И гильотины мало

— Право же, мистер Моррин, все это так увлекательно. И страшно, не правда ли, Кэти? Очень страшно. Как вы сказали зовут этого человека? — Робеспьер. Максимилиан Робеспьер. — Такое романтичное имя и досталось такому неподходящему человеку! О, а вы помните мистера Сайли? Он был на вечере у миссис Грехэм месяц назад. Вы знали, что его зовут Исайа? Удивительно, правда? А вы помните... Мисс Барнс продолжила с увлечением свою речь, бредя вперёд по аллее под руку с младшей сестрой. Джон Моррин, от которого более не требовалось отвечать, а лишь слушать, со вздохом следовал за ними, ведя за поводья коня. Первая неделя апреля выдалась на удивление тёплой, солнце почти не пряталось за облаками, иногда приносившими дождь, и приятнее всего наслаждаться этим подарком природы было бы верхом на лошади, чтобы ветер трепал волосы и холодил кожу. Именно это и планировал молодой Моррин в качестве утреннего развлечения, ему даже удалось преодолеть почти полмили по живописной аллее, ведущей через парк от Крэйтон-буш. Однако прежде, чем он успел с неё свернуть прямиком в поля, на пути ему повстречались две мисс Барнс, также выбравшиеся на променад в это прекрасное утро. Семейство Барнс обитало по соседству с Крэйтон-буш, их дома разделяла та самая аллея, на которой молодые люди встретились. И как бы сильно молодой мистер Моррин ни желал пришпорить лошадь и немедленно скрыться, манеры требовали совсем иного. Он спешился, поприветствовал дам поклоном, при этом всячески пытаясь откинуть назад копну волос, растрепавшуюся по плечам, и оправить свой алого цвета пиджак. И, разумеется, предложил барышням сопроводить их по дороге к дому. Младшая сестра, мисс Кэти Барнс, была совсем юна и неразговорчива, вид джентельмена смущал ее и вгонял в краску. Совсем другой натуры являлась старшая мисс Барнс. Она с большой охотой первой начала разговор, равно как и месяцем ранее также охотно сама пригласила Джона Моррина на танец у миссис Грехэм. Ни для кого в Бриксе уже не было тайной ее уверенное предпочтение молодого Моррина всем остальным джентельменам, вопрос оставался лишь в намерениях самого молодого человека. И от того Джону приходилось быть крайне осторожным, в большей степени по вине собственной прежней вольности. Дабы никак себя не компрометировать, в разговоре с мисс Барнс он старательно избегал комплиментов и оценок, насколько это позволяли приличия. Вопрос мисс Барнс о том, какая теперь погода стоит в Париже, позволил Джону перевести тему в совсем уж безопасное русло и довольно продолжительные десять минут рассуждать о событиях во Франции последних десяти лет. Образованность и любознательность мисс Барнс, увы, были достаточно ограничены интересами, не выходившими за пределы Брикса, и она могла лишь слушать и невпопад отвечать. Однако эта роль ее быстро утомила, и она с радостью вернула себе инициативу в разговоре, сделав Джона своим молчаливым слушателем. А поскольку до конца пути оставалось не более пяти минут, мистер Моррин уже внутренне ликовал, празднуя скорую свободу. У ворот своего дома мисс Барнс выразила уверенность, что мистер Моррин непременно окажет им честь и зайдёт, чтобы повидать её дражайших родителей. Однако впасть в отчаяние Джону помешал тот факт, что в это мгновение парадные двери открылись и из них быстрым шагом вышел старший мистер Моррин. Радости Джона не было предела. — Papa, какая удача, не ждал встретить вас здесь! Старший мистер Моррин поклонился барышням и повернулся к сыну. — Я заходил к мистеру Барнсу, чтобы проведать, у бедняги разыгралась подагра. И задержался более, чем ожидал, а меж тем у меня неотложное дело... Мисс Барнс, ввиду хорошего воспитания, не стали слушать разговор отца и сына и поспешили в дом, заверив, что сообщат родителям об их госте. Джон же навострил уши. — Отец, могу ли я помочь вам? — Нет, Джон, благодарю, но нет нужды. На этой неделе "Пилигрим" отплывает в Ост-Индию, мне необходимо передать вот этого письмо его капитану. Только в этот момент Джон увидел в руках отца сложенные в несколько раз плотные почтовые листки, скрепленные сургучной печатью. — Сегодня Эдуард отбывает в Лондон, там он ожидает встречи с капитаном, и мне нужно как можно скорее добраться до аббатства, чтобы отдать ему письмо. Досада, что я не узнал, в котором часу он едет... — Отец, давайте я отвезу. В это мгновение оба джентельмена замерли, глядя друг на друга: отец — с удивлением, сын — с решимостью. Старшего мистера Моррина нетрудно было понять, ведь для него было очевидно, что Эдуард Грейвич совсем не тот человек, с которым его сыну хотелось бы увидеться. Поэтому молодой Моррин поспешил прояснить свое желание. — Нам ведь необходимо спешить, а я верхом доберусь куда быстрее, чем вы пешком. И, конечно, вы сможете куда лучше меня засвидетельствовать почтение мистеру и миссис Барнс. На этих словах лоб старшего мистера Моррина разгладился, и он, смеясь, хитро подмигнул юноше. — Что ж, вот это больше похоже на моего сына. Значит, мне предстоит нелёгкая задача убедить это почтенное семейство, что пока не стоит готовить приданое. Дитя мое, ты ставишь меня в незавидное положение. Шутливая строгость в голосе отца убедила Джона, что тот все понял правильно, поэтому, тепло простившись с ним и забрав письмо, юноша вспрыгнул в седло и погнал коня в обратную сторону, туда, где на холме виднелись башни аббатства. Старший мистер Моррин хоть и верно расценил намерения сына, все же не мог знать всей правды. Желание Джона лично передать послание Эдуарду Грейвичу таило в себе скрытый ото всех интерес, ведомый только самому молодому Моррину. Необъяснимое поведение Грейвича на приеме у миссис Грехэм не давало Джону покоя, будило любопытство самого навязчивого толка, и в итоге юноша пришёл к выводу, что хозяин аббатства Грейвич совсем не тот, кем хотел казаться, и за его холодностью скрывались вполне человеческие чувства. Увы, от этого он не стал для Джона более приятным человеком, отнюдь. Молодой Моррин теперь испытывал в отношении Грейвича чуть ли не презрение, считая подобную двуличность и скрытность одними из величайших грехов. В силу своей молодости Джон не готов был простить подобное Эдуарду, хоть бы это и оказалось трижды обоснованным. И теперь юноша мнил своей первейшей целью не просто докучать Грейвичу, нет, это теперь казалось ничтожной малостью. Джон хотел вывести его из себя, нарушить любую иллюзию мира и покоя, которую Эдуард вокруг себя строил. В том было мало христианского милосердия, но если это могло заставить Грейвича раскрыть наконец истинную причину своей нелюбви к обретенному племяннику, так тому и быть. Джону потребовалось не более четверти часа, чтобы добраться до главной аллеи, ведущей через все угодья Грейвич к главному жилому зданию. Бывать здесь прежде юноше не доводилось, и он остановил коня, в растерянности глядя на разветвления дорог, которого не ожидал. Внезапно откуда-то издалека послышались голоса, и Джон посмотрел налево, туда, где на пологом склоне открывался вид на пастбище. Весенняя зелень ещё не успела в избытке покрыть землю для выгула скота, но за изгородью можно было увидеть лошадь и несколько человеческих фигур. Очевидно, слуги устроили для животного моцион. Не раздумывая более, Джон направил лошадь прямиком туда: можно было спросить верную дорогу у прислуги, а не плутать наугад. Объезжать длинную изгородь показалось юноше слишком долгим, так что он спешился, привязал коня к бревенчатой ограде, перелез через неё и пошёл пешком в сторону движущихся фигур. Приблизившись, Джон увидел, что двое мужчин стояли ближе к изгороди, а третий медленно подходил к лошади, которая, судя по всему, не горела желанием подпускать к себе человека. Тот, несмотря на достаточно свежий апрельский воздух, был лишь в штанах и сапогах, обнаженный торс сверкал от пота, мускулистая рука сжимала лассо. Внезапно лошадь дернулась и бросилась в сторону, мужчина резко развернулся, и Джон тихо охнул. Это был Грейвич. Тот самый хозяин аббатства, глыба льда в человеческом обличии, собственной персоной. Моррин, боясь быть узнанным, остановился у последней деревянной изгороди, отделявшей его от пастбища, на котором происходило действо. Воистину, Эдуард словно перевоплотился, всегда аккуратно зачесанные назад волосы растрепались и липли к мокрому лбу, щеки пылали, мышцы напряглись от физической работы. Но более всего Джона поразила улыбка, яркая, открытая, искрящаяся. Этот человек был счастлив, безмерно счастлив. Внезапно Эдуард что-то крикнул, слуги молниеносно повиновались и сделали движение в сторону лошади. Та снова дернулась в испуге, чувствуя западню, и тут Грейвич бросился вперёд. Одним движением он набросил на шею животного лассо и прямо на бегу вскочил на спину, издав победный клич. Слуги дружно заулюлюкали, лошадь несколько раз попыталась взбрыкнуть, но натянутая петля и ноги наездника, плотно сжавшие её бока , умерили пыл. Джон продолжал стоять, опираясь руками на изгородь и смотрел, как завороженный, уже и не вспоминая о том, что его могут заметить. Это зрелище было сродни охоте на мустанга в пампасах, во всяком случае, именно так рисовало Моррину его живое воображение. Он так погрузился в созерцание, что не сразу заметил, как слуги, увидевшие его, замахали руками, а Грейвич, посмотревший в сторону непрошенного визитера, внезапно напрягся. В то же мгновение Джон скорее почувствовал, чем услышал движение за спиной. Развернувшись, он в ужасе прижался спиной к изгороди, чувствуя, как прирастают к земле ноги. Прямо на него, стоя всего в десяти метрах, смотрел огромный чёрный бык. Животное хрипело и взрывало копытами землю, его бока были покрыты заживающими шрамами, словно зверь не раз испытал на себе травлю. Судя по всему, человек, вторгшийся на его территорию, еще и в раздражающем красном одеянии, приводил быка в бешенство, и он, глядя на врага налитыми кровью глазами, уже готовился атаковать. Не так часто Джону приходилось чего-либо в жизни бояться, но в эту секунду ужас сковал его по рукам и ногам. Времени на то, чтобы убежать, совершенно не оставалось, слишком близко находился зверь. Отступать было некуда, быстро перескочить через достаточно высокую изгородь вряд ли представлялось возможным. И никогда прежде не считавший себя набожным юноша начал молиться. Случившееся далее было настолько быстрым и стремительным, что едва успело отпечататься в памяти Моррина. Вот бык бросается с ревом вперед, чтобы уже через насколько секунд пронзить рогами своего врага. И вдруг чья-то рука, появившись из-за спины, резко обхватила Джон через грудь и одним рывком вытащила за пределы изгороди, так что зверь врезался прямо в деревянное ограждение. Оно хоть и затряслось с протяжным гулом, но выдержало, бык, потеряв из виду свою цель, почти немедленно успокоился и побрел вдоль изгороди прочь. Джон пришёл в себя не сразу, обнаружив, что вцепился в спасшую его руку, все ещё удерживавшую его на весу, прижатым спиной к чему-то горячему. Обернувшись, он понял, что это бок лошади, а Эдуард, убедившись, что опасность миновала, ослабил хватку, и Моррин оказался обеими ногами на земле. — Что вы здесь делаете, беспечный идиот?! Вам жить надоело?! Голос Грейвича дрожал, как натянутая до предела струна, он спрыгнул с лошади, и Джон каким-то болезненным осколком разума отметил, что они с Эдуардом одного роста, хотя прежде тот казался чуть ли не колоссом. Дрожащей рукой Моррин вынул из полы пиджака письмо и протянул Эдуарду. Страх отступил, но слова все же не сразу удалось произнести без дрожи. — Я по поручению отца, мистер Грейвич. Он просил передать вам это послание для капитана "Пилигрима". Сожалею, что нарушил ваше уединение, боялся, что не успею вас застать. Светские манеры, учитывая обстоятельства, могли быть восприняты, как каламбур, однако умение владеть собой неплохо прививалось молодым людям из благородных семей. И, принимая из рук Джона конверт, Эдуард выглядел уже почти бесстрастным, несмотря на все еще обнажённый торс и пылающее лицо. Моррин же в то мгновение был олицетворением кротости и исполнительности, приличных для посыльного. На деле же юноша просто не знал, что следовало сказать в подобных обстоятельствах. Эдуард внимательно рассмотрел послание и, подозвав слугу, передал ему лошадь. Затем посмотрел на Джона. — Благодарю, передайте отцу, что я все сделаю, — и прежде, чем направиться по холму вверх, бросил быстро и нервно. — И будьте благоразумны, назад выходите через ворота. Указав жестом направление, Грейвич пошёл прочь, но не преодолел и десяти шагов, как замер, когда в спину ему ударили слова: — Сэр, я вам очень признателен. Вы спасли мою жизнь. Казалось, целая вечность прошла прежде, что хозяин аббатсва обернулся и посмотрел на Джона Моррина. И в лице его отражалась странная, спокойная, но очевидная печаль. — Уезжайте в Париж, Жан. Не место вам здесь. Уезжайте.