P!NK NEVERLAND

      Глеб не привык к хорошему отношению. Скорее уж, наоборот, за долгие годы выучил, что к своей персоне даже человеческое обращение иногда не выходит ни вымолить, ни отмолить, ни выкупить — поэтому у него синопсисы в мозгу не контачат, когда видит, как придирчиво Серафим рассматривает выданные для Викторова учебники, и меняет один из них, потому что там не хватает пары листов. Глеб не понимает, ищет подвох, к чему бы такая забота? Не потому, что не верит, что иногда люди могут просто делать приятные вещи другим, а потому, что все это может произойти с кем угодно, но не с ним. Легко представить, как условный Серафим так старается для своего условного Андрея; как условный Андрей может позволить себе творить со своей башкой, что хочет, одеваться, во что хочется, и не получать по ебалу за выбор и слова, да и в целом никогда не получать. Не напрягаться, когда на него смотрят, не бояться довериться. Потому что это «Андрей», и живет он в каком-то другом, отдельном мире отдельных людей, в который Глебу вход закрыт, сколько бы он не бился и в какие бы двери не стучал. В тот раз Глеб очень хорошо запомнил слова Саши, когда они, наконец, остались на старом складе одни, и тот торопливо стирал с чужого лица остатки крови и… не только крови. Тогда Викторов просто спросил: «Почему?», и ему также просто ответили: «Потому что это ты, и с тобой можно делать, что угодно. Разве не понятно?». И это напоминало правду, наверняка ею и являлось: задирали, конечно, не только Глеба, но только его изводили настолько сильно. Не важно, что делал он при этом, как себя вел, подстраивался или сопротивлялся, пытался защититься сам или найти защиту на стороне — всем всегда было все равно, одно существование Викторова, как факт, словно стало красной тряпкой для всех желающих затравить и навредить. Со временем Глеб просто смирился. Невозможно сопротивляться до конца жизни, повторять одни и те же действия, надеясь на другой результат — это ли не признак безумия? Поэтому, привыкнув к тому, что он по одной только причине собственного существования не может рассчитывать на что-то лучше, чем нейтральное равнодушие, Глеб ждет, когда за серафимовскую заботу придется дорого заплатить. Чует подвох уже просто от того, что проторчал с Серафимом в одном помещении считай всю перемену, а тот все еще не попытался загасить его где-нибудь в углу без камер. Но сам Сидорин об этой клинике в чужой башке не догадывается даже, конечно.       Серафим заканчивает осматривать учебники; Глеб не вмешивается, подходит осторожно, думая, что и правда оставит их пока тут, чтобы забрать в конце дня, как предложили, а сейчас, пожалуй, просто возьмет то, что стоит в расписании… Но когда открывает рюкзак, Сидорин вдруг говорит: — Наверное, возьми только английский. — А остальное? — Ну, у меня же есть, — пожимает плечами Серафим. Глеб кивает. Ждет продолжения или хотя бы ответа, причем тут он сам. Сидорин клонит голову набок, щурится и с запозданием, но до него все же эти простые вопросы доходят. Оправдывается: — Я просто думал, что мы сядем вместе. Или ты против? Глеб против, конечно, но не потому что ему очень приятно всю жизнь сидеть в один хлебальник, не потому, что хочется с собой нести то, что можно позаимствовать у Серафима. Просто лишние проблемы ему точно не нужны. — А Андрей не против? — А что Андрей? Глеб, у нас в классе двадцать девять человек, с тобой — вообще тридцать, ты реально думаешь, что он не найдет, к кому жопу присоединить? К Владу сядет. Или к Анжеле, не переживай из-за херни вообще. Глеб пожимает плечами. Пытается уловить, просто так молотит языком Серафим или уже начинает закипать? Можно ли его вразумить или уже бесполезно? Викторов по-своему опыту знает, что нельзя разделять кентов, на первых синяках научен такой хуйней. И, даже если сам Серафим не видит в этом проблемы, кто сказал, что обиду не затаит, например, Федорович? А у них ведь разница в росте полголовы. Глеб поджимает губы. Он не хочет рисковать, но Серафим ждет ответа, и кажется, что если Викторов попытается соскочить сейчас, даже аккуратно, Сидорин, который не понимает проблемы ситуации, обидится сто процентов, и уже не в теории, как тот же Андрей. А хуи сосать при любом выборе придется Глебу. Поэтому он дружелюбно улыбается, кивает, и закидывает к себе в рюкзак только английский — а что еще остается? — Я не против, конечно. Прячет глаза, заметив, в какой счастливой улыбке расплывается Серафим. Пока идут, болтают о ерунде. Говорит, в основном, конечно, больше Сидорин: потому что Глеб предпочитает отмалчиваться, а неудобные вопросы заминает вовсе. Так, когда Серафим спрашивает, почему Глеб из Кызыла на другой конец страны метнулся, да еще и в выпускном классе, приходится расплывчато отвечать о «семейных проблемах» и спешно переводить тему, хотя это, конечно же, просто ложь. Но Глебу приходится лгать, потому что он скорее умрет, чем честно расскажет, что новая питерская жизнь — все равно, что ссылка, ведь его буквально выслали подальше от дома, чтобы его личные проблемы, не стали семейными. Чтобы его отцу не пришлось краснеть за то, какой у него вырос сын. Чтобы матери не пришлось объяснять в участке, почему за ребенком не уследили. Достаточно и той суммы, которую выложили родители, чтобы после выписки из токсички после неудавшегося передоза, Глеб оказался дома, а не в дурке — и даже если иногда об этом хочется кричать, Викторов предпочтет отрезать язык, а не выговорится хоть кому-нибудь, а тем более — Серафиму. Сидорин его заминку все равно понимает по-своему: делится, что у него в семье тоже проблем дохуя, и если Глебу дерьмово станет, то он может рассказать ему — Викторов на это просто улыбается скромно, кивает, мол, принял к сведению, хорошо, хотя знает, что предложением акционным не воспользуется никогда. В кабинете оказывается, что Андрей занял места им двоим и, кажется, ему и правда поебать, с кем там сидит его друг Серафим — ну или он так профессионально притворяется, что плевать, что даже Глеб обманывается слегка. Но все равно весь день сидит словно на пороховой бочке. Андрей даже болтает; не лично с Викторовым, конечно, но его, вроде как, тоже включают в компанию. Глеб привык, что с ним не разговаривают, а любая вербальная коммуникация с одноклассниками заканчивается оскорблениями, да пожестче, поэтому примерно всю перемену не понимает, почему его сразу не выкинули нахуй из обсуждения. Он знает, что плохой собеседник: потому что боится лишний раз рот открыть, потому что дергается неосознанно при каждом повышении голоса и уворачивается едва заметно, когда кто-то дергается слишком резко. Тем не менее они болтают до самого звонка; Андрей рассказывает про учителей, про грядущие работы, сплетничает вполголоса про одноклассников, не смущаясь их присутствия. Влад рядом с ним громко смеется, заливисто, но отрывисто так, что на каждой высокой ноте Глеба передергивает. Влад этого не замечает, Серафим тоже; только Андрей, несмотря на то, что тараторит без умолку, кажется, подмечает, считывает каждую странную глебову реакцию, запоминает, и от этого становится не по себе. Чудится, будто Андрей по одному виду Глеба может точно и всем сразу сказать, что именно произошло, почему его травили все эти годы, и почему на самом деле Глеб перешел в выпускном классе в другую школу. От этого страшно, но Викторов не может сделать ничего, поэтому просто остается настороже все время. На последней, седьмой по счету, биологии, позволяет Серафиму содрать подчистую свой конспект, который по учебнику составлять приходится, а когда тот заебывается писать и клянчит, Глеб вовсе предлагает сфоткать в конце урока тетрадь. Серафим соглашается; потом предлагает, чтобы Викторов сам сфоткал дома. Глеб не протестует; ему, в целом, безразлично. Он привык вот так сливать свои работы, делать за других, чтобы не пиздили лишний раз — только это все равно не всегда помогало. А тут, вроде, даже не жалко хорошее сделать Серафиму, который пока не сделал Викторову ничего плохого. Зато сзади Андрей возмущается, будто это его что-то просят фотки в тг отправить. Дотягивается и пинает рюкзак Сидорина. — Сим, ты на шею ему не садись, ручки и глазки тебе самому на что? — Отвали, Андрей, не все такие жмоты, как ты, — фыркает Серафим, обернувшись, и показывает язык. Глеб не видит, как реагирует Федорович, потому то занят конспектом, но вслух тот ничего говорит, хоть и повисает между партами в воздухе очевидное невысказанное: «Он просто не скажет тебе «нет», вот ты и пользуешься». Под конец звонка обмениваются с Сидориным юзами; Глеб торопится по привычке уйти из школы раньше, чем уйдет основная толпа, чтобы выиграть себе время, слинять в относительной безопасности. Вроде, пока не доебываются, конечно, но губки Викторов не раскатывает: лучше перестраховаться все равно, лучше всегда быть готовым. Но уйти не успевает, потому что Серафим окликает раньше: — Подождешь? Вместе пойдем. — Нормально придумал меня кинуть, Сим, — тут же возмущается Андрей, пытаясь перетасовать тетрадки в рюкзаке, и Глеб отходит неосознанно слегка назад: не хотел же ввязываться в эти разборки, и все равно встрял, походу. — Да нам все равно в библиотеку сейчас… не уйду я без тебя, — оправдывается тут же Сидорин, а потом берет Глеба под ручку и ведет в сторону выхода, не дослушав чужие возмущения. Викторов не вырывается. Просто идет, куда ведут, при этом даже дышит через раз: чужое прикосновение под локоть жжет хуже открытого пламени, а внутри все скручивает неприятно, к самому горлу подкатывает тошнота. За порогом Серафим все же отпускает, но уже за эти несколько мгновений Глеб успевает попрощаться с жизнью и едва не отдать несуществующему богу душу. До библиотеки молчат всю дорогу, Викторова потряхивает еле заметно, в горле пересохло; Серафим странно смущенно косится, не пытается прилипнуть или подойти ближе, коснуться еще раз. Глеб догадывается, что дело, вероятно, в его бледном перекошенном от ужаса ебальнике, которое Сидорина натурально пугает, но ничего поделать с собой не может. — Тебе помочь донести до дома? — все же спрашивает Серафим уже в библиотеке, указывая на переполненный рюкзак. — Да не нужно, я на такси, — тут же отнекивается Глеб хрипло, одной рукой пакуя отложенные учебники, а другой и правда вызывая убер: он эту херню не то, что до дома, даже до метро не дотащит, и иллюзий, конечно, не питает. У него от голодовки и так уже в глазах темнеет, когда встает, что уж говорить о половине родного веса за спиной. — Тогда до ворот? — Серафим помогает застегнуть рюкзак, запихав туда все, хоть в какой-то момент у Глеба и создается впечатление, что проще часть все же взять просто в руки. Но нет, все вместилось, ура. — Да не нужно, — пытается соскочить Глеб. Но от Серафима отделаться не так просто. — Ты мне весь день помогаешь, позволь сделать что-то для тебя тоже. Глеб смотрит на него странно, и его больная башка сейчас не очень хорошо понимает разницу между этой заботливой настойчивостью и прямой угрозой, поэтому просто уступает, чтобы не быть отпиженным.       От чужого касания все еще мутит. Такси вызвано; Серафим взваливает на себя тяжелый глебов рюкзак, Викторов берет себе его собственные вещи, чтобы не борзеть уж слишком сильно, но идут они не к выходу из здания, а куда-то в коридоры. — А мы?.. — тянет неуверенно Глеб. Может, вот и дождался подвоха, пришло время платить за терпимый первый день? — Андрея подождать надо, он у исторички нашей застрял, но там недолго… Глеб кивает. В коридоре, вроде как, не совсем пусто, да и останавливаются возле учительской — Викторов убеждает себя, что пока все хорошо, что бояться нечего, что… Ждут: минута или две неловкой тишины, а потому Серафим вдруг выдает, пока в голове Глеб гоняет успокоительные мантры: — У тебя крутые кудряшки, кстати. Викторов кивает заторможенно, на всякий случай отходя подальше, и прижимаясь к стене. Благодарит запоздало, и на Серафима больше старается не смотреть и точно не думать о том, каким теплом эти дурацкие слова отозвались внутри. — А у тебя глаза. — все же решается ответить. Но после того, как слова слетают с губ, хочется отрезать себе язык. Нельзя вестись на такое, нельзя привыкать к хорошему, нельзя верить в то, что после перевода что-то измениться, чтобы потом не стало еще больнее, чем было всегда. Глеб и так нахватался боли за свои короткие семнадцать. Когда приходит Андрей, то сразу находит глазами Глеба, смотрит как-то странно, и Викторов неосознанно отходит чуть в сторону; Серафим, увидев это, загораживает его собой, словно бы Андрей действительно сейчас нападет. Федорович закатывает глаза на это. — Сим, еп твою мать… Сам же не знаешь, что предложить хочу, бля. Я для нас двоих стараюсь, между прочим, а ты… не ценишь, — и огибает его спокойно, подходя поближе к Глебу. Теперь смотрят друг другу в глаза. — У нас будет групповой проект по истории, как мне по секрету сказали, на троих; хочу сразу зарезервировать к нам с Симом тиму твою умную башку. Не против? Глеб пожимает плечами. Как будто Андрей лучше всех присутствующих не понимает, что Глеб не может сказать ебаное «нет». — А что за проект? Андрей рассказывает коротко, параллельно идут на выход, одеваются в гардеробной: презентация, доклад, выступление, пара тем на выбор, сдача через неделю — по базе короче, хоть за всю школьную жизнь Глеб групповые проекты отмаливал в одиночестве, бегая за учителями, которые шли медалисту-одиночке на встречу. Викторов в целом готов к тому, что не глупый Андрей решит скинуть на него всю работу, но тот внезапно предлагает поделить обязанности, и вообще, надо бы обсудить… Но Викторов торопится, потому что такси уже подъезжает, время бесплатного ожидания капает, поэтому толкового обсуждения не выходит. Серафим подходит к машине, помогает докинуть на заднее сидение тяжелый рюкзак Глеба, Викторов же возвращает ему его уже вещи; прощаются. Уже по дороге в тг падает уведомление о том, что Глеб теперь в чате по групповому проекту с ебанутым абсолютно названием «Исторические пидорасы», и еще в какой-то беседе тоже, судя по всему — классной.