В племени волка

      Изуку часто думал о матери. Ещё с момента, когда его бросили одного в лесу, он постоянно вспоминал о том, как она поддерживала его, когда он был совсем маленьким, и с ласковым смехом уверяла его, что он ещё совсем ребёнок, и что это нормально — бояться одиночества, но не забывала упомянуть, что он скоро вырастет, и всё обязательно изменится. Она верила в его силу, знала, что он справится со всеми испытаниями, которые подкинет ему жизнь. Однако этого становилось меньше по мере того, как Изуку рос. Просто он видел, как сильно расстраивалась его мама, когда задумывалась об их положении в деревне, которое сильно ухудшилось с того момента, когда все узнали, что её сын — омега.       Инко — так её звали — была очень заботливой матерью, в тяжелые времена она часто не доедала, отдавая последнее своему ребёнку. Отца у Изуку не было, и мать не рассказывала о нём почти ничего, она говорила лишь, что тот, вероятно, погиб на охоте, и его загрыз медведь, но при этом в глазах её Изуку часто видел сомнение. Может быть, она подозревала, что его отец сбежал в другую деревню и просто бросил их, но это ничем не подтверждалось. В любом случае сейчас, когда Изуку уже вырос, это не имело значения. Тот человек, кем бы он ни был, не играл в его жизни никакой роли и являлся для него только призраком отсутствующих воспоминаний.       Мысли об Инко, о её тёплых руках и ласковом голосе, успокаивали Изуку. Он был глубоко благодарен ей за её чуткую заботу и верность до последнего мгновения. Она была его ориентиром, примером истинной человечности и любви. Она была великая женщина. Он хотел вновь её увидеть.       Очутившись здесь — далеко в полярном лесу, среди неизвестных, диких людей, чьи инстинкты обладают неведомой разуму силой и могут в любой момент изменить порядок вещей, — Изуку чувствовал себя крайне одиноко. Он не мог ничего рассказать о себе альфам, не мог попросить их помочь, а то, что удавалось объяснить, не выходило за рамки банальных бытовых неудобств. Изуку был искренне благодарен альфам за помощь, в частности Кацуки: за то, что они его приютили, позволили греться у их очагов и делились пищей. Но Изуку не хотел здесь оставаться. Сомнения самостоятельно зарождались в его сознании, когда ненавистная часть его личности — омега — чувствовала, что в этой деревне он не в безопасности. Изуку слишком поздно повстречал альф, он никогда прежде с ними не взаимодействовал, эти существа могли повести себя как угодно, и он никак не мог предугадать этих перемен и подготовиться. Он был уязвим перед ними.       Изуку чувствовал свою слабость и не выносил этого состояния. Даже дома он не мог отделаться от этого клейма, хотя делал всё, чтобы не казаться слабым в собственных глазах. Но результатом его усилий стала только эксплуатация: его соплеменники пользовались его силой и выносливостью, и одновременно отбирали все преимущества, которые обычно приходили с этими качествами к остальным.       Сидя в вигваме у огня, придерживая горячую чашку с неизвестным напитком, Изуку вспоминал ещё об одном человеке. О девушке из его деревни, дочке вождя. Её звали Очако. Она была мила и очень хорошо к нему относилась с самого первого дня знакомства. Девушка вела себя скромно и не проявляла особых знаков внимания, но Изуку знал, что нравился ей. Ему была приятна её компания, и он отвечал ей взаимной симпатией, они часто играли вместе, когда были сильно моложе, и помогали старшим в деревне. Несколько лет назад Изуку даже спас её от старого койота, который в голодном отчаянии решился напасть на человека, но лишенный сил проиграл схватку за жизнь. С того момента чувства Очако сильно изменились — до такой степени, что Изуку даже боялся думать об их совместном будущем. Уже тогда его что-то отпугивало от этой затеи.       А потом все узнали, что он — омега.       Изуку не любил вспоминать тот день. В нём не было ни одного светлого пятна, всё окутало тягучей, чёрной смолой, в которой тонули всякие надежды. Его жизнь из обычной стала невыносимой. Люди просто ни во что его не ставили. И даже та, кто с юной нежностью относилась к его человеческому началу и мыслила о замужестве, вдруг отдалилась так сильно, что не было смысла думать, что это когда-то сможет измениться. Их отношения с Очако закономерно разрушились, и только в последние месяцы перед тем, как Изуку намеревались отправить в лес, планируя свести его с альфой и отобрать потомство, она вдруг вновь появилась в его жизни. Ей был запрещено общаться с Омегой, но вопреки требованию вождя и мнению других, она хотела возобновить их общение с Изуку. Да только было уже слишком поздно. Изуку убедился, что в действительности никогда не испытывал к ней чего-то больше помимо дружеской симпатии. И, возможно, тому виной была именно омега, что с самого начала жила в его крови.       Изуку не держал зла на Очако за то, что она за него не заступилась, когда вождь публично унизил его при всех, объявив ничтожной омегой.       Изуку ненавидел только себя одного.       Никто не был виноват в том, кем он родился. И никто не мог спасти его от самого себя. Изуку разрывался на куски при мысли, что ему делать и куда держать путь. Он не знал, к чему стремиться, и где его место. Альфы были замкнутыми и настороженными в большинстве своём, и чем дольше Изуку жил в их деревне, тем меньше ощущал, что ему стоит здесь задерживаться. Осторожное внимание — если это можно было так назвать — со стороны Кацуки не убеждало Изуку. Он был уверен, что Альфа не видел в нём ничего больше, кроме как Омегу, и это оскорбляло его. Он не хотел быть омегой, это не приносило ему ничего кроме страданий. Он хотел, чтобы в нём видели в первую очередь человека. И он рвался назад домой, хотя понимал, что в этом не было разумного смысла, только слепое желание гнало его прочь.       Проведя несколько дней в подавленном состоянии духа, Изуку всерьёз начал задумываться бежать из деревни альф. Как он заметил, она стояла полупустая. Вероятно, это было связано с тем, что большинство молодых членов племени оставили свои жилища на время и охотились в далеких северных краях. Это могло помочь Изуку уйти незамеченным. Он надеялся, что сможет собрать для себя всё необходимое в дорогу и не попадёт в пасти волков, которые бегали за пределами деревни целыми стаями. Их тут было очень много, они забегали и в саму деревню, втягивали холодный воздух своими любопытными носами и предусмотрено отбегали прочь, когда замечали, что альфы нервничают. Изуку это понимал не только по их поведению, но и по другим признакам, основным из которых было изменение запаха. На самом деле именно запахи сильнее всего помогали Изуку в общении с незнакомцами. Это единственное, за что он был готов поблагодарить свой острых нюх омеги. Запахи силы и уверенности, стойкой решительности, осторожности — всё это было ключевыми отличиями одичавшего народа; к интенсивным ароматам их феромонов даже особо не нужно было принюхиваться, чтобы понимать, что они чувствуют. Неосознанно Изуку испытывал восхищение перед этими людьми. В их движениях, взглядах, словах, в запахе он замечал что-то яркое и впечатляющее, острое, как волчий клык, способное склонить перед собой саму Мощь. Особенно хорошо Изуку чувствовал это от Кацуки, и он напрягался, когда в краткие мгновения уединения осознавал, что ему это нравится. Но он твёрдо следовал своим же установкам: он ни за что не подпустит к себе Альфу…       Ночью Изуку решился предпринять попытку сбежать. Отгоняя страх и тревогу при мысли, что ему предстоит затеряться в лесу, пытаясь скрыться от своей судьбы, он медленно продвигался вперёд, минуя гротескные силуэты вигвамов, которые чёрными конусами тянулись к небу. Было совсем поздно. Костры затухали. Изуку слышал, как скрипел снег под его ногами. Несмотря на то, что приближалась весна, ночью было по-прежнему холодно, как и месяц назад. Вздрогнув, Изуку укутался посильнее в шубу, пряча нос в тёмном мехе. Всё ближе подкрадывалась лесная чаща, в угрюмом безмолвии деревья опустили ветки, поскрипывая сухой от старости и мороза корой; они, казалось, двигались, словно живые, хотя ветра совсем не было. Частокол из стволов расступался в стороны, приглашая омегу пройти внутрь. Там его поджидала смерть, которая злым духом пряталась в корнях и не спускала с него окровавленного взгляда. Но желание свободы было сильнее страха, и Изуку был готов рисковать.       Прямо за спиной он услышал быстрые шаги четырёх ног. Оглянувшись, Изуку увидел волка, который замер на мгновение и пригляделся к нему. Волк смотрел страшно осмысленными глазами, в них был виден какой-то упрёк и настороженность. Волк приподнял верхнюю губу и тяжело зарычал. Изуку в ответ нахмурился. Ему не было страшно, но что-то начало его тревожить.       Ночь стояла безлунная, только мёртвый снег помогал разглядеть окружение, и в этой зловещей черноте возникали и растворялись чьи-то силуэты. Волк зарычал громче, скаля белые клыки. Рядом с ним щёлкая зубами появилось ещё два волка, а через несколько секунд Изуку заметил, что уже полностью окружён огромной стаей, волков была пара десятков по меньшей мере. Многие из них озадачено нюхали воздух, кто-то распахнув бликующие гневом глаза, наблюдал за омегой, размышляя, как желает поступить. И лишь некоторые из них предостерегающе рычали, раскрывая рты, показывая красные языки и дёсна. Их запах заполнял лёгкие Омеги. Они пахли лесом и морозом, Изуку чуял, что они не агрессивны, но озадачены. Он понимал, что ни при каких обстоятельствах не должен показывать свой страх, иначе хищники даже не подумают, что их покровители этого не одобрят. Тем не менее Изуку пока не чувствовал страха, и он даже сам удивился своему спокойствию, но это не могло продолжаться долго.       Осторожно он продолжил идти в лес, волки помахивали хвостами, тихо рычали и поскуливали от волнения, толпились перед Омегой, препятствуя его движению, и только в последний момент отскакивали в сторону, уступая дорогу. Изуку это не нравилось, но он старался держать себя в руках: любая сильная эмоция могла усугубить его положение. Волки могли посчитать его своим врагом или ещё хуже — добычей — оба варианта смертельно опасны.       Учащенно дыша Изуку шёл вперёд, стараясь не встречаться глазами с животными. Он чувствовал их прикосновения, когда они подходили совсем близко, слышал, как их лапы продавливали снег, и как глотки издавали разные устрашающие звуки. Он просто смотрел вперёд, едва видя чёрный полог леса перед собой. Неминуемо ему становилось жутко, сердце билось в груди быстрее, а волки даже не думали его отпускать.       — Эй! — услышал Изуку за своей спиной, но он не откликнулся и продолжил идти.       Очередной громкий крик, в котором слышалось гневное требование, резко остановило Изуку, и он замер, прислушиваясь к звукам за спиной. Воздух изменился. До того, как он успел по-настоящему разозлиться, его внутренняя омега почувствовала чужую силу. Это был Кацуки.       Волки мгновенно разбежались в стороны, и вскоре всё стихло. Изуку оглянулся и встретился взглядом с двумя красными огнями — глазами Альфы, которые при первой встрече страшно напугали его. Сейчас они казались всё таким же жуткими, но вместе с тем поражали своей яркостью. Кацуки быстро оказался рядом с Изуку и попытался схватить его за руку, но тот увернулся.       — Нет, не трогай меня!       Но Альфа смотрел на него хмуро и двигался быстро. Он смог перехватить руку Омеги за запястье и дернул на себя, собираясь увести обратно в деревню.       — Отпусти меня! — Изуку упрямился, отказываясь подчиняться. — Я хочу уйти домой, отпусти меня!       Грозно взглянув ему в глаза, Альфа проговорил что-то на своём языке, требуя подчиниться своей воле, но Изуку лишь сильнее разозлился.       — Я не понимаю, что ты мне говоришь! — закричал он изо всех сил. Альфа вдруг замер и настороженно взглянул на него, прислушиваясь к неясным его слуху словам.       — Я тебя не понимаю, — продолжал Изуку дрожащим от злости, а потом от грусти голосом. — И ты тоже меня не понимаешь, меня никто не понимает. От меня только требуют чего-то, но я так не хочу, я не могу так больше, хватит! Пожалуйста, я знаю, ты спас меня, спасибо тебе за это, но я не могу здесь оставаться, я хочу уйти, я пойду домой, пожалуйста, отпусти меня.       Изуку вцепился в руку, которая крепко держала его, и глядя в горящие огнём глаза, просил о милости.       — Прошу, отпусти меня, мне здесь нечего делать, я вам не нужен, и ты это знаешь, я просто хочу, чтобы ты это понял. Пойми меня, пойми, что я тебе говорю, пожалуйста, пойми меня…       Изуку почувствовал, как слёзы заскользили по его щекам. Ему вдруг стало ещё холоднее, чем всего секунду назад. Он уже сам не понимал, что ему нужно. Он стремился уйти туда, где был чужим, где его не считают человеком, где он всегда был несчастен, туда, откуда сам собирался уйти. Но и здесь с альфами он был неприкаян. Остаться с ними означало навсегда расстаться с прошлым, в котором жил единственно важный для него человек — его мама. Это всё было невыносимо горько осознавать. Изуку плакал, едва держась на ногах от раздирающей его боли и злости. Он не справлялся со своими эмоциями.       Но потом — что-то вдруг изменилось. Что-то было не так. Вдохнув пару раз через заложенный нос Изуку вдруг почувствовал это… не услышал, но почувствовал, как реальное касание, это была поддержка.       «Я понимаю тебя, успокойся».       Он поднял озадаченный взгляд на Альфу. Кацуки в действительности ничего ему не говорил — ни единого слова не произнёс, — но Изуку что-то чувствовал и не мог понять, что это такое. Альфа приобнял его и помог встать на ноги. Кацуки хотел помочь ему, Изуку видел это в его шокированных глазах. Он будто знал, что тревожило омегу, и растерянно придерживал его руки, стараясь согреть.       Какое-то время они просто стояли напротив друг друга, пытаясь осознать, что между ними происходило. Изуку думал, что это из-за пережитых эмоций ему что-то начало чудиться, но поведение Альфы говорило об обратном.       Кацуки осторожно потянул его к себе, посмотрев в сторону деревни, и Изуку будто услышал его голос.       «Пойдём», — позвали его.       — Что? — наконец озвучил своё удивление Изуку. — Ты что-то сказал?       Кацуки нахмурился и никак не подтвердил то, что у него спросил Изуку. Он немного подумал, а потом мягко потянул его за собой. Изуку не сразу двинулся вслед: он всё ещё сомневался в себе и в Альфе, а недавнее событие сбило его с толку. Должно быть, ему это показалось, думал он, ведь больше это не повторилось. По-другому быть не могло, он просто сошёл с ума.       Изуку медленно двинулся за Кацуки. Тоска и непонимание сжирали его заживо. У него заканчивались последние силы что-то думать.       Альфа вернул его в вигвам, откуда он не так давно ушёл. Костёр практически потух, крошечное пламя едва касалось красных углей, внутри было холодно. Кацуки провёл Изуку поглубже, подозревая, что тот может повторить попытку сбежать, и усадил на шкуру, а потом занялся очагом. Он быстро воскресил его, и в помещение постепенно возвращалось утраченное тепло. Изуку равнодушно наблюдал за действиями Альфы. Он ничего не хотел, ему был нужен только покой.       Серьёзный взгляд, который на него направил Кацуки, не смутил Изуку, он в ответ прикрыл глаза и опустил голову.       — Эй, — обратился к нему Альфа.       Изуку нахмурился, не желая начинать разговор, но всё равно взглянул на Кацуки и вдруг увидел, что тот присел рядом с ним и принялся что-то рисовать на утоптанной земле. Изуку пригляделся к рисункам и разобрал в них изображение солнца и земли, увидел цветы, в чертах которых узнавались незабудки, полярный мак и другие. Он увидел в этом рисунке лето. Изуку озадаченно посмотрел на Кацуки, он не был уверен в том, что правильно понимал нарисованное, и хотел получить хоть какое-то подтверждение. Кацуки указал на Изуку, на свой рисунок, потом показал на выход, пытаясь объяснить, что он имеет в виду.       И тут Изуку его понял. Кацуки просил его подождать лета, и тогда он его отпустит. Быть может, даже проводит до дома. Изуку был уверен, что Кацуки предлагал именно это. Всего-то нужно было немного подождать.       — Ты меня отпустишь?       Изуку не рассчитывал на ответ. Даже на тот, что каким-то образом звучал у него в голове всего несколько минут назад. Кацуки внимательно за ним следил и молчал. Его запах подтверждал догадку Изуку, и он смиренно вздохнул, с усилием преодолевая внутреннее сопротивление.       — Хорошо…       Ему было больно при мысли, что предстоит остаться здесь ещё на какое-то время, но он должен был набраться мужества — и ждать.