P!NK NEVERLAND

      — Ты действительно удивлен? — все же спрашивает Серафим, когда выходят на улицу.       — Ну…       — У тебя просто лицо было такое, будто ты богу душу отдашь вот-вот.       Глеб пожимает плечами. Его удивляет скорее не то, что Андрей целовался с парнем, потому что у Федоровича едва ли не на лице написано, что целоваться тот предпочитает точно не с девочками, а скорее то, что об это знает, как минимум, Серафим. И что его как раз ничего не смущает.       — Да просто…       Они так и топчутся у парадной: после того поцелуя, Андрей даже извиняться не стал, просто намекнул, что Глебу нужно относится к этому, как к должному, и тот лишь пожал плечами — это и правда не его дело. Но сейчас он все еще не понимает, почему топчется тут сейчас: хочется быстрее уйти, а вопрос — закрыть, но, вроде как, если он просто развернется и свалит, у этого действия будут последствия.       — Ну нет, тут уж ты ответь. — не унимается чертов Серафим       И чего он так привязался?       Глеб думает, что можно ответить — и все происходит за миллисекунду, когда рот вдруг открывается и из него вылетает:       — Чисто принципиально теперь не отвечу, пока не перестанешь давить на меня.       Сердце аж в ушах бьется. Он смотрит на Серафима, Сидорин — на него, но искры, буря, безумие только у Глеба где-то в желудке, от страха и ужаса, потому что, походу, он сморозил хуйню только что, и за это действие тоже могут быть по…       Серафим, наконец, отвечает:       — Ну, пиздец. Становишься как Андрей, общение с ним тебе явно на пользу не идет, — а затем почему-то улыбается. И переводит тему: — Ты на такси? Тут станция в десяти минутах, можем пройтись.       Глеб поджимает губы. Правильно, конечно, сказать, что он — на такси, но получается ответить совершенно другое:       — Можем и на метро.       И они и вправду идут на метро. Сидорин всю дорогу несет какую-то чушь, и Викторов слушает, улыбаясь, как последний идиот. Хорошо, что не видно, потому что все скрывается огромным шарфом. А когда проходят турникеты, Серафим вдруг спрашивает:       — А ты не хочешь вместо меня ту херню выучить? Ну и выступить.       Глеб тут же мотает головой, даже не задумавшись говорит:       — Нет.       И не потому что ему сложно выучить, не потому, что он не хочет помочь Серафиму; но даже представляя в голове, как будет выступать перед толпой народа (пусть и в тридцать человек), где каждый будет пялится, ловить на ошибках, шептаться, смеясь, внутри все сводит заранее. Глеб лучше умрет — но наученный опытом вслух об этом не говорит.       Сидорин грустнеет заметно и продолжает канючить.       — Ну пожалуйста-а, Глеб, Глебушка, ко мне родственники приедут в воскресенье, и вообще там два племянника, и каждому до восьми. Дома выучить что-то ну просто невозможно, понимаешь? Там будет дурка-а.       — Приходи учить ко мне, — и Глеб замирает, думая, какую хуету он вывалил прямо сейчас.       Он старался держать адрес в тайне; мало ли что. В Кызыле иногда его и просто, вне школы, ловили у дома, на улицах, за магазинами, вообще везде, знали же, где он живет, куда ходит. Но Питер большой; встреча с кем-то знакомым, если вы живете в разных районах и держитесь подальше от центра, минимальна.       Поэтому Глеб прикусывает себе язык, но слова уже сказаны, и Серафим расцветает прямо на глазах:       — Реально? Можно? А родители?       — Я живу один, — вскользь отвечает Глеб, ощущая, что закапывает себя все глубже. Если бы соврал про родителей, это была бы хоть какая-то защита, а так…       С другой стороны, много ли родители его защищали в родном Кызыле?       — Ебать, ну мечта. И когда к тебе можно?       — Хоть завтра. Не принципиально.       И почти с ужасом наблюдает, как шире становится улыбка Серафима. Он очень надеется, что не пожалеет.       Глеб валяется на кровати, раскинувшись звездой, повторяет, как мантру: «Серафим ничего не сделает, Серафиму незачем пидорасить тебя, Серафим пока не сделал ничего плохого, Серафим не сдела…»       Мысли прерываются звонком в домофон, не вставая с кровати Глеб входит в умный дом. Смотрит в камеру слежения: Серафим один, с кудряшками, выглядывающими из-под шапки, смотрящий вниз, не зная, откуда снимает его камера домофона. Открывает ему.       Секунда — и Сидорин заходит в подъезд.       Глеб встает с кровати, идет в ванную, еще раз расчесывает волосы, сам не зная зачем. Из зеркала на него не смотрит ничего хорошего; впрочем, он всегда не любил свою внешность, не принимал тело, ебучий жалкий характер и много чего еще не. Но все это неважно. Лифт в парадной имеет привычку открываться на каждом этаже, так что добраться до квартиры минуты две минимум — Глеб на одиннадцатом. Иногда быстрее просто подняться по пожарной лестнице.       Но Викторов расслабиться не успевает даже с таким запасом, подвиснув перед зеркалом. Серафим добирается как-то слишком быстро, и все еще стоя на месте Глеб слышит, как в дверь стучат. Он сильнее натягивает на запястья рукава худи, чтобы Сидорин точно ничего не заметил, и тащится в коридор открывать.       Серафим улыбается широко, как будто лицо сейчас треснет, протягивает руку, и Викторов пару секунд просто смотрит на нее, особо не понимая, что должен сделать. Потом только доходит.       Быстро жмет — любое касание тревожит, обжигает, хочется убежать скорее, уйти, даже если это — простое рукопожатие. Глеб убирает руки за спину, сцепляет пальцы, отходит. Серафим же заходит, не стесняясь вообще ничего, крутит головой, одновременно носками снимая с себя кроссовки, скидывает ветровку Глебу в руки, и Викторов молча вешает ее.       — Вот это да… Просто мечта. И как здесь живется?       Глеб лишь пожимает плечами. Когда мать решила все вопросы с новой школой, временной пропиской и прочими вещами, он наконец-то остался один. Не выходил на улицу, не ел и пил только колу, перетасканную из холодильника на кровать — осталась еще от матери. Не вызывал на дом курьеров, просто закрыл спальню и забился в угол накрывшись одеялом. Иногда спал, иногда просто смотрел в одну точку, даже не прикасался к телефону, игнорируя звонки. Может, в какой-то момент все подумали, что он умер — но за «трупом» тоже никто так и не пришел. Видимо, ждали, пока завоняется.       Пожалуй, запри его в комнате с мягкими стенами, Глеб бы и не заметил разницы.       — Ну… как обычно?       Глеб не чувствовал особенной разницы между одиночеством в родительском доме и одиночестве в этой квартире. В Кызыле, чем больше становились его проблемы, тем сильнее он избегал родителей, а те — его; Глебу не хотелось втягивать их во все, им не хотелось обращать внимание на то, что происходит. В какой-то момент ему вообще еду стали чуть ли не под дверь подсовывать. И половину, если не целиковые порции, он обычно скармливал бродячей собаке через дыру в заборе.       Глеб ведёт Серафима в комнату, почему-то совсем странно, но в моменте хочется взять его за руку. Викторов отгоняет эти мысли: зачем? Обгоняет Сидорина, тот останавливается на пороге, его взгляд тут же приковывает плазма на стене и плойка ниже.       У него чуть ли слюни не текут. Но он сразу поворачивается к Глебу; после секундной заминки спрашивает:       — Куда можно?       Глеб жмёт плечами.       — Да хоть на диван.       И Серафим падает на него полностью, с ногами, стукнувшись больно головой, судя по шипению. Задирает голову так, чтобы видеть Глеба, уточняя:       — Можно же?       Глеб кивает, думая, что если бы повел его в спальню, он и на подушку ноги закинул. Вздыхает тяжело, тянется к принтеру, оттуда достает текст к проекту. Скрепляет степлером, проверяет, что все в нужном порядке; отдает Серафиму, который читает с телефона.       — Держи, а то глаза себе сломаешь.       Серафим смотрит удивлённо, принимает листы.       — Вау, как мило, что ты распечатал.       Глеб пожимает плечами, затем резко разворачивается, открывая презентацию, только бы Серафим не видел, как краснеют щеки. Только не это. С Андреем заранее договорились, что Викторов печатает на троих, потому что ему не жалко принтеров и листов, но для Серафима, видимо, это был сюрприз. Ладно, дело Андрея, почему тот не предупредил, конечно. Может, просто забыл?       Серафим действительно читает, бормочет что-то себе под нос, пока Глеб в сотый раз меняет презентацию, выравнивая до идеала; не потому что он идеалист, просто заняться нечем. Как-то неправильно будет, если он будет листать инсту, пока Серафим работает — по крайней мере он думает об этом так.       Но в какой-то момент всё-таки поворачивается к Серафиму — за тем, конечно, что бы следить, что тот точно работает, а не потому, что хочется смотреть. Но все равно смотрит; скользит по кудрявой макушке, по сбившемуся в комок капюшону черного худака, теряя счет времени. Они сидят так почти полчаса, просто в тишине под бормотание Сидорина, пока, наконец, Глеб не зовёт его:       — Как дела?       — Последняя, сука, часть, никак запомнить не могу. Может без нее?       — Без нее оценку снизят. Мне нужен хороший табель.       — А что сейчас не так? Не поверю, что у тебя дерьмовые оценки сейчас.       — Не дерьмовые… их просто нет.       Серафим переворачивается на живот. Его взгляд словно прожигает насквозь, но Глеб не может отвернуться, это странно, невежливо и что там ещё? Словом, приходится сидеть и терпеть. Серафим продолжает:       — Ты разве не ходил?       Глеб вспоминает, как в сентябре его пытались вытолкать из дома: силой, уговорами, угрозами — все без толку, Глеб не выбирался ни то, что из дома, не выходил даже из комнаты.       Он не хотел покидать хоть немного безопасную зону, почти каждый день думал о смерти, засыпал под кошмары, которые раз за разом повторялись, мешая придуманное с произошедшим, и даже дважды пытался самоликвидироваться, только бы все закончилось. Мать же хотела золотую медаль, идеальный аттестат, баллы за ЕГЭ и лучший вуз, но пока ее сын гнил в комнате закрытой изнутри, ее мечты все отдалялись-отдалялись-отдалялись. Тогда она предложила перевести Глеба подальше, не в другую школу, не в область, а на другой конец страны — только бы сыночка не создавал проблем, только бы учился. Но к тому моменту, как все решилось, полчетверти было проебано.       Глеб не пересказывает это Сидорину — тот наверняка станет задавать вопросы, на которые Викторов не сможет ответить. Поэтому только отмахивается с виду легко, но внутри напрягаясь всем телом:       — Просто долго болел. Потом затянули с бумагами, переводом и прочим. Серафим кивает. Глеб боится, что начнет расспрашивать, но тот просто молчит. Тогда Викторов возвращается к проекту, достает свой лист, просит пересказать, что Сидорин помнит по тексту; Серафим пересказывает. Мешает между собой абзацы, путает слова, личностей и даты, и Глебу приходится тяжело выдохнуть:       — У тебя тут проблемы не только с последней частью, знаешь?       — Я знаю, что абсолютная бездарность. Садись ко мне, покажешь, как надо учить. Глеб смотрит на Серафима, занявшего весь диван собой. Не замечает даже, как оказывается возле него, смотрит вниз, как почему-то улыбается, хотя должен держать дистанцию, ведь нельзя вестись на тепло, нельзя сближаться. Близкие бьют больнее всего.       — Тебе на голову садиться?       — Так я подвинусь. Сядешь?       Глеб кивает, хотя должен отойти, вернуться в кресло — но Серафим и вправду двигается, как будто это ему ничего не стоит, как будто действительно хочет, чтобы Викторов оказался рядом.       Это почему-то пугает, смущает и радует одновременно.       Так странно.       Глеб и правда садится, забивается в самый угол, чтобы точно не коснуться, но Серафим падает головой на его колени, ничего не смущаясь. Викторов замирает, смотрит внимательно, прогоняя из взгляда и выражения лица страх — нельзя показывать слабость, в глазах двоих он обязан выглядеть «нормальным», иначе такое поведение обернется против него.       Серафим не замечает этого как будто, но смотрит странно, и Глеб рукой поворачивает его лицо в сторону листка.       — Читаешь три абзаца — пересказываешь мне.       — Ты становишься даже хуже Андрея, — грустно клянчит Серафим, но в текст всё-таки утыкается.       В какой-то момент Глеб запускает руку в его непослушные волосы, сам не замечает, как так вышло, и даже Серафим смотрит удивлённо, и Викторов ощущает этот взгляд почти физически. Сидорин не смотрит прямо в глаза, нет, но куда-то ниже, потому в глаза… боится? Это слишком странно, чтобы быть правдой.       — Ты так смотришь…       — Ты сам пялишься, — защищается Глеб.       — Откуда знаешь, может я внимательно изучаю текст, бля.       — Я чувствую, когда ты смотришь, — говорит Глеб, но тут же поправляется: — Вообще все взгляды. Не только твой.       Серафим вдруг поднимается, садится рядом.       — Ты серьезно?       Глеб неуверенно кивает. Серафим держит голову прямо, но скашивает взгляд; кажется, что рассматривает узоры худи на предплечье, но Викторов знает, что смотрит Сидорин точно в плечо.       Говорит об этом. Взгляд Серафима опускается ниже, Глеб чувствует его на запястье, сообщает и это, и Сидорин вдруг перескакивает выше, на длинную шею, и Глебу внезапно хочется заслонить ее рукой. Смущение уже невозможно скрыть — Викторов прямо ощущает, как сильно горят щеки.       — Шея.       Чужой взгляд поднимается еще немного, переходит на острый подбородок, скулы, Глеб угадывает это безошибочно. А потом Серафим внезапно придвигается чуть вперёд — между ними все еще дистанция, но меньше, ещё один такой выпад, и Серафим придвинется вплотную.       Смотрит на губы. Пристально, жадно, почти голодно. Глеб молчит, лезет к телефону, смотрит на время, избегая смотреть на Серафима.       — Тебе уже пора. Тебе же к восьми, да? Опоздаешь ещё. На часах даже шести нет. Но Сидорин, к счастью, понимает намек, слезает с дивана, идёт в прихожую, не говоря ничего. Глеб стоит у двери, провожая, старается не то что пересекаться взглядами — вообще не смотреть. Но в моменте кажется, что Сидорин смущен этой хуйней не меньше.       Серафим машет рукой на прощание, прикрывает дверь. Глеб подвисает ещё пару секунд, а потом запирает на две задвижки.       Он даже себе не может объяснить, что это было. Ночью уже Глеб долго не может заснуть: ворочается, комкает одеяло, потом укрывается и сбрасывает обратно. Цепляется за вторую подушку, потом откидывает, убирает голову и с первой, просто спускаясь на постель, двинувшись ниже. Снится какая-то дрянь.       Они с Серафимом все также сидят на диване, его взгляд застывает на губах: Глеб не может ответить честно, и вообще — ответить. А затем вдруг Сидорин садится совсем близко, ладонью поворачивает глебово лицо к себе. Встречаются взглядами.       Сердце у Глеба стучит в висках, в груди так, как будто сейчас сломает грудную клетку, и он умрет, обязательно умрет: секунда и Серафим двигается еще, теперь они почти в плотную, Глеб ощущает его теплое дыхание. И ответ как будто уже и не нужен.       Его целуют. Сидорин его целует. Пока мягко, на пробу, но Глеб не пытается уйти, увернуться, он приоткрывает рот, позволяя проникнуть глубже, пока Серафим зарывается в волосы, опускает Глеба на диван.       Тот оказывается под ним, за шею притягивает к себе, целует глубоко, закрыв глаза.       Сидорин переходит на шею, целует нежно, затем задирает футболку, и Глеб открывает глаза, чтобы помочь, даже не вспомнив о шрамах на руках, следах порезов на рёбрах.       Он смотрит на лицо Серафима, но его ласковая улыбка, становится такой неприятно знакомой. Глеб пытается выбраться из под него,все в моменте становится таким сранно-вязким, и Серафим не спешит отпустить, лишь прижимает больно к дивану за запястье, и он — сильнее бессмысленных трепыханий. Глеб жмурится, а когда открывает глаза снова, перед ним уже не знакомый-привычный Сидорин — на него смотрит Юра Перфилов.       Просыпается Глеб в ужасе и холодном поту.