Обратно в детство

Зал судебных заседаний был пропитан запахом озона и стерильности. Высокие своды из матового стекла подавляли, а свет ламп казался неестественно белым, вымывающим все тени. Чон Хосок сидел на скамье подсудимых, и его запястья стягивали блокирующие браслеты. Они не просто ограничивали движение — они пульсировали в такт его сердцебиению, посылая микроимпульсы, которые тупили остроту его мыслей, мешая сосредоточиться. Он был гением. По крайней мере, так его называли в заголовках новостей до того, как его поймали. Крупнейший кибер-террорист десятилетия, человек, который едва не обрушил финансовую систему трёх континентов ради «справедливости», как он это называл. Но в этом зале его называли иначе: «Социально опасный элемент с деструктивной когнитивной моделью». Судья, женщина с лицом из серого камня, поправила очки и заговорила. Её голос, усиленный динамиками, вибрировал в грудной клетке Хосока. — Чон Хосок, вы признаны виновным по тринадцати пунктам особо тяжких преступлений. Согласно Поправке №487 о социальной безопасности, ваш интеллект и воля признаны орудием преступления. Стандартное заключение в тюрьме признано неэффективным из-за высокого риска рецидива и манипуляций. Хосок криво усмехнулся, вскинув подбородок. — Так что? Сразу электрический стул? Или решите стереть мне память? — Закон милосерднее, чем вы заслуживаете, — холодно ответила судья. — У нас два выбора. Первый — пожизненная изоляция в камере-одиночке в секторе «Зеро», без права на общение и свет. Второй... Программа Принудительной Психологической Регрессии под надзором сертифицированного опекуна. В зале повисла тишина. Хосок почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал об этой программе. Пять лет назад государство приняло закон, который шокировал мир: преступников с высоким интеллектом предлагалось не убивать, а «отматывать назад». Используя комбинацию нейролингвистического программирования, медикаментов и строгой поведенческой терапии, взрослого, опасного человека превращали в ребенка. Юридически Хосок перестал бы существовать. Он стал бы «подопечным». Малышом. — Вы издеваетесь? — Хосок дернулся, браслеты больно ударили током. — Вы хотите сделать из меня овощ в подгузниках? — Мы хотим вернуть обществу невинную душу, очищенную от взрослой злобы, — парировала судья. — Опекун уже назначен судом и одобрен комиссией. Ким Намджун, пройдите вперед. Хосок резко обернулся. Из тени в задней части зала вышел человек. Высокий, широкоплечий, в строгом сером костюме. Его лицо было спокойным, почти непроницаемым, но в глубине глаз Хосок прочитал нечто, что напугало его больше, чем угроза тюрьмы. Намджун был ведущим психологом в сфере исправления девиантного поведения. Он был лучшим. — Сволочи! — выкрикнул Хосок, вскакивая. — Я лучше сгнию в одиночке, чем позволю этому... этому... — Выбор сделан за вас в интересах государственной безопасности, — отрезала судья, ударив молотком. — Чон Хосок передается под опеку Ким Намджуна сроком на неопределенный период до полной ресоциализации. Приговор окончательный. * Перевозка была быстрой. Хосоку вкололи седативное. Дом Намджуна находился в тихом пригороде, скрытый за высоким забором под напряжением. Когда Хосока завели внутрь, он ожидал увидеть лабораторию. Вместо этого он попал в кошмар, обернутый в пастельные тона. — Добро пожаловать домой, Хосок, — Намджун закрыл за собой массивную дверь и снял пиджак. — Точнее, в твою детскую комнату. Хосок огляделся, и его затошнило. Гостиная была переоборудована под нужды того, кого здесь собирались вырастить. В углу стоял массивный деревянный стул на высоких ножках — точная копия детского стульчика для кормления, только в три раза больше. На полках вместо книг стояли ряды бутылочек с силиконовыми сосками, банки с детским питанием и стопки огромных, вызывающе белых подгузников. — Ты с ума сошел, — выплюнул Хосок, отступая к стене. Браслеты на его запястьях тихо пискнули, регистрируя скачок адреналина. — Я не буду этого делать. Я не надену это. Я не сяду в это кресло. Ты не сможешь заставить меня стать маленьким. Намджун подошел ближе. Его спокойствие действовало на нервы сильнее, чем если бы он кричал. — Протокол реабилитации не требует твоего согласия, Хосок. Он требует твоей покорности. Сейчас ты видишь в этом унижение. Через месяц ты будешь видеть в этом единственное спасение от шума в твоей голове. — Пошел ты! — Хосок рванулся к двери, но Намджун одним резким, профессиональным движением перехватил его.  Сила Намджуна была подавляющей. Он не бил его, но удерживал с такой мощью, что Хосок почувствовал себя насекомым, пришпиленным к доске. Намджун заставил его пройти в ванную, где на столике уже лежали приготовленные вещи. — Снимай одежду, — скомандовал Намджун. — Нет! Убей меня здесь, Ким Намджун, но я не дам тебе этого сделать! — Хосок боролся, лягался, его лицо покраснело от ярости. Он был взрослым мужчиной, он был Чон Хосоком, чье имя заставляло дрожать министров.  — Хосок, — голос Намджуна стал низким и вибрирующим. — Если я вызову санитаров, они вколют тебе релаксант, и ты очнешься уже полностью экипированным, не имея возможности даже пошевелить пальцем. Сейчас я даю тебе шанс сохранить остатки достоинства и сделать это самому.  — Достоинства? — Хосок истерично рассмеялся. — В подгузнике? Ты называешь это достоинством? Намджун не ответил. Он просто ждал. Прошло две минут, пять. Хосок стоял, тяжело дыша, его сердце колотилось о ребра. Он смотрел на стопку подгузников — плотных, с липкими лентами по бокам. Для него это было символом лоботомии. Но страх перед «Зеро» — перед абсолютной темнотой и тишиной одиночной камеры — был глубже. Дрожащими руками Хосок начал расстегивать ремень. Каждый слой одежды, падающий на пол, ощущался как потеря части его души. Когда он остался полностью нагим, он почувствовал себя беззащитным под внимательным взглядом Намджуна. — Ложись на мат, — Намджун указал на мягкий коврик, расстеленный на тумбочке у раковины, позволяющий лечь взрослому человеку и не сломать мебель или свой позвоночник. Хосок стиснул зубы так, что челюсть заболела. Он лег, глядя в потолок, стараясь абстрагироваться, представить, что его здесь нет. Он почувствовал, как Намджун приподнял его бедра. Шуршание полиэтилена ударило по ушам. Затем — холодный крем на коже и звук застегивающихся липучек. Плотно. Громоздко. Между ногами теперь был огромный слой ваты, который мешал свести бедра. — Хорошо, — сказал Намджун, помогая ему встать. — Теперь наденем футболку. Это была длинная, до колен, футболка из мягкого хлопка с дурацким рисунком в виде танцующих медвежат. Хосок надел её, чувствуя, как подгузник выпирает под тканью, делая его походку неуклюжей и вразвалку. * — Время обеда, — Намджун указал на высокий стул в кухне. — Я буду есть за столом, — отрезал Хосок. Его разум бунтовал. Он не чувствовал себя маленьким. Он чувствовал себя заключенным, которого подвергают изощренным издевательствам.  Намджун не стал спорить. Он просто взял Хосока под подмышки и, несмотря на сопротивление, усадил его в массивное сиденье. Щелчки ремней безопасности — один на груди, два на бедрах — прозвучали как приговор. Хосок был зафиксирован. Он не мог даже наклониться вперед. Намджун надел на него большой силиконовый слюнявчик с кармашком. Хосок дернул головой, пытаясь увернуться, но Намджун лишь затянул завязки чуть плотнее. — Убери это, — прошипел Хосок, глядя на тарелку с овощным пюре. — Я не буду это есть. Я не буду играть в твою игру. — Это не игра, Хоби, — Намджун сел напротив, взяв в руки длинную пластиковую ложку. — Твоя прежняя жизнь закончилась. Чем быстрее ты это примешь, тем меньше будет боли и проблем. Открой рот. — Нет. Намджун вздохнул. Он поставил тарелку на поднос стульчика и взял бутылочку, наполненную теплой смесью.  — Если ты не хочешь есть с ложки, как взрослый мальчик, мы вернемся на стадию новорожденного. Ты проведешь следующие 24 часа в пеленании, и я буду кормить тебя только из бутылочки. Выбирай. Хосок посмотрел на бутылочку, на эту огромную соску, на Намджуна, который выглядел как человек, готовый ждать вечность. В его взгляде не было ни капли компромисса. Система была построена так, чтобы ломать через выбор между «плохо» и «еще хуже». — Я ненавижу тебя, — прошептал Хосок, и его голос сорвался. Слёзы ярости затуманили зрение. — Знаю, — спокойно ответил Намджун, положив бутылочку на стол, неподалёку от себя и взял в руки тарелку с ложкой. — А теперь — за папочку. Ложка коснулась его губ. Хосок не открыл рот. Он сидел, пристегнутый к своему высокому трону, в подгузнике и слюнявчике, и его мозг лихорадочно искал выход, код, лазейку. Но кодов больше не было. Был только вкус тыквенного пюре, которое Намджун настойчиво пытался впихнуть в его плотно сжатые губы. Первая глава их новой жизни началась с глухого сопротивления. Хосок не собирался сдаваться. Он не собирался «регрессировать». Он собирался превратить жизнь Намджуна в ад, оставаясь взрослым внутри этой унизительной оболочки. Он еще не знал, что программа была разработана лучшими нейропсихологами мира именно для таких, как он — для тех, кто думает, что их разум невозможно сломать мягким одеялом и теплым молоком.