Обратно в детство

Пробуждение было вязким, словно он пытался выплыть из чана с патокой. Первое, что ощутил Хосок, — это странная, неестественная тяжесть в руках и полная невозможность пошевелиться. В голове ещё крутились обрывки вчерашнего бунта: как он кричал, как выплевывал кашу, как, в конце концов, дождался, пока Намджун выйдет из комнаты, и, пошатываясь от действия успокоительного, пошагал в зал из ненавистной люльки на жесткий кожаный диван в углу. Он помнил это триумфальное ощущение — холодная кожа дивана под щекой казалась ему последним оплотом его взрослой свободы. Но сейчас под ним был не диван. Хосок открыл глаза и уставился в потолок, где медленно вращался мобиль с плюшевыми облаками. Он лежал на спине. Бока подпирали мягкие бортики, а перед глазами высились белые деревянные прутья. Это была люлька. Это была полноценная детская кровать, только масштабированная под его рост. — Какого… — выдохнул он, пытаясь приподнять правую руку, чтобы потереть заспанные глаза. Рука не поддалась. Хосок дернулся сильнее. Левая рука тоже была зафиксирована. Он резко повернул голову и застыл, почувствовав, как сердце пропускает удар. На его кисти были надеты огромные, неестественно пухлые варежки — «царапки» из плотного белого материала, внутри которых пальцы были сжаты в беспомощные кулаки. Эти варежки не позволяли ничего схватить или расстегнуть. Но хуже всего было то, что от запястий тянулись мягкие, но прочные хлопковые канаты, привязанные к прутьям кровати. Длины веревок хватало лишь на то, чтобы он мог немного согнуть руки в локтях, но он не мог дотянуться даже до собственного лица, не говоря уже о том, чтобы встать. — Намджун! — закричал он, и его голос сорвался на хрип. — Намджун, немедленно развяжи меня! Это уже не реабилитация, это похищение! Он начал отчаянно извиваться. Шумный, подгузник, который он не смог снять ночью, неприятно подогревал кожу, шурша при каждом движении. Это шуршание сводило его с ума — звук его собственного падения, его поражения.  Хосок был гением кода, человеком, который мог обрушить сеть целой страны парой нажатий клавиш. Теперь его пальцы, его главный инструмент, были замурованы в мягкую вату, а сам он был привязан к кроватке, как капризный младенец. Дверь тихо открылась. Намджун вошел в комнату, уже одетый в домашний уютный кардиган. В руках он нес поднос, от которого шел пар. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, как у родителя, который заходит в детскую после долгого сна ребенка. — Доброе утро, Хоби-я, — сказал он. Голос был низким, обволакивающим. — Ты сегодня очень рано проснулся. Наверное, из-за того, что вчера капризничал и плохо спал? Ничего, сегодня, думаю, будет полегче. — Развяжи меня, — прошипел Хосок, переходя на яростный шепот. — Ты перешел черту. Я подам жалобу. Комиссия по правам человека… — Комиссия подписала протокол «Полного контроля», Хосок, — мягко перебил его Намджун, ставя поднос на столик. — После того, как ты вчера сбежал из люльки и едва не расшиб себе лоб, упав с дивана в темноте, я был вынужден принять меры безопасности. Малышам твоего возраста нельзя позволять разгуливать по дому без присмотра. Тебе ведь еще нет трех лет, ты можешь пораниться. — Мне тридцать! — взвизгнул Хосок, дергая руками. Канаты натянулись, удерживая его на месте. — Прекрати это! Прекрати называть меня так! Намджун подошел к кровати и опустил бортик. Он наклонился над Хосоком, и тот невольно замер под этим тяжелым, изучающим взглядом. Намджун не злился. В этом и была самая большая проблема. Он смотрел на него так, будто Хосок действительно был несмышленым ребенком, чья истерика — лишь временное неудобство. — Мы договорились, Хоби. Вчера был день отрицания. Сегодня — день рутины. Если ты будешь хорошо себя вести, я сниму фиксаторы. Но царапки останутся до вечера. Твои ручки вчера были слишком заняты тем, что пытались сломать замки на входной двери. Папочка должен убедиться, что сегодня пальчики будут отдыхать. Намджун ловко отвязал канаты от кровати, но не снял варежки. Хосок сел, чувствуя себя невероятно неуклюжим. Без возможности пользоваться пальцами он потерял равновесие и едва не завалился набок, если бы Намджун не подхватил его под спину. — Пойдем мыться, маленький. Весь процесс утренней гигиены был для Хосока затяжной пыткой. Намджун действовал методично. Он снял с него ночную одежду, игнорируя то, как Хосок зажмуривался, пытаясь уйти в себя, в чертоги разума, где он всё еще был властелином цифр. Но холодная присыпка и тепло влажных салфеток возвращали его в реальность. Намджун говорил с ним постоянно, используя эти невыносимые, упрощенные конструкции, что так бесили Хосока. — Сейчас мы наденем чистые трусики, — шуршание подгузника заполнило ванную. — И красивый песочник с уточками. Хоби любит уточек? Хосок молчал, сжав губы. Он решил, что не проронит ни слова. Если он замолчит, если он не будет отвечать на это безумие, возможно, он сохранит ядро своей личности. Я — Чон Хосок. Я — Чон Хосок. Это просто тело. Это просто биохимия. На завтрак его снова усадили в высокий стул. С варежками на руках Хосок был абсолютно беспомощен. Он смотрел на миску с кашей, и в нем боролись два чувства: жгучий голод и яростное нежелание принимать пищу из рук Намджуна. — Ну же, Хоби, — Намджун поднес ложку к его губам. — Открывай ротик. Если не покушаешь, у тебя не будет сил играть. Хосок отвернул голову. Ложка коснулась его щеки, оставив липкий след. — Хосок, — тон Намджуна мгновенно изменился. В нем появилась сталь. — Мы можем делать это по-хорошему. Или мы можем вернуться в кроватку, и я поставлю тебе зонд. Но тогда ты проведешь в фиксаторах весь день. Ты этого хочешь? Хосок, находясь под шоком, посмотрел на него. В глазах Намджуна не было блефа. Система давала опекуну практически неограниченную власть для «достижения терапевтического эффекта». Он был в ловушке. Медленно, сгорая от стыда, Хосок приоткрыл рот. Каша была безвкусной, теплой и мягкой. Намджун кормил его, время от времени вытирая ему рот слюнявчиком, который Хосок теперь ненавидел больше всего на свете. День тянулся бесконечно. Намджун не оставлял его одного. Они «играли». Это означало, что Намджун сажал его на ковер, обкладывал мягкими кубиками и заставлял смотреть на картинки в книжках. Хосок пытался игнорировать его, сидел неподвижно, глядя в одну точку. Он размышлял о том, как устроена эта программа. Это была не просто психологическая игра. Это была биологическая деконструкция. Лишая его возможности делать сложные движения руками (варежки!), ограничивая его передвижение (стульчик, кроватка), заставляя его зависеть от другого человека в самых интимных вопросах, Намджун планомерно разрушал его нейронные связи, отвечающие за взрослую автономию. Он хочет, чтобы я перестал думать, — осознал Хосок, наблюдая за тем, как Намджун собирает пирамидку. — Он хочет, чтобы мой мозг сдался и принял эту простую, безопасную роль. Потому что если я стану ребенком, я перестану быть угрозой. — Посмотри, Хоби, — Намджун протянул ему мягкую игрушку — тряпичного кота. — Котик хочет с тобой дружить. Возьми его. Хосок посмотрел на свои руки в белых «царапках». Он не мог «взять». Он мог только неуклюже подтолкнуть игрушку кулаками. Это было так жалко, что из глаз против воли брызнули слезы. — Оу, маленький, ты расстроился? — Намджун тут же оказался рядом, прижимая его к себе. Хосок пытался оттолкнуть его, но варежки лишь беспомощно скользили по кашемиру кардигана. — Тише, тише. Это просто длинный день. Скоро будет дневной сон. Во время дневного сна Хосока снова привязали к кроватке. Намджун объяснил это тем, что «малыш может упасть, если будет крутиться». Лежа в полумраке детской, Хосок слушал тиканье часов. Он думал о том, что Намджун обращается с ним, как с трехлеткой, потому что в этом возрасте дети еще не могут полностью осознать свою идентичность отдельно от родителя. Это был идеальный возраст для подавления воли. Я не сдамся, — твердил он себе, засыпая. — Я найду способ. Я выберусь. Иначе... Вечером, после купания, которое превратилось в очередное унижение с уточками и пеной, а так же полностью облитым Намджуном. После ванны опекун принес бутылочку с теплым молоком. Хосок уже не сопротивлялся. Он был истощен — морально и физически. Сидеть в фиксаторах, не имея возможности даже почесать нос , было изнурительно. Когда Намджун укладывал его в кроватку на ночь, он снова потянулся к канатам. — Пожалуйста… — тихо сказал Хосок. Это было первое слово, которое он произнес за день. — Не привязывай. Я не уйду. Обещаю. Намджун замер, держа в руках хлопковую веревку. Он посмотрел на Хосока — растрепанного, с красными следами от слюнявчика на шее, в этих нелепых пухлых варежках. — Обещаешь, Хоби? Малыши иногда забывают свои обещания, когда им снятся плохие сны. — Я не забуду. Просто… это больно. Не физически. Пожалуйста. Намджун. Намджун помолчал, а затем медленно убрал канаты. Но варежки‑царапки остались на руках. — Хорошо. Но если я увижу по камерам, что ты встал — завтра ты проведешь день в манеже. Спи, маленький. Папочка любит тебя. Намджун поцеловал его в лоб и вышел, выключив свет. Хосок остался лежать в темноте. Он не чувствовал победы. Он лежал, шевеля кулаками внутри варежек, и понимал, что его «обещание» — это первая трещина в его броне. Он начал идти на компромисс. Он начал играть по правилам Намджуна, чтобы получить крохи свободы или комфорта. И это было именно то, чего Намджун добивался. Хосок закрыл глаза, и последней мыслью перед сном было не название вируса, который он хотел создать, а тихий, навязчивый образ мобиля с облаками, который всё еще крутился в его памяти, обещая покой в обмен на отказ от самого себя.