполезно. После войны, унесшей жизни двух её братьев и оставившей от семейного состояния лишь пыль на фамильных портретах, отец стал одержим идеей восстановления былой мощи рода. Любой ценой. Даже ценой единственной оставшейся дочери. — Патриция, дорогая, дай я поправлю… Мать — Розалин Алеста Эйвери — возникла за её спиной бесшумно, как призрак. Её тонкие пальцы забегали по ткани платья, расправляя несуществующие складки. — Помни: голову высоко, улыбку скромную, глаза чуть прикрыты и взгляд вниз, покорный, говори только когда спросят. Мужчины не любят болтливых жен! — Розалин говорила так, будто зачитывала инструкцию к новому магическому артефакту. — Тебе повезло, Патриция. Нотты — древний богатый род. Чистокровный, не то, что эти… полукровки… как их там? Ах, да, Буты. Ты должна быть благодарна отцу, иначе бы вышла за этого… Терри Бута! — Я благодарна, матушка. — голос Патриции звучал ровно, как струна. Мать снова припомнила ей её роман с Терри, который она была вынуждена разорвать из-за помолвки. — Очень благодарна. Благодарна. Это слово она слышала каждый день последние полгода. Благодарна за крышу над головой. Благодарна за то, что её не сплавили в приживалки к тетушке в Ирландию. Благодарна за право быть проданной тому, кто предложил лучшую цену. Розалин отступила на шаг, окинула дочь оценивающим взглядом и удовлетворенно кивнула. Аккуратные каштановые волосы уложены в безупречную прическу. Голубые глаза смотрят покорно и пусто. Бордовое платье с корсетом сидит идеально, подчеркивая холодную, хрупкую красоту. — Хороша. — вынесла вердикт мать. — Иди. Жених ждать не любит. Патриция глубоко вздохнула, поправила несуществующую складку на юбке и толкнула тяжелые дубовые двери разделяющие кабинет и гостиную. Он стоял у камина. И первая мысль, мелькнувшая в голове Патриции, была до неприличия глупой: «Мерлин, а он красив». Теодор Нотт выглядел так, будто сошел с первой страницы «Пророка». Идеально пошитый черный костюм сидел на широких плечах как влитой. Темные волосы открывали резкие, утонченные черты лица. Но главным были глаза, карие, почти черные, и абсолютно, пугающе холодные. Он смотрел на неё. Не так, как смотрят на будущую невесту. Не с восхищением, не с робостью, даже не с похотью. Он смотрел на неё так, будто оценивал картину на аукционе: проверил подлинность, прикинул цену и уже мысленно поставил галочку в списке приобретений. — Мисс Эйвери. — его голос оказался низким, ровным, без единой лишней эмоции. — Рад наконец познакомиться лично. Патриция присела в идеальном реверансе, которому мать учила её пятнадцать лет. — Мистер Нотт. — Можно просто Теодор. — поправил он сухо. — Раз уж нам суждено стать семьей, можно обойтись без формальностей. Отец за их спинами довольно потер руки: — Вот видите, Теодор, какая красавица дочка у меня выросла! Скромная, воспитанная, из древнего чистокровного рода. Теодор даже не обернулся на тестя, лишь слегка поморщился, будто услышал нечто противное. Он продолжал смотреть на Патрицию, и от этого взгляда у неё по коже бежали мурашки. — Присаживайтесь. — кивнул он на стулья около обеденного стола. — Думаю, нам есть что обсудить. Патриция чуть не задохнулась от возмущения, он командует в их собственном доме! Но отца, казалось, это мало беспокоило. Они быстро сели, и на стол начали подавать еду. Ужин обещал тянуться бесконечно.

***

Патриция сидела напротив жениха и механически ковыряла вилкой стейк, которого почти не чувствовала на вкус. Теодор Нотт даже не притронулся к еде. Он лишь пил красное вино, медленно, смакуя, будто это было единственное, что его здесь интересовало. Разговор вели отец и жених. Альфред Эйвери щебетал о славных традициях двух родов, о том, какой прекрасный союз получится, о приданом и землях. Теодор слушал молча, изредка вставляя короткие фразы: — Сумма меня устроит. — Поместье осмотрю лично на следующей неделе. — Свадьба через месяц. Я оплачу. Он говорил о предстоящем браке так, будто заключал сделку. Патриция смотрела в свою тарелку и чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота. К концу ужина, когда слуги унесли десерт, Теодор вдруг повернулся к ней. — Ты ведь не против? — спросил он. Вопрос прозвучал неожиданно. Патриция подняла глаза и встретила его взгляд, всё такой же холодный, изучающий, оценивающий. Он смотрел на неё как на трофей, который уже занял свое место на полке. Она опустила взгляд на свою руку. На безымянном пальце уже красовалось кольцо, бриллиант в три карата, холодный и безупречный, как и сам жених. «Против»? Это слово исчезло из её лексикона в тот самый день, когда братья не вернулись с битвы. — Нет. — ответила она ровно. — Всё хорошо. Губы Теодора дрогнули в подобии усмешки. Он кивнул, принимая ответ, и поднял бокал: — За успех нашего брака. Отец и мать закивали, заулыбались, засияли, подхватывая тост. Они пили за будущее. За деньги. За спасение рода Эйвери. Патриция поднесла бокал к губам. Вино показалось горьким. Она сделала глоток, глядя куда-то вдаль, сквозь огонь свечей, сквозь стены гостиной, сквозь эту проклятую жизнь, которую за неё уже расписали по минутам. Теодор Нотт наблюдал за ней из-под ресниц. В его холодных карих глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее любопытство. Но Патриция этого уже не видела.