И гильотины мало

— "... в Париже раскрыт новый заговор, предположительно его вдохновителем является небезызвестный анархист Жюль Ларанж, яростный противник действующей власти. Меж тем французские войска под командованием Наполеона Бонапарта одержали победу при Маренго, изгнав австрийцев из Северной Италии." Мда... - старший мистер Моррин отложил газету и взял в руки чашку. - Этот человек высоко метит. Помяни моё слово, монархия пала, но грядёт империя. Джон, задумчиво водивший пальцами по скатерти, поднял на отца глаза. — Думаю, при его росте амбиции у первого консула должны быть непомерны. — Это неизбежно, когда на кону власть или право вершить судьбы. Вспомни Марка Красса. Кто бы мог подумать, что столь миролюбивый римлянин, став проконсулом, ввергнет армию в репрессии ради подавления одного восстания. — Есть и ближе примеры, отец, якобинцы в Конвенте. Я всей душой болею за идею республики, но, как заметила мисс Барнс, романтическое имя Робеспьера досталось совершенно неподходящему человеку. Старший мистер Моррин улыбнулся. — Дама попала в самую точку, даже, пожалуй, того не осознавая. Увы, в жизни это не так забавно. Если идея республики начинается с того, чтобы уничтожить половину страны, я рискну не заподозрить их автора даже в сочувствии свободе и равенству. В любом случае, я безмерно рад, что Эдуарду приходится в эту пору иметь дело не с французским, а с британским кораблём. Мистер Моррин продолжил высказывать свои мысли по этому поводу, к счастью для Джона не замечая, как тот переменился в лице после упоминания Эдуарда Грейвича. Жан Пуатье был чрезвычайно недоволен собой. Не далее, как полгода назад он громко и страстно высказывал те самые идеи, о которых теперь упомянул отец, и не всегда в полной мере осознавал, что они за собой несут, но важней было иное: он мог и позволял себе говорить. Быть может, за подобное теперь и его бы сочли сообщником Жюля Ларанжа, но так ли это важно. Последние шесть месяцев молодой человек вёл жизнь добропорядочного английского джентельмена, с честью нося имя Джона Моррина, и он скорее умер бы, чем признался в том своему прекрасному любящему отцу, но по прошествии всего этого времени единственным чувством, обитавшим в его душе, было уныние. Однажды, когда в Париже бушевали репрессии, и семья Джона вынуждена была уехать в безопасный Лион, дедушка Пуатье сказал: — Пламя революции сжигает своих сынов тем быстрее, чем яростнее они его кормят. Он оказался прав. Но Джон и помыслить не мог, что подобное умозаключение когда-либо коснётся его самого. Только приехав в Брикс, он был счастлив, теперь же юношей владела апатия, словно собственное пламя сжигало Джона изнутри. И, увы, чем прекраснее он понимал, кто тому виной, тем больше злился на себя, что сам подобное допустил. После случившегося на пастбище Грейвича Эдуард уехал в Лондон, буквально в тот же день. А Джон, успешно выполнивший поручение отца, вернулся домой, раздираемый противоречиями. Столько всего казалось ему очевидным и от того не поддавалось какому-либо объяснению. Эдуард был холоднее камня и в то же время умел пылать. Эдуард ненавидел молодого Моррина или по крайнее мере испытывал высшую степень неприятия. И в то же время спас его от быка, который также совершенно не вписывался в сложившуюся картину. Весь Брикс мнил Грейвича чуть ли не милосерднейшим из людей, и в то же время он держал у себя животное для очень жестоких развлечений. Немыслимо и необъяснимо. — Отец, а для чего мистеру Грейвичу бык? Старший мистер Моррин замер с уже подносимой ко рту чашкой и удивлённо посмотрел на сына. Однако расспрашивать о причинах его осведомленности не стал. — Не для того, о чем ты мог подумать, уверяю. Это королевский бык, в травле на него принимал участие сам король Георг, и животное не раз оказывало участникам этого действа достойный отпор. Но его время прошло, он постарел, так что его решили сбыть на мясобойню. По счастью Эдуард был на торгах, где зверя продавали, и выкупил его. Теперь Сид доживает свои дни в покое на его пастбищах. Джон чувствовал, как немеет ладонь, так сильно он сжал в ней серебряный нож. — Сид? Это что же, быка так зовут? — Да, мистер Грейвич назвал. Песнь о рыцаре Родриго Диас де Виваре, что сражался с маврами, всегда была его любимой, он даже читал её наизусть твоей тете Марии. — Не сомневаюсь... — Джон отвернулся: не настолько прекрасно он собой владел, чтобы скрыть явную досаду. Это уже было невыносимо. Казалось, само мироздание вознамерилось сделать все, чтобы свести с ума молодого Моррина, не давая тому ни единой причины ненавидеть Грейвича в ответ, ведь по всему выходило: Джон — единственная причина для того быть недовольным. После фиаско с быком Моррин решил во что бы то ни стало дождаться приезда Эдуарда из Лондона и узнать всю правду. Пусть даже пришлось бы вызвать того на дуэль, но по крайней мере, если и умирать от пули, то зная, за что тебя ненавидят. Однако Грейвич не просто не вернулся через неделю, как запланировал, он отбыл с "Пилигримом" в Ост-Индию и вот только теперь, по прошествии двух с половиной месяцев ожидалось его возвращение. А Джон изнывал от точившей его изнутри ярости. Право же, с быком этот проклятый гордец поступал куда милосерднее, чем с сыном ближайшего друга. И то, что это лишало юношу всякого покоя, злило неимоверно. Джон рисковал не сдержаться при ни в чем не повинном отце. — Papa, с вашего одобрения я отправляюсь в город, в лавку Томсона. Совсем забыл, что хотел купить новые зимние перчатки. — Перчатки? Но на дворе июнь... - мистер Моррин растерянно смотрел на сына, гадая, в чем причина этого внезапного порыва. — Нет-нет, уверяю, мне совершенно необходимы новые зимние перчатки. Не изволите ли дать мне какое-нибудь поручение? К миссис Лукас или, быть может, к мистеру Барнсу. Джон чувствовал, что и сам не верит собственной речи, быстрой и нервной, однако настал предел его способности сдерживать себя. Старший же мистер Моррин сделал свои выводы. — Дитя мое, я надеюсь, в твоём рвении в город не скрыт тайный умысел относительно мисс Барнс, о котором тебе в дальнейшем предстоит пожалеть? Джон замер. До этой секунды и он и не вспоминал о Гертруде Барнс, однако предположение отца натолкнуло его на внезапную мысль. А почему бы и нет? В конце концов это удел почти всех мужчин, стоит ли откладывать и ждать иного? "Уезжайте в Париж, Жан. Не место вам здесь". О, ему будет здесь место, всенепременно будет, пусть даже сам хозяин аббатства Грейвич мнит иначе. Джон серьёзно посмотрел на отца, крепко сжав полу своего лилового пиджака, чтобы не выдать дрожи в пальцах. — Уверяю, отец, намерения мои самые серьёзные. И выбежал вон, опасаясь дальнейших расспросов. В Брикс он буквально влетел, лихо затормозив лошадь на перекрёстке, подобно тому, как это уже случалось в первый его январский визит сюда. Щеки Джона пылали, не столько от жаркого июньского воздуха, сколько от внутренней его лихорадки, не имевшей отношения к болезни. В лавке кожевника Томсона, кроме изделий из кожи, торговали ещё множеством всяких нужных мелочей, так что покупателей здесь было в избытке круглый год. Джон дернул поводья, направляя коня к нужной вывеске, с тоской посмотрел на толпу людей внутри и испытал лютое желание броситься прочь, подальше от ненавистного в эту секунду города и мчаться в никуда пока не упадёт лошадь. Но провидение, судя по всему, услышало его горькие мысли в доме отца. Ко входу в лавку приближалась мисс Барнс, все также в сопровождении верной сестры, мисс Кэти Барнс. Сомнений не было, сюда они свернули, завидев издали фигуру Джона. Никто более в Брикс не щеголял лиловыми цветами, а волосы, хоть и привычно стянутые на затылке, и вовсе выдали бы его в многолюдной толпе. Джон колебался всего мгновение, затем спешился и, поклонившись дамам, высказал столь восторженное приветствие, что и сам Ларошфуко бы позавидовал. Мисс Барнс одарила его в ответ игривейшей улыбкой, принимая неожиданную пылкость молодого Моррина как должное. — Мистер Моррин, какая неожиданность, очень приятно вас видеть. Как поживает ваш батюшка? Кэти потребовались новые ленты для шляпки, так что мы решили прогуляться в город. Хотя в такую жару я бы, конечно, предпочла оставаться дома. И мисс Барнс взмахнула веером и глубоко вздохнула, демонстрируя кавалеру низкий вырез лифа своего платья. Девушка стреляла на поражение, точно зная, какую цель преследует. Джону случалось видеть дам и с более волнующими формами и уж конечно с куда меньшим количеством одежды. Однако он поддался на эту игру, чувствуя, как берет верх его внутренняя одержимость. Что ж, не только Бонапарту одерживать победы. — В таком случае, мисс Барнс, позвольте мне проводить вас домой и дорогой беречь вас от зноя, молю, окажите мне такую милость. Джон знал: каждое неосторожное слово забивало очередной гвоздь в крышку гроба, в котором он торжественно отправится к алтарю. Но сердце его жаждало мести. Мести, которая, несомненно, больнее ударит по нему самому, чем по злосчастному Грейвичу. Мисс Барнс охотно приняла предложение, и все трое вошли в лавку. Джон как помешанный веселился, изучая ассортимент, оценивая цвета, которые выбирали для себя мисс Барнс, и сыпал комплиментами. По счастью, из толпы покупателей внутри осталось всего несколько, но и они с интересом наблюдали за молодыми людьми, украдкой перешептываясь. Несомненно, этим же вечером по Бриксу поползут новые слухи, приправленные ожиданием скорой свадьбы. Джон как раз рассуждал о превосходстве пурпурного цвета над алым, когда зазвонил колокольчик на двери, оповещая, что вошёл новый покупатель. Он не придал этому значения, однако, вынимая с полки кожаные перчатки, вздрогнул, когда услышал за спиной голос мисс Барнс. — О, мистер Грейвич, неужели это вы! Добро пожаловать домой, говорили, что вас не следует ожидать еще две недели. Полагаю, ваше путешествие было приятным. Медленно развернувшись на каблуках, все еще сжимая в руках лоскут пурпурной ткани, Джон увидел, как Эдуард Грейвич, похудевший и загорелый, в светлом летнем пиджаке, подходит к его спутницам и вежливо кланяется, сняв шляпу. — Мое путешествие удачно завершилось, ничего более я и не ожидал, — Эдуард посмотрел на Джона и поджал губы. — Мистер Моррин, приветствую вас. – Вы вернулись... Джон не мог поверить своим глазам. И снова в его сознании образ Грейвича оказался чрезвычайно схож со злым духом. Было ли иное объяснение его способности так внезапно появляться? Мистер Грейвич не собирался давать Моррину шанс нарушить правила приличия, если бы тому пришло подобное в голову, поэтому он, казалось, забыл о его существовании, и заговорил с дамами. Мисс Барнс, не без гордости, рассказала об их неожиданной встрече с мистером Моррином и его любезном предложении сопроводить их домой. — К тому же мистер Моррин был так добр, что помог нам выбрать ленты и кружева для шляпки. Его вкусы так необычны, смелы, — девушка посмотрела на своего кавалера почти с покровительством, будто одно её мнение должно было защитить его от гласа общественности. Джон ей улыбнулся, смотрел он, однако, прямо на Эдуарда, и тот, прежде избегавший подобного, внезапно ответил тем же. — Вот как... Полагаю, мистер Моррин нашёл в вас более нежных критиков, чем ему встречались прежде, — голубые глаза Эдуарда чуть сузились. Джон тряхнул головой, так что одна прядь волос выпала из хвоста и легла прямо на левый глаз. Чернота его глаз светилась опасным вызовом. — Думаю, большей лояльности, чем у моей дамы, мне не найти более нигде в мире. Молчание продлилось совсем недолго, даже чуть меньше, чем позволяли приличия, и Эдуард как ни в чем ни бывало снова повернулся к мисс Барнс. — Мисс, вы позволите мне украсть вашего кавалера? Всего на пять минут, я должен передать ему пакет для старшего мистера Моррина. Дамы деликатно остались в лавке, а Джон, словно не владея собой, вышел следом за Грейвичем и подошёл к его экипажу. Тот извлек с сидения свёрток плотной бумаги и повернулся к Моррину, держа его в руках. — Полагаю, мисс Барнс можно будет в скором времени поздравить с обретением в вас не только кавалера. Сказано это было столь обычно, столь буднично, и от того невыносимо для Джона. Он поморщился. — Если это и так, думаю, это вряд ли должно волновать вас. Равно как и вопрос, вернусь я в Париж или нет. Он протянул руку, принимая сверток, и в эту секунду его пальцы накрыли чужие, горячие и крепкие. — Мальчишка... Вы просто глупый мальчишка! — шёпот Грейвича, наполненный то ли горечью, то ли гневом, достиг ушей Джона, и душа у него похолодела. Нет, более он не собирался это выносить. Медленно выдернув руку из-под ладони Грейвича, Джон чуть наклонился вперед, глядя прямо в голубые глаза. — Сэр, я обязан вам жизнью, поэтому, если вам есть, что мне сказать, я слушаю. Но можете не сомневаться: следующая подобная вольность кончится поединком. Я клянусь. Проходившие в этот момент по улице мистер Биклз с супругой озадаченно замерли, глядя на сцену возле кареты. Разговора они не слышали, однако видели, как мистер Грейвич отдернул ладонь от свертка, оставшегося в руках молодого Моррина, быстро запрыгнул в экипаж и тот поехал прочь. А Джон Моррин ещё несколько минут смотрел ему вслед.