И гильотины мало

Брикс был маленьким городом. Столь маленьким, что едва ли превышал по размерам соседний Истборн, что на берегу Ла-Манша. Собственно, подобных городков в Восточном Суссексе было великое множество, и они мало чем друг от друга отличались. В Бриксе все было более чем скромно. Пятнадцать знатных домов, небольшой приход, умеренная, почти сельская жизнь, некоторые развлечения с танцами и визитами к соседям. Иное в английской глубинке начала девятнадцатого столетия сложно было себе представить. А меж тем спокойствие Брикса дважды было нарушено самым неожиданным образом, что по меркам местного уклада считалось более, чем избыточным. И неожиданности эти были связаны с одним семейством. Мистер Джон Моррин, хозяин небольшого, но уважаемого состояния, все тридцать девять лет своей жизни прожил в Бриксе, первые двадцать из них лишь изредка выезжал по делам в Лондон и был естественной частью спокойной местной жизни. Его принимали во всех знатных домах, он был желанным гостем за карточным столом и на званых вечерах. И пусть местные дамы давно оставили надежду выдать за него своих дочерей, менее приятным гостем это его не делало. Но так вышло, что именно с ним и оказались связаны самые большие слухи, когда-либо потрясавшие Брикс. Ещё будучи молодым человеком, едва достигшим возраста двадцати лет, мистер Джон Моррин сопровождал отца в Лондон, где на званом вечере встретил юную Шарлотту Пуатье. Девица была в вояже с родителями, с ними она пересекла Ла-Манш и с удовольствием вкушала всевозможные удовольствия английской знати, куда более скромные, чем в родной Франции, но не менее приятные. Прекрасная улыбчивая француженка немедленно пленила молодого Моррина своей непосредственностью и нежностью, и не прошло и трех дней, как молодые люди совершили самое что ни на есть полное безрассудство. Под покровом ночи они оставили дома, в которых мирно спали их родные, и отправились на юг, к побережью, где и сочетались браком в маленькой сельской церкви. Когда бросившиеся на поиски родители все же смогли обнаружить молодых людей, уже оказалось поздно что-либо исправлять. Брак был консумирован, и расторгнуть его означало навлечь позор на обе семьи. Моррины и Пуатье вынуждены были задержаться в Лондоне в надежде найти хоть сколько-нибудь приемлемое решение, по крайней мере пока молодая миссис Моррин не разрешится от бремени. Увы, у судьбы были свои планы. Шарлотта, всегда отличавшаяся завидным здоровьем, не перенесла послеродовой лихорадки и скончалась на третий день после родов, оставив на руках молодого мужа крошку-сына, названного Джоном, как и отец. Трагедия, почти сведшая с ума внезапно овдовевшего Джона Моррина, удивительным образом сыграла на руку сложившейся непростой ситуации. После недолгих переговоров было условлено, что, ради всеобщего блага, мадам и месье Пуатье увезут с собой в Париж маленького внука и найдут в нем утешение, скорбя о потерянной дочери. Разумеется, никто не стал бы чинить препятствий молодому Моррину, если бы он пожелал навестить сына, но в то непростое время юноша был слишком отравлен своим горем. Поэтому, простившись с четой Пуатье и вверив им свое дитя, Джон покорно позволил отцу увезти себя назад в Брикс, где их уже ожидали добрейшая миссис Моррин и младшая сестра Мария. Сердце матери было преисполнено скорби и сочувствия к Джону, а врождённое великодушие не позволило ни словом, ни делом упрекнуть его в тех тревогах, которые молодой человек принёс семье. Мария хоть и была тринадцатью годами младше брата, всем свои детским сердечком переживала его горе. Отец же семейства, мистер Моррин, всегда был сдержан в появлении сильных чувств и предпочёл жить дальше так, словно ничего не произошло. За это Джон был ему благодарен даже больше, чем матери и сестре за сочувствие. Однако остальное общество Брикса подобной деликатностью не отличалось. Как в любом маленьком городе, слухи здесь распространялись столь быстро, что не прошло и недели, как история, случившаяся в семье Моррин, обошла все дома, каким-то невообразимым образом пестря всеми возможными подробностями. Благодарные жители Брикса, страшно тоскующие по всевозможным новостям, ухватились за такой подарок судьбы, и бесконечно судачили об этом, не забывая, разумеется, выражать сочувствие мистеру и миссис Моррин. Те лишь вежливо отмалчивались, старательно обходя эту тему, насколько было возможно. Молодого Джона Моррина это все не трогало совершенно, он предпочитал избегать толпы и больше времени проводил с маленькой Марией. Ничто, однако, не может длиться вечно, и со временем судачества о конфузе в семействе Моррин начали терять свою остроту и пикантность, вся эта история превратилась в не более чем факт биографии и, если уж на то пошло, часть исторического достояния самого Брикса. Джон Моррин более не женился, видимо, не желая вновь играть с судьбой на собственное счастье. К тому же в последующие десять лет ему пришлось похоронить обоих родителей, что сделало его полноправным хозяином поместья и единственным опекуном для сестры. В ней и сосредоточилась главная привязанность молодого мистера Моррина, главная отрада. Что же до сына, прошло ни много ни мало три года после его рождения прежде, чем мистер Джон Моррин решился отправиться в Париж и повидать его. То был сильнейший удар. Нет, семейство Пуатье приняло его радушно, и всячески поддерживали привязанность маленького внука к отцу. Но Жан Пуатье, как его называли в семье бабушки и дедушки, рос абсолютной копией своей матери, тонкий и статный, с пронзительными тёмными глазами и черными вьющимися волосами. Мадам и месье Пуатье находили отраду в подобном сходстве внука с умершей дочерью, Джон Моррин же страдал. Всякий раз беря сына на руки во время своих визитов, он чувствовал, как обливается кровью сердце. Шарлотта оказалась той привязанностью, что возникает внезапно и остаётся на всю жизнь. И любя сына всем сердцем, Джон Моррин боялся, что мальчик сможет разглядеть ту горечь, которая читалась за отцовской нежностью. О том, чтобы увезти сына в Англию, речи не шло, тот был слишком счастлив в Париже, к тому же лишать мадам и месье Пуатье любимого внука было бы бесчеловечно. И Джон продолжал навещать сына, ожидая, что однажды тот повзрослеет и сам решит приехать в Брикс. И вот со дня рождения Жана Пуатье миновало девятнадцать лет. За это время в дом мистера Моррина стучались и горе, и радость, первого, однако, по необьяснимым причинам было несравненно больше. Когда юной Марии Моррин исполнилось восемнадцать лет, к Джону Моррину явился Эдуард Грейвич и попросил её руки. Этот молодой человек двадцати лет был наследником аббатства Грейвич, чуть ли не единственной известной достопримечательности в Бриксе. Джон Моррин дал согласие и совсем не потому, что партия была чрезвычайно выгодной: семья Моррин и без того считалась более чем состоятельной, а Мария наследовала за собой десять тысяч фунтов. Нет, дело было в том, что сам Эдуард Грейвич был прекрасным человеком. Джон Моррин, хоть и был старше его на одиннадцать лет, с радостью наслаждался правом считать молодого Грейвича другом. Сдержанный, преисполненный собственного достоинства, даже порой скрытный, Эдуард был примером великодушия и скромности. Несмотря на молодой возраст, лучшего хозяина для аббатства и представить было нельзя. Мария Моррин питала к нему нежную дружескую привязанность с самого детства, когда же сама она расцвела, то сумела оценить и приятную наружность молодого человека. Эдуард Грейвич был хорош как скандинавское божество, высокий, крепкий, голубоглазый и светловолосый, душой он был не менее прекрасен. Кого-то его чрезмерная сдержанность могла оттолкнуть, но только не Джона и Марию Моррин. Они хорошо выучили на примере собственного отца, что порой и самая непроницаемая маска может прятать под собой сильнейшие чувства. И одним прекрасным майским днем Мария Моррин стала миссис Эдуард Грейвич. Тогда Джон Моррин позволил себе поверить, что, быть может, окончилась череда испытаний для него и наконец жизнь подарит его семье радость. Маленькому Жану Пуатье уже минуло одиннадцать лет, скорая встреча с сыном грела сердце Джона и он уже строил планы на то, чтобы совершить это путешествие уже вместе с мистером и миссис Грейвич. Не суждено было сбыться и этим чаяниям. Мария потеряла ребёнка на совсем раннем сроке, еще даже не зная о своём положении, и скончалась от потери крови. Словно чёрное проклятье лежало на их семействе, так перешептывались между собой жители Брикса. Но второй раз подобная потеря уже не смогла сломить Джона Моррина. Он стал еще более нелюдимым, деля свои чувства лишь с Эдуардом Грейвичем. Общее горе сблизило их и еще больше скрепило дружбу, вдвоём и говорить не было нужды. Каждый знал о чувствах другого. А в Бриксе продолжали судачить и сочувствовать. Встречи с Жаном стали для мистера Моррина истинной отрадой. Скорбь по сестре сглаживала иные, не менее сильные чувства, и взрослеющий сын более не тревожил прежнюю рану. Жан рос чрезвычайно ярким и умным, ему давали прекрасное образование, но и не ограничивали в свободе. И желание юноши носить яркие цвета, длинную шевелюру и посещать театр только умиляли месье и мадам Пуатье. Увы, они не смогли за этим увидеть то, что впоследствии станет для Джона Моррина суровым открытием. Жан Пуатье с каждым годом все больше превращался в волокиту и повесу. Но его искренние нежность и доброта к дорогим бабушке и дедушке делали тех слишком мягкосердечными и от того слепыми. Джон Моррин писал сыну длинные письма, как мог призывал к здравомыслию, хотя прекрасно знал, что вряд ли имел право на весомое слово в воспитании Жана. И все это длилось бы ещё бесконечно долго, кто знает, куда бы завела Жана Пуатье его волнолюбивая искрящая натура, но так угодно было судьбе, что, едва Жану исполнилось десять лет, как над Францией воспарило знамя Республики, и из каждого переулка зазвучали разговоры о свободе, равенстве и братстве. Жан рос и впитывал в себя настроения революции, чем старше он становился, тем чаще в доме Пуатье звучали разговоры о правах и свободах. Родным все же удавалось удерживать юношу от опасностей, но и это не могло длиться вечно. В год, когда власть оказалась в руках Наполеона Бонапарта, Жану исполнилось девятнадцать лет. И не желая более подчиняться наставлениям родных, все чаще молодой человек оказывался в различных пестрых компаниях, проигрывал деньги в карты и кости, пил до утра и не стеснялся говорить о вещах, о которых не имел понятия. Итог подобного поведения был предопределен: однажды ночью Жана принесли домой без сознания, избитого и вусмерть пьяного. Бесконечному терпению мадам и месье Пуатье пришел конец, да и сам Жан, очевидно, понимал, что зашёл слишком далеко. В последующие дни, приходя в себя и залечивая раны, он вёл себя тише церковного послушника и, казалось, даже обрадовался, когда родные сообщили ему, что, быть может, для внука было бы лучше теперь отправиться к отцу и пожить в Англии, по крайней мере какое-то время. Не теряя ни минуты, Жан немедленно написал отцу короткое письмо, прося дозволения приехать. Джон Моррин был бесконечно счастлив и сразу же ответил сыну согласием. Долгих сборов не последовало: по истечении трех недель Жан Пуатье впервые ступил на английскую землю, где ему предстояло обрести дом в холостяцком поместье отца и вновь получить свое имя, данное при рождении, Джон Моррин. Брикс снова погрузился в волнение, вновь семья Моррин подарила городу пищу для разговоров. А старший мистер Моррин с нетерпением ожидал прибытия сына в первый день нового 1800 года. В этот день и начинается эта история.