Лотос для фараона

Кевин ненавидел праздники. Не сами праздники — он понимал их необходимость. Народу нужно веселье, жрецам — жертвоприношения, послам — повод увидеть величие Египта. Но сидеть на троне час за часом, изображать интерес к тому, что давно перестало трогать, — это было хуже любой битвы. Вокруг него кипела жизнь, а он чувствовал себя мумией, которую по ошибке не захоронили. Пахло жареным мясом, медом, миррой и потом. Тысячи факелов чадили, и сизый дым полз под потолок, смешиваясь с ароматом благовоний. Музыканты в белых одеждах дудели в двойные флейты, били в небольшие барабаны, трещали трещотками. Женщины визжали — то ли от восторга, то ли от того, что им наступили на ногу. Дети бегали между ног гостей, и какой-то мальчишка уже вымазал лицо в гранатовом соке. Кевин смотрел на всё это и чувствовал только пустоту. Он сидел на троне из чёрного дерева, инкрустированного слоновой костью и золотом. За его спиной висели тяжелые льняные занавеси, расшитые синими лотосами. На голове — клафт с уреем, золотая корона Верхнего и Нижнего Египта. На шее — ожерелье из сердолика и лазурита, такое тяжёлое, что к концу дня ныли плечи. Его собственные чёрные волосы были собраны в низкий хвост, а зелёные глаза — редкий цвет в Египте, доставшийся от прабабки-чужеземки — равнодушно скользили по залу. Говорили, что этот цвет приносит удачу. Кевин в это не верил. Удача не имела цвета. «Боги, как же я устал», — подумал он. Перед ним, на низкой платформе, покрытой пальмовыми листьями, танцевали очередные девушки. Их было пятеро. Все одинаковые: длинные черные волосы, подведённые зелёной краской глаза, обнажённые груди, поверх которых покачивались золотые цепочки. Они двигались синхронно, как куклы — поворот головы, взмах руки, шаг вправо, шаг влево. Всё правильно. Всё безжизненно. Кевин подавил зевок. — Тебе не нравится, повелитель? — шепнул визирь, наклоняясь к его уху. — Это я уже видел, — ответил Кевин. — Сто раз. — Может быть, призвать других? Я слышал, из Фив приехала труппа… — Не нужно. — Кевин откинулся на спинку трона. — Пусть танцуют. Им всё равно, кто смотрит. Визирь замолчал. Он знал этот тон — когда фараон становился равнодушным, лучше было не лезть. Музыка смолкла. Девушки поклонились и ушли, шурша юбками. Кевин даже не запомнил их лиц. На смену им вышли акробаты — трое мужчин в коротких набедренных повязках. Они вставали друг другу на плечи, крутили колёса, изгибались так, что, казалось, у них нет костей. Публика ахала. Кевин смотрел в стену за их спинами и считал трещины в известняке. «Три. Четыре. Пять. Эта похожа на крокодила. Шесть…» Он скучал. Он скучал так сильно, что готов был приказать всем разойтись и уйти в свои покои, чтобы просто полежать в тишине. Но нельзя. Он фараон. Фараоны не уходят раньше времени. Акробаты закончили. Следующими выступали жонглёры — метали зажжённые факелы, и кто-то из зрителей вскрикнул, когда один факел упал на льняную скатерть. Слуги бросились тушить. Кевин даже не повернул головы. «Скучно, — думал он. — Всё скучно. Еда — скучная. Вино — скучное. Люди — скучные. Даже боги, наверное, скучают на небесах». Он уже почти решил, что сегодняшний вечер — окончательно потерян. Что ничего не случится. Что он досидит до конца, уйдёт в спальню, ляжет и будет смотреть в потолок, пока не уснёт. Но потом музыка изменилась. Барабаны замолкли. Флейты тоже. На несколько секунд воцарилась такая тишина, что Кевин услышал, как трещат факелы. А потом заиграла арфа. Одна. Медленная, тягучая мелодия, похожая на течение Нила в половодье — неторопливая, но мощная. И под эту музыку на платформу вышел он. Светловолосый. Это было первое, что заметил Кевин. В Египте, где у всех были чёрные или тёмно-каштановые волосы, этот человек казался выходцем из другого мира. Его волосы — цвета спелой пшеницы, почти белые в свете факелов — падали на плечи лёгкими волнами, не заплетённые, не убранные, свободные. Они двигались вместе с ним, как отдельная стихия. Кевин не сразу понял, что это мужчина. Слишком изящным было движение плеч, слишком плавным — шаг. Но когда незнакомец повернулся, Кевин увидел широкие плечи, плоскую грудь и острый кадык, который дёрнулся, когда арфистка взяла высокую ноту. На нём была длинная накидка из тончайшего льна — почти белая, почти прозрачная, но не вызывающая. Она держалась на одной заколке на правом плече и свисала почти до щиколоток. Сквозь ткань угадывалось тело — стройное, гибкое, без единого лишнего изгиба. Но главным были глаза. Когда незнакомец поднял голову, Кевин увидел их — большие, тёплые, цвета тёмного мёда или старого янтаря. Карие глаза. В Египте такие тоже были нечасто — обычно у нубийцев или эфиопов. Но у этого человека карий оттенок казался не просто цветом, а глубиной — в них хотелось смотреть, как смотрят в колодец в надежде увидеть дно. И никаких других украшений, кроме тонкой золотой цепочки на лодыжке. Кевин замер. Он даже не заметил, как перестал дышать. Танцовщик — Кевин решил, что это танцовщик, хотя ни один из виденных им мужчин не двигался так, — вышел на середину платформы и закрыл глаза. Арфа заиграла громче. И он начал танец. Это было не похоже ни на что, что Кевин видел раньше. Движения танцовщика не были быстрыми или акробатическими. Они были текучими, как вода. Он поднимал руки над головой — медленно, будто сквозь мёд, — и пальцы его раскрывались, как цветы лотоса на рассвете. Потом опускал, ведя ладонями вдоль собственного тела — от груди до бёдер, — и Кевин видел, как напрягаются мышцы под тонкой тканью. Светлые волосы танцовщика взлетали при каждом повороте, и в свете факелов они казались то золотыми, то серебряными — в зависимости от того, как падал свет. Он вращал бёдрами — едва заметно, волнообразно, и от каждого такого движения ткань накидки натягивалась на его талии, обрисовывая тонкую, почти женскую линию. Потом делал шаг в сторону, перенося вес с одной ноги на другую, и его ноги — длинные, с чёткими мышцами — мелькали в разрезах ткани. Танцовщик не смотрел на Кевина. Вообще. Ни разу. Он смотрел в пол, в потолок, на свои руки, куда угодно, но не на трон. И это было самым невыносимым во всём его танце. Потому что Кевин привык, что все ищут его взгляда. А этот… этот игнорировал его так естественно, будто Кевина не существовало. Арфа ускорилась. Танцовщик ускорился вместе с ней. Он кружился — раз, второй, третий, — и накидка разлеталась вокруг него прозрачным облаком. Светлые волосы разметались по плечам, закрывая лицо — и открывая снова, когда он встряхивал головой. В какой-то момент заколка на плече соскочила — или он сам её снял, Кевин не понял, — и ткань сползла, обнажая одно плечо, ключицу, часть груди. Кожа танцовщика оказалась светлее, чем у большинства египтян — смуглая, но с золотистым отливом, будто его целовало солнце, но не жгло. Он не поправил ткань. Он продолжал танцевать, и Кевин видел, как блестит от пота его ключица в свете факелов, как капелька стекает по груди вниз, к животу. Потом танцовщик опустился на пол — не упал, не встал на колени, а именно опустился, как опускается лист на воду. Он лёг на спину, выгнулся дугой, опираясь на лопатки и пятки, и провёл руками по собственному животу — от груди до пояса, — и накидка окончательно соскользнула, оставляя его почти обнажённым. Только узкая полоска ткани на бёдрах. Кевин сглотнул. Он не мог отвести взгляд от этого тела — гибкого, сильного, красивого. От того, как двигаются рёбра при дыхании. Как напрягаются мышцы пресса, когда танцовщик приподнимается на руках. Как блестят его губы — он облизал их в какой-то момент, и Кевин чуть не встал с трона. И эти глаза. Когда светлые волосы падали на лицо, карие глаза становились ещё ярче — тёплые, почти светящиеся изнутри. Музыка затихала. Танцовщик медленно поднялся, стряхнул с плеча упавшую ткань и вдруг — впервые за весь танец — посмотрел прямо на Кевина. Это был не взгляд подданного на фараона. Не испуганный, не заискивающий, не восхищённый. Это был взгляд человека, который видит другого человека. Спокойный. Тёплый. Чуть-чуть насмешливый. Карие глаза смотрели в зелёные, и Кевин почувствовал то, чего не чувствовал никогда — будто его ударили под дых, но при этом подарили что-то очень ценное. Танцовщик смотрел на Кевина так, будто говорил: «Я знаю, что ты чувствуешь. Я чувствую то же самое». Это длилось всего мгновение — одно короткое мгновение, которого хватило, чтобы мир Кевина перевернулся. Потом танцовщик отвернулся, подобрал накидку с пола и ушёл со сцены. Не поклонился. Не поблагодарил. Просто ушёл, растворился в толпе слуг и танцовщиков, как видение. Только светлые волосы мелькнули в последний раз — и исчезли. Кевин сидел неподвижно. Он слышал, как заиграла новая музыка. Как вышли новые танцовщицы. Как визирь что-то шепчет ему на ухо. Как шумит толпа. Но всё это было где-то далеко, за стеклянной стеной. Перед глазами у него было только одно: светлые волосы, падающие на лицо. Изгиб спины, плечо, блестящее от пота. И эти глаза — карие, тёплые, невозможные. — Кто это был? — спросил Кевин, не поворачивая головы. Визирь замешкался. — Танцовщик, повелитель. Его привезли из Фив. Говорят, он служит в храме Хатхор… — Имя. — Аарон, повелитель. — Аарон, — повторил Кевин, пробуя имя на вкус. Оно было лёгким, как взмах руки, и светлым, как волосы этого человека. Он помолчал. — Приведи его ко мне. Сегодня. В мои покои. Визирь побледнел. — Повелитель, но он… — Я сказал, — Кевин повернулся к нему, и в его зелёных глазах горело то, чего визирь не видел уже много лет. Живой огонь. — Приведи. Не спрашивай. Визирь поклонился и вышел. Кевин остался сидеть на троне, и его сердце колотилось так, будто он только что пробежал десять стадий. Он смотрел на пустую платформу, где минуту назад танцевал Аарон — светловолосый блондин с карими глазами, — и знал одно. Всё, что было до этого — скука, пустота, равнодушие — кончилось. Начиналось что-то новое. Конец первой главы.