P!NK NEVERLAND

      Глеб останавливается возле кабинета, сверяется со скрином в телефоне: в расписании 11 «А» стоит 225, так что, вроде, на месте. Гасит экран и толкает дверь — в классе почти никого, только пара девочек на задней. На Глеба внимания они не обращают, и Викторов садится на привычное место — средний ряд почти в самом конце. В старой школе только там и сидел, и почему-то сейчас менять привычки совсем не хотелось.       Глеб вешает рюкзак на спинку стула, выкладывает тетрадку и пенал — первый урок в новой школе, учебников пока хуй есть, и от осознания, что несчастную физику придется у кого-то просить становится тошно заранее. Не любил Викторов контактировать с людьми, тем более с одноклассниками, и был уверен, что к нему, как и обычно, не сядут, чтобы можно было рассчитывать на учебник соседа по парте.       Постепенно класс заполняется людьми. Глеб старается не смотреть на одноклассников лишний раз, потому что знает, что за излишнее внимание можно отхватить. Наученный опытом, выбирает быть незаметным, лениво тыкает в телефон, перелистывая один рилс за другим, подрубив звук в наушник — второй оставляет лежать в кейсе, чтобы слышать, что происходит вокруг. На всякий случай. Но ведь все равно не слышит, когда обстановка меняется, и над партой нависают тени.       Глеб поднимает голову, чувствует, как кровь медленно отливает от лица.       Перед ним двое — пацан, длинный, с розовой фуксией на голове, и его друг. Цветной страх нагоняет разве что ростом; выше чуть ли не на полголовы, но это частое явление, потому что сам Глеб ростом не то чтобы вышел. Второй выглядит более пугающим — потому что похож на человека, который на досуге занимается тем, что пиздит таких, как Викторов, аутсайдеров за гаражами.       Внутри все сжимается. Глеб крутит головой, понимая, что, похоже, сел на чужое место. И, что раз эти двое пришли под ручку, то и сесть, скорее всего, собираются вдвоем. Свободных пустых парт для парочки, конечно же, больше нет.       Надо встать и отсесть, думает Глеб. Не хватало еще, чтобы его по почкам отпинали из-за такой хуйни ровно в первый же день после перевода; но он не встает, напротив, замирая, словно приклеенный к месту, и молча пялит на пацанов над ним. Дерьмово, но Глеб правда как будто впадает в ступор и теряет возможность шевелиться, управлять телом; пытается хотя бы сделать лицо попроще, но, судя по тому, как хмурится тот, что на оффника похож, не выходит совсем.       От необратимого Глеба спасает голос позади:       — Э-э, Андрюх, садись сюда.       Андрей, розововолосый, моргает и кивает, разом забывая про Глеба и место, на котором тот сидит.       — Реально, а то че я как не родной-то, — и смеется легко, словно ничего не произошло, пока у Глеба мир и надежды на светлое будущее рушатся на фоне.       Оффник же топчется на месте неуверенно поглядывая на Андрея. Тянет, переводя взгляд на Викторова:       — Может вариками поменяемся? Мне бы на первый сесть…       Глеб не шевелится. Опускает взгляд в экран и упрямо молчит, листает рилсы, чувствуя, как пальцы дрожат неконтролируемо. Отсядь, долбаеб. Но двинуться просто не получается.       А Андрей сзади насмешливо тянет:       — Сим, на ЕГЭ нам разные варианты дадут точно. Должен же ты учиться писать сам, а не постоянно на подсосе быть.       — Иди нахуй, братик, — фыркает «Сима». И никуда не уходит, продолжая с ноги на ногу переминаться.       В старой школе его бы уже вышвырнули нахуй с этого места, невольно думает Глеб. А тут все такие вежливые. Культурная столица, бля, не иначе.       Решает хотя бы разведать обстановку, чтобы найти компромисс, надеясь, что так отмолит свои несчастные почки. Не вылезая из телефона, Глеб спрашивает:       — А мы пишем че-то, что ли?       — Пишем, — кивает Андрей. — «Оптику». Но ты, наверное, нет.       — А, — Глеб отрывается от телефона. — Я напишу, — и пожимает плечами. Затем переводит взгляд на Сима, — и тебе помогу, если что.       Парень клонит голову набок недоверчиво.       — Типо умный?       — Типо на медаль иду, — вздыхает Глеб невесело. В старой школе его учеба была еще одной из причин бесконечных доебок и насмешек.       Зато вот Андрей прямо в ладоши хлопает.       — О, ну мед, медятина, теперь-то не только меня в жопу ебать будут. Благодать. А то в соло как-то невесело уже столько лет подряд.       — А мне казалось тебя все устраивало. Особенно, когда толпой, — смеется парень рядом с Андреем.       Глеб невольно передергивает плечами и тут же отворачивается, чтобы не было заметно лишнего во взгляде. Знает, что это просто шутки, что пустые слова, не более, и в этот раз даже не к нему обращенные; но все равно внутри сводит желудок, скручивая внутренности узлом. С отчаянным рвением Глеб возвращается к рилсам, стараясь устроить телефон так, чтобы не было заметно, как дрожат пальцы, пытается полностью перевести внимание туда, но даже концентрироваться не получается толком.       Оффник мнется еще немного, а затем все же обходит парту и садится рядом. Глеб на мгновение переводит внимание на него: понурое и обреченное выражение лица, взгляд осуждающий, которым он стреляет, обернувшись через плечо, видимо, на Андрея своего; засмотревшись, Викторов пропускает момент, когда сзади с силой прилетает по рюкзаку.       Ну началось. Долго же ты продержался, Глеб, молодчина.       Оборачивается осторожно, молясь богу, чтобы не прилетело в лицо — но, хоть бога не существует, мир внимает глебовым молитвам, и Андрей не бьет, а просто протягивает руку. Викторов смотрит на раскрытую ладонь, словно та радиоактивная и светится, а затем все же неуверенно пожимает. Внутри при этом все напрягается: тысяча и один вариант возможного подвоха проносится в голове, пока Андрей просто представляется сам и называет других:       — Я — Андрей, староста, если что, а это — Влад, он ответственный за всякие поборы, у него мамка в родительском комитете, а с тобой Серафим, и он пидо…       Глеб слушает вполуха. Украдкой разглядывает Андрея, его фуксию на волосах, длинные пальцы, на среднем из которых болтается кольцо, браслеты на запястьях, рубашку, закатанную по локоть — на предплечье виднеются татуировки. Моргает. Вспоминает, как его самого едва ли с окна в прежней школе не скинули, за слишком «пидорскую» прическу, когда он все же решился на лето сделать химзавивку, а с Андреем даже общаться продолжают — вот что значит «жить в разных мирах», не иначе.       — Глеб. — говорит коротко под аккомпанемент звонка — и тут же поворачивается, забирая ладонь, и голос почти не дрожит даже.       Еще пара минут, и в класс входит учительница: Викторов уже знает, что та — не только физичка, но и их классная. Так на вид не может сразу сказать сколько ей: не молодая, но и не старая, а где-то посередине, с уже уставшим круглым лицом и очками в толстой оправе. Анна Михайловна смотрит поверх этой оправы на класс, находит глазами весьма конкретное глебово лицо, и тот еще до команды отлепляется от стула и выходит к доске.       Приходится коротко представиться классу, которому похуй в целом, а потом склониться к сидящей за столом женщине и шепотом сообщить, что он может написать работу по «Оптике», что тему он уже проходил так-то, и вообще уже почти середина четверти, а у него табель пустой, и…       Анна Михайлова кивает, дает Глебу листочек, но заставляет оставить на столе телефон — Глеб растерянно кивает, выкладывая его из кармана, не спорит, хоть и странно это: на физике сдавать телефон с калькулятором в начинке. Смотрит в листок расфокусировано; пока доходит до места, к сдаче телефонов подтягиваются и другие… Интересно, конечно, но это не Глебу решать, и если ни у кого кроме него вопросов не возникает, он свои тоже не озвучивает.       Садится. Вся работа умещается в обычную карточку сразу на два варианта; Глеб сразу проглядывает свой первый: задания легкие, после усиленной егэшной подготовки даже неловкими кажутся. Анна Михайловна просит взять двойные листочки, пока Глеб тянется к своей блочной тетради сразу по всем предметам и хмурится.       Минута заминки, с мыслями, что делать.       Пока Глеб думает, зависнув, Серафим толкает его в голень носком кроссовка, и Викторов разворачивается медленно, давя из себя дружелюбную улыбку, ожидая, как и обычно, худшего: вообще, хуярить кого-то при учителях было не принято даже в прежней глебовой школе, но… Но Серафим не бьет, конечно же не бьет: просто протягивает вырванный из середины двойной листок, а потом отворачивается к собственному. Глеб следит пару секунд за тем, как коряво он выводит свою имя-фамилию в углу, но дальше «дано» первой задачи Сидорин Серафим не заходит, трагично пяля в бумагу.       Но вслед за листочком выкладывает предусмотрительно на середину парты и простой калькулятор, справедливо догадавшись, что новенький, не готовый к сдаче телефонов на физике, Глеб захватил свой.       Викторов вздыхает, несмело, но благодарно улыбнувшись. Вряд ли для себя Сидорин старается, конечно, наверняка ждет, что решат за него и упрощает задачу, Глеб это понимает, конечно, но внутри все равно расползаются отголоски тепла от подобного жеста.       Ну и глупость же...       Тем не менее, начинает решать не со своих задач; вместо этого хуярит вариант Серафиму, вытащив уже из своей тетради отдельный листок и положив его на середину почти. Каллиграфически выводит «дано» и расписывает решение: так внятно и аккуратно даже себе на административке условной писать не стал бы, как для Серафима сейчас старается. Не целиком для него конечно же; больше для целостности собственных почек, но все же.       Слегка задевает вынужденного соседа плечом, и тот, к счастью, сразу вникает в то, что Глеб от него хочет; осторожно ныряет носом в работу, списывая чужое решение, считывая каллиграфию Викторова боковым зрением. Вот и отлично: Анна Михайловна даже на класс не смотрит, просто сидит, проверяет чьи-то тетради, пока Глеб, выдыхая, приступает уже к своим задачам.       Успевает дописать, когда в кабинет стучат. Показывается длинный нос незнакомого Глебу учителя, и физичка мгновенно поднимается на ноги и покидает кабинет, юркнув за дверь.       Секунда, и класс оживает, начиная копошится. Глебу снова прилетает по рюкзаку сзади: оборачивается, встречается с ожидающим взглядом Андрея, который требовательно спрашивает:       — В первом что?       Глеб моргает, затем диктует ответы, сверяются торопливо; в пятой задаче расхождение, и Глеб откидывается на стуле, прижимаясь спинкой почти вплотную к парте позади, смотрит в чужое решение. Берет в руки свой листок, проглядывает и сравнивает внимательно одинаковую с виду писанину, под хмурый настороженный взгляд Андрея.       — А ноль где?       — В очке у тебя, — огрызается Андрей. — Тебе этих трех не достаточно? — затем снова смотрит в работу. — А. Да, увидел, спасибо, — и правит карандашом ноль чуть правее запятой через галочку вверху. — Серафим, теперь дай свое, я посмотрю.       Сидорин откликается мгновенно, как по команде, передает работу, и Андрей смотрит в нее еще внимательнее, чем себе, придирчиво щурится на косой почерк друга.       — А пятое?       Глеб напрягается. Он расписал Серафиму все пять.       — Она же мне голову снесет, если я опять на «пять» напишу, и опрашивать лично будет, забыл, что ли, как в прошлый раз меня задрочили?       — Так думаешь с таким не задрочат? У тебя вообще решение существует?       Глеб молча протягивает черновик, на котором все расписывал, не дожидаясь, пока дернется Сидорин. Ему эти проблемы не нужны: со своей стороны он все сделал, чтобы загладить вину за то, что сел не туда, так сказать, не хватало еще, чтобы за глупость чужую ему и отвечать пришлось.       Андрей смотрит пару секунд решение, затем машет Серафиму, ждет, пока тот практически ляжет на заднюю парту, советует вполголоса, где и как в задании приемлемо накосячить, чтобы пизды не вставили после. Глеб следит за этим сквозь полуопущенные ресницы; краем глаза замечает под пеналом у Влада второй телефон, с которого тот сверяет решение.       Когда Анна Михайловна возвращается, все уже сидят, как и прежде, уткнувшись работы. Учительница проходится между рядами, скользит взглядом ученикам, а затем снова садится за стол.       — Если написали, можете сдавать.       Андрей тут же просыпается:       — А вы сейчас проверите? — и поднимается, подхватив листок и свой, и Влада, толкает в плечо Глеба — и тот тоже передает ему работу, чтобы самому не вставать.       Девчонка спереди тоже пытается впихнуть ему в руки свое, и Федорович забирает, закатив глаза.       Андрей тасует листки, как карточную колоду, но свою кладет наверх, когда сдает. Анна Михайловна поправляет очки деловито: смотрит поверх стекол на листы, на Андрея, а затем берет его вариант и откладывает отдельно.       — Твою лично проверю только в конце дня. Гуляй, Федорович. Чтобы я о тебе больше не слышала сегодня.       — Если не хотите, можете даже не смотреть, сразу «пять» поставить, ну как будто и так не очевидно… — тянет Андрей, пока его ладонь шарит в коробке с телефонами, в попытке выудить свой, но под строгим взглядом затыкается быстро, и роется уже молча.       Возвращается с четырьмя телефонами: возвращает Серафиму на парту, себе, Владу и, неожиданно, Глебу. Викторов смотрит на подгон охуевше, даже не вспомнив, что стоит поблагодарить.       После звонка зато первым вылетает прочь из кабинета, пока основная масса возвращает себе свое, собирает со столов вещи. Глеб замирает у стены, чтобы посмотреть расписание, избегая вливаться в шумящую толпу новых одноклассников; погружается в себя настолько, что перестает отслеживать, что происходит вокруг. Но внезапно кто-то с силой хлопает по плечу — больно так, что приходится слегка прогнуться вниз под тяжелой ладонью. Глеб отшатывается в сторону рефлекторно, но делает только хуже, врезаясь в стену вторым плечом, тем самым отрезая себе любые пути отступления: как-то само собой получается, что закрывает ладонями лицо — потерять зуб или сломать нос это очень дорого и больно, Глеб в жизни ринопластику не забудет, и повторять такое развлечение что-то совсем не хочется.       Несколько секунд ничего не происходит, и Викторов все же смотрит сквозь пальцы на потерянного абсолютно на вид Серафима с огромными, как блюдца глазами: так сразу и не скажешь, кто из них двоих напугался больше, хотя казалось бы бьют только Глеба.       Или никого не бьют.       — Э… э… прости, — тянет Сидорин. — Я тебя напугал? Я просто…       Глеб неловко опускает руки, прячет ладони за спину, скрываясь за неуверенной улыбкой, как за щитом. Суетливо трясет головой: нет, не напугал, просто реакция, не обращай внимания… Сидорин так же кивает торопливо, но по Андрею, что наблюдает из-за его плеча становится ясно, что звучит это оправдание, как хуйня ебаная.       Глеб и сам это понимает. Ему стыдно, так, что хочется немедленно провалиться сквозь землю. Но, к сожалению, под ногами не топи и не зыбучие писки, а всего лишь кафель школьного пола. Сквозь него не просочиться, как не желай.       — Я хотел сказать спасибо. Ну, за то, что помог. Если бы я эту хуйню не написал, меня мать бы нахуй из квартиры выписала… Спасибо, правда, — тараторит Серафим.       Глеб растерянно кивает. Хочется, чтобы это прекратилось, чтобы Сидорин ушел, оставил Глеба уже в покое и никогда больше не приближался, потому что с ним Викторову страшно, но тот все не уходит. Закончил говорить; молчит, но смотрит также внимательно, как и прежде, а затем вдруг поворачивается к Андрею, снимая с плеча рюкзак:       — Бро, займи места, — и поворачивается к Глебу снова. — Ты же учебники еще не получал, да? Пойдем, отведу, попрошу теть Машу, она отложит тебе до конца дня…       И Глеб неуверенно качает головой, вместо того, чтобы отказаться, и идет с Серафимом, которого опасается вполне справедливо в безлюдный с виду коридор, всем телом ощущая, что пожалеет об этом десять тысяч раз. Но Глеб не знает слова «нет», потому что даже если протестует и сопротивляется, окружающих это не ебет, и проще сразу сделать, что хотят, чем сделать тоже самое, но после того, как заставят.