P!NK NEVERLAND

      — Куришь, Глеб? — улыбается Юра, сидя на подоконнике, между длинными пальцами держит сигарету, и сквозняк из приоткрытого на проветривание окна направляет дым от курева прямо Глебу в лицо.       Викторов дергается назад, даже толком не войдя в туалет: правила простые, если в закрытом помещении без лишних свидетелей оказывается он один и Юра, надо валить, пока не закончилось плохим.       Не успевает. Сзади его хватают за плечи цепкие пальчики Саши Ясюкевича. Держат крепко: пока еще не больно, но сразу понятно, что вырваться не удастся, и что просто так уйти Глебу тоже не дадут.       Перфилов спрыгивает с подоконника, подходит ближе, и Глеб напрягается непроизвольно: улыбка, расползающаяся на чужом лице не предвещает хорошего, как и заинтересованный в глазах блеск.       Останавливается в двух шагах, выдыхает дым в лицо — Глеб морщится. Неприятно.       — Не слышу-у ответа. Или ты решил, что теперь больше с нами не разговариваешь, а, Глеб?       Говорит дружелюбно,но даже за этой маской уже улавливается, насколько погана новая идея.       Надо ответить. Глеб уже пробовал не отвечать, игнорировать, избегать — все равно подкарауливали, ловили, общались так, что он едва в травму не отъезжал каждый раз.       — Не… нет, не курю. — смотрит настороженно, то на Юру, то на сигарету в его руках; не понимает пока, что за вопрос, и к чему тот хочет доебаться.       Глеб к своим годам так курить и не научился. Для курения нужна компания, а у него учеба и постоянные попытки сбежать с двух последних уроков, только бы не столкнуться с желающими проводить до дома после всех положенных восьми. Если бы ко всему прочему добавились и попытки в тайне от всех перекурить за гаражами, он бы и вовсе с ума сошел, наверное.       — Плохо, Глеб, плохо. Разве можно отрываться от коллектива? Но ничего, мы научим. Правда, Саш? Поделись-ка пачкой.       За спиной Саша копошится, шуршит одеждой, доставая пачку одной рукой, пока пальцы второй сильнее впиваются в глебово плечо — так, что кости едва не трещат. Протягивает Юре — и тот крутит упаковку в руках.       Глеб пятится снова, но только сильнее выходит вжаться в тело позади. От плохого предчувствия, от глумливого смешка над собой становится тошно уже заранее, пока Глеб наблюдает, как вытягивает Юра сигарету из пачки, и крутит у Викторова прямо перед лицом.       Глеб не знает, что такового отвратительного можно придумать с сигаретами: не будут же они об него бычки тушить? Но по лицу напротив догадывается, что что-то уже задумано.       Юра протягивает сигарету. Говорит с той же улыбкой:       — Как докуришь полностью, пойдешь, куда шел. Согласен?       — Просто отпустите? — Глеб неуверенно косится на сигарету в чужих руках.       — Да-да, как только выкуришь… Давай, открывай ротик солнышко, выбора-то у тебя особо нет, верно? — и смеется, заставляя Глеба обхватить губами фильтр.       Вроде даже не страшно? Нет ничего ужасного в том, чтобы выкурить ебаную сижку, некоторые из класса их пачками ебашат, не умирая, считай легко отделается на сегодня… От пламени зажигалки в чужих руках сводит желудок: от того, как близко то находится к глебову лицу. Ему в руки не дают.       Получается прикурить не с первого раза, а первая затяжка обжигает — рот, язык, горло, Глеб кашляет с непривычки, давится дымом, пока его больно не хватают за волосы, с силой оттягивают назад и закрывают рот рукой. Глеб продолжает давится дымом — тот едва ли через нос не идет. В моменте кажется, что задохнется, больно, все внутри болит, сука, и Викторов дергается изо всех сил.       Оба ублюдка сильнее.       Саша убирает руку, Глеб сгибается, кашляя, кажется, что уже проглотил весь дым. Внутри все обжигает до самого желудка; когда поднимает глаза, видит, как крутит в руках недокуренную сигарету Юра. Достает из пачки еще одну.       Глеб не помнит, в какой момент он забрал у него первую, но видит, что та почти дотлела. Юра качает головой, затем склоняется, чтобы взглянуть Глебу в лицо.       — Нет, так не пойдет. Ты их просто переводишь нахуй и все. Ты должен выкурить полностью; за каждую испорченную будешь ебашить штрафную, до тех пор, пока не научишься.       «Или не сдохнешь», — читается между строк.       Глеб отшатывается, когда ему суют новую, у него перед глазами уже черными точки, а легкие, кажется, вот-вот откажут. Ему даже удается рвануть в сторону, но его тут же прикладывают головой о стену, так, что в ней стоит звон, как будто бьют в колокол.       Сползает вниз по стене, но это не становится спасением — рот ему открывают почти насильно, идиотским способ из порно: просто зажимая нос. Глеб вдыхает через рот, потому что не дышать невозможно, когда легкие так горят. Кажется, без свежего воздуха он сейчас умрет.       Но от безысходности берет вторую. Старается не кашлять, пересилить себя, чтобы Юра, чтобы Саша от него отъебались.       Начинает тошнить. Глеб пытается отползти, прикрывая рот, думает только о том, что если заблюет кроссовки этим двоим — точно труп.       Юра понимает быстрее, толкает Сашу к двери и уходит сам. Глеб едва успевает добраться до унитаза, чтобы хотя бы не испачкать пол.       Серафим смеется, пока Андрей рассказывает очередную сплетню про Анжелу: она в последнее время вообще главная тема обсуждения, хоть Глеб пока и не до конца понимает, почему. Серафим тянет сигарету из пачки, берет себе, потом предлагает Андрею, и тот вытягивает тоже, не переставая чесать языком. Глеб улыбается мягко, хотя от вида сигарет неприятно становится, но молчит, слушая вполуха, пока пачку не пихают уже ему.       Улыбка мгновенно становится натянутой.       Андрей видит это, замечает очередную странную реакцию, улавливает волнение, он всегда все видит поразительно ясно, удивительно чутко угадывая настроение окружающих. Он одергивает Серафима, но тот только отмахивается.       — Сам отстань, — а затем поворачивается снова к Глебу, — так будешь? Не стесняйся, братишке ничего не жалко.       Улыбка у Глеба застывает совсем уж неживой стеклянной маской, но Сидорину похуй на такие мелочи: он их просто не замечает. Терпеливо держит пачку чапмана на вытянутой руке, и Глебу приходиться тоже взять. Не хочется разочаровывать Серафима; не хочется, чтобы его обычное предложение стало требованием.       Не хочется испытывать судьбу.       Зажимает губами фильтр. Пальцы дрожат так, что не получается поджечь ни с первого, ни со второго раза; внутри мутит. Серафим помогает, щелкает колесико зажигалки за Глеба, но Викторов не прикуривает от пламени. Зашугано отходит, уворачивается, хоть и стыдно так, что можно прощаться с жизнью, но все равно пересилить себя не может, уж лучше его вышвырнут из компании нахуй, чем он снова… Глеб ожидает худшего, но никто даже не смеется. Андрей тяжело вздыхает, закатывая глаза к небесам, Серафим же смотрит странно, не понимающе, но не подходит ближе — Андрей ненавязчиво, но твердо удерживает на месте за плечо. Они переглядываются пару секунд, затем Серафим недоверчиво косится на Глеба.       — Ты… Все в порядке? Что не так-то?       — Все… все хорошо. Не обращай внимания, просто… не курю, — и возвращает сигарету, будто одно только то, что он держит ее, жжет кожу.       Серафим не понимающе улыбается. У него на лице написан вопрос: «Что сложного было сразу сказать об том?», — но вслух свои мысли он не озвучивает. Прячет все в пачку, будто ничего смертельного не произошло, пока Андрей вдруг переводит тему: — В субботу все свободны, надеюсь?       Серафим кивает, уводя, наконец, свое внимание от Глеба: тот выдыхает. Сидорин свободен. Он тоже. Андрей кивает.       — Тогда соберемся насчет проекта, а то сдача скоро, а у нас даже титульника нет. Хуета-а.       Когда расходятся к метро, — деньги на такси у Викторова кончились и ходить с этими двумя пришлось — Андрей слегка толкает Глеба в плечо, тот поворачивается, и в ладонь ему вкладывают одноразку. На удивленный взгляд, Андрей лишь пожимает плечами, говорит тихо, подойдя ближе, почти на ухо:       — Если сигареты не заходят, попробуй дудку: никотина меньше и вкус приятнее. А то неловко некурящего на перекуры постоянно забирать, сразу о ЗОЖе задумываешься.       Подмигивает и уходит в свою сторону, оставляя Глеба… думать. С Серафимом тоже расходятся на развилке.       Вечером субботы Глеб замирает перед дверью незнакомой парадной, поправляет рюкзак с ноутбуком на плече — Андрей очень просил захватить второй для ускорения работы. Квартиру Викторов не запомнил: поэтому сначала лезет в чат, а потом только набирает номер, звоня в домофон.       Незнакомый мужской голос спрашивает грубовато:       — Кто?       Глеб сглатывает. Ошибся квартирой? Но номер тот, что дал Андрей, адрес тоже. Отец? Голос слишком молодой для человека, который мог зачать ребенка лет семнадцать назад. Брат? Но Андрей не говорил, что…       Ладно.       — Я к Андрею… — неуверенно объясняет Глеб; до конца его не слушают, молча открывая дверь.       На душе как-то нехорошо, несмотря на то, что у него было целых два дня, чтобы свыкнуться с мыслью, что в субботу нужно будет приехать к Андрею на квартиру заниматься групповым проектом. Что нужно будет остаться в замкнутом пространстве с двумя одноклассниками, ни от одного из которых в случае необходимости не выйдет отбиться, как и позвать кого-то на помощь, скорее всего.       Глеб старается успокоиться, уверить, что просто накручивает себя, в конце концов, неделю ни Андрей, ни Серафим не вели себя, как мудаки: наоборот, старательно делали вид, что уже записали Глеба в приятели, общались, звали с собой гулять и ходить после школы курить и не только, хоть Глеб и сливался тактично с каждого предложения, мол, живет далеко и все такое… И то до середины недели. Потом деньги кончились. Повторяет на репите мантру, которую начал талдычить мысленно еще в такси: все хорошо, Глеб, им незачем над тобой издеваться, Глеб, все, что было в прошлом — в прошлом и осталось, Глеб…       Но этот голос…       На всякий случай Викторов сверяет еще раз адрес и номер квартиры, уже стоя в подъезде. Не ошибся. Ни номером дома, ни улицей. И про Андрея голос знает. Так кто помимо них троих будет у Федоровича в квартире?       Глебу нехорошо. Хочется развернуться и уехать, и похуй на последствия: от страха уже скручивает живот и начинает подташнивать, сердце бьётся не по хорошему быстро, и приходится прислониться к стене, потому что в глазах что-то темнеет.       Еще не поздно вернуться, наверное: но сзади уже пиликает чертова дверь, а затем чья-то горячая ладонь опускается на плечо.       Глеб поворачивается, наверное, как всегда слишком резко, потому что Серафим, не ожидавший этого, будто Викторов не выкидывает такое каждый раз, едва ли не отскакивает. Словно все не может привыкнуть.       — Ох, бля… Привет? Давно тут стоишь?       — А… Нет. Только зашел, — ложь конечно, Глеб тут трется уже минут пять, наверное, но Серафим не может его на этом подловить, поэтому ладно.       — А… ну, тогда пойдем? — и тянет Глеба за собой; Викторов покорно идет, плетется, как на веревочке, все еще напряженный и настороженный.       Когда оказываются в лифте все же решатся спросить:       — А у Андрея есть брат?       — Ну, если только тот, о котором я ничего не знаю… А что за вопросы вдруг? — Серафим на Глеба даже не смотрит: снимает шапку, приглаживает непослушные кудряшки, которые, в целом, в любом случае нормально не ложатся. Смотрится в зеркало. Викторов наблюдает за этим исподтишка, надеясь, что его внимание незаметно совсем.       — Да просто мне домофон не Андрей открыл, вот я и подумал… Серафим оборачивается, наконец, кивает понимающе.       — Это Федос скорее всего. Он… Андрею близкий друг, мы часто в его квартире тусим, потому что он один живет.       Двери лифта открываются, и Глебу приходится приложить неимоверные усилия, чтобы заставить себя выйти. Оказываться в квартире какого-то незнакомого андреевского друга не хочется совершенно, знать, почему ему об этом говорят в последний момент — еще меньше. Но желания Глеба никогда не роляли, поэтому выйти приходиться все же.       Открывает Андрей, пропускает обоих внутрь, по-хозяйски предлагает Глебу вешалку для пальто, помогает повесить ветровку Серафиму. Глеб все пытается высмотреть этого Федю, но самого хозяина как будто бы и дома нет, хотя, конечно, это бред — кто квартиру пустую своему кенту оставит, пусть и близкому?       Но хозяин действительно так и не выходит. Средняя дверь закрыта. Никого это не удивляет.       Андрей предлагает чай, кофе, но Серафим клянчит пиво, и Федорович его (не)вежливо игнорирует. Комнат в квартире целых две, одна из которых закрыта. Федорович устраивается за компьютерным столом в другой, туда же зовет и их двоих. Запускает технику, и Глеб смотрит на это, застыв на пороге. Не совсем понимает, насколько близко нужно общаться, чтобы позволять чужому человеку так проникать в личное пространство. Но это не дело Глеба; он садится на диван, устраивается в углу, кладет ноут на колени, запускает общий проект. Работу поделили еще до того, как сюда ехать, все в том же общем чате на троих: как и предполагал Глеб, работать предстояло им, а Серафим так, на подсосе, но это и неудивительно. Андрей и так просто тянет его за собой, и в целом на учебном плаву Сидорин старательно держится только за счет друга.       С Андрея текст, с Глеба — преза, Серафим же просто красиво ресничками хлопает. Пока Глеб ждет хотя бы тезисов, чтобы начать пилить слайды, Серафим ходит туда сюда, маясь от безделья. Потом ему это надоедает, и он падает на диван рядом с Глебом так близко, что у них соприкасаются коленки.       От чужой близости ведет неприятно, и Глеб сбивается на мгновение, и вместо копирования текста удаляет все, что выделил только что, перепутав «С» и «Х».       Глеб выдыхает, Андрей кидает черновой план, и Викторов пилит слайды в нервном напряжении: сложно расслабиться под пристальным взглядом Серафима. А ведь Глеб чувствует, как тот смотрит, и куда его взгляд падает: смущается, когда ощущает, как рассматривает Серафим его лицо, цепляется за искусаную губу, острый подбородок, как спускается ниже к шее, переходит резко на тонкие пальцы, редактирующие текст. Переходит на запястья, скрытые худи.       Глеб не выдерживает, хоть и знает конечно, что все ненужное спрятано от глаз длинными рукавами, но все равно отвлекается и поправляет, ниже опустив ткань.       — Холодно? — вполголоса почему-то спрашивает Серафим, и от того, как близко тот сидит, получается почти на ухо. — Если хочешь, можем кондиционер…       — Серафим, бля, уйми свое траханье, тут и так жарко пиздец, — тут же ругается Андрей, и Глеб даже завидует немного настолько обостренному слуху. — Тебе кстати текст учить.       — Да в смысле?!       — В коромысле, бля, ты правда думал, что если мы с Глебом хуярим, тебе не надо ничего?       Серафим смотрит недовольно, Глеб судорожно выдыхает. Чуть подумав, кладет ладонь поверх серафимовской — до того, как тот вступит в перепалку.       — Все нормально, нечего разводить срачи на пустом месте, ладно?       И Серафим действительно не разводит, заткнувшись моментально.       Глеб за неделю выучил уже, что Андрей в целом вредный сам по себе, и что собачатся эти двое и без Глеба, и что это просто язык их общения, не более. Но все равно неприятно, все равно дергает, когда рядом повышают тон, когда переругиваются, пусть и несерьезно. Даже если это часть Андрея, линия его поведения: сначала закатить глаза с лицом лица, вложив в жест все недовольство мира, а потом подарить одноразку. Или обосрать с ног до головы за привычку сдирать чужие работы, а потом все равно проверить лист от и до перед сдачей, чтобы не запороть чужую оценку.       Глеба все равно такое поведение пугает, как будто от такого подхода совсем недалеко до «сначала избить, а потом помочь стереть кровь с лица».       Еще пару минут, и Глеб выравнивает последние картинки, сохраняет файл и кидает в чат; Андрей открывает у себя, присвистывает довольно.       — Ну вот бля, сразу видно, кого теперь будут презентациями трахать.       — Да тебе бы лишь бы скинуть обязанности на кого-нибудь, — смеется внезапно незнакомец, застывший на пороге.       Выглядит он… сильно старше Андрея, с устрашающей бородой, и высокий не то что в сравнении Глебом, а даже с самим Федоровичем, в руке — банка томатного пива, в глазах — хитрый блеск.       Андрей фыркает.       — Да ты посмотри, какую достойную жертву я нашел в этот раз. Зачем мне делать что-то, когда Глеб может справиться лучше?.. Федор подходит, смотрит с интересом, склонившись над андреевым креслом, наверное, даже слишком близко. И Глеб тоже смотрит на них внимательно, хочется знать почему-то, как этот человек оценит презентацию, хотя, конечно, это желание — та еще глупость.       — Вау, реально лучше, чем у тебя, — говорит он наконец.       Андрей разворачивается, смотрит возмущенно, хотя, казалось бы, сам говорил тоже самое, но Федор лишь смеется: становится понятно, что сказал, только чтобы Андрюшку позлить.       Смотрит на него, склоняется ниже, целу…       …ет.       Глеб вдруг осознает, что ему не стоит наблюдать, что нужно отвернуться, что такое любопытство до добра не доведет, но он не может шевельнуться: смотрит, как соприкасаются чужие губы, как федина ладонь ползет по чужой шее, поднимется выше, переходит на скулу, а когда они отрываются друг от друга, то еще мгновение смотрят глаза в глаза так, что…       — Бля-ать, — выдает вдруг сидящий рядом Серафим, до которого тоже что-то доперло, и накрывает бледному, как обои на стенах, Глебу, глаза ладонью.       Федор отрывается, резко обернувшись, молчит пару секунд, а затем смеется, и, вроде как, уходит — дверь точно хлопает, — бросая Андрея разбираться с ситуацией, как хочет. Андрей материться вполголоса, а затем выдает:       — Мда-а… Неловко получилось. Ну, надеюсь, ты, Глеб, понимаешь, что болтать об этом не стоит, правда?.. Бля, Серафим, да хватит уже ему глаза закрывать, ебанутый…