Я полюбил тебя во сне

Бангкок ночью дышал магией и хаосом: в сладком, дурманящем аромате жасмина тонула едкая вонь выхлопных газов, а поверх всего витал соблазнительный запах жареного риса с морепродуктами, будто кто-то плеснул каплю уюта в бурлящий городской поток. Порш знал этот запах с детства – он въелся в потрескавшиеся стены их дома, впитался в полотенца, которые вечно не успевали высохнуть после стирки, и даже в его собственную кожу после длинной смены за барной стойкой. Бар «Yok’s» притаился в оживлённом переулке, в двух шагах от шумной туристической улицы. Место было не из дорогих, но Ёк – женщина с железными кулаками и сердцем, способным согреть целый квартал, умела создавать уют из ничего. Барменом здесь работать было непросто: ночи тянулись, как резина, клиенты порой капризничали, а чаевые оставались единственным способом свести концы с концами, когда официальная зарплата таяла быстрее, чем лёд в стакане с «Мохито». Но Порш не жаловался. Ему нравилось смешивать коктейли, нравился этот гипнотический ритм: звон шейкера, хруст льда, брызги цитрусовых, горьковатый аромат настойки. Нравилось наблюдать, как лица людей расслабляются после первого глотка, как тают их дневные тревоги, будто сахар в тёплом чае. Возможно, поэтому он и стал барменом. Возможно, потому, что сам мечтал о таком же расслаблении, хотя бы на несколько часов. Сегодня была пятница. Зал был полон до отказа. Приглушённый свет окутывал пространство мягким золотистым покрывалом с фиолетовым отливом, из динамиков колонок звучала какая-то зажигательная музыка, а воздух дрожал от смеха, звона бокалов и шёпота разговоров. — Порш! Милый, иди сюда! – раздался капризный голос от столика у бара. Порш поднял глаза. Три девушки в коротких платьях, с безупречным макияжем и аурой беззаботного богатства махали ему руками. Он узнал их, это были постоянные клиентки, которые приходили специально, чтобы полюбоваться на него. Богатые, избалованные, но в целом безобидные. Он улыбнулся своей дежурной, мягкой улыбкой – той самой, от которой у клиенток подкашивались ноги, и направился к ним. — Конг, – окликнул он своего друга, — для прекраснейшей Пи’Джен - «Розовая леди». — «Розовая леди», – повторил заказ Конг и аккуратно записал его в блокнот. — А для очаровательной Пи’Капрой - «Водка с Мартини», взболтать, а не смешивать, – продолжил Порш. Конг кивнул и сделал пометку. — А для Пи’Лады… – Порш взял тоненькую руку гостьи и нежно поцеловал тыльную сторону ладони, едва касаясь губами костяшек. — Кое‑что особенное. Я сам сделаю. Ему было привычно флиртовать с клиентками, лишь бы дали побольше чаевых. Бармен подмигнул другу, и уже через минуту в его умелых руках замелькал шейкер. Девушки взвизгнули от восторга, когда он поставил перед ними высокие бокалы, украшенные дольками апельсина и вишнями, словно миниатюрными драгоценностями. — Слушай, Порш, а на слабо? – вдруг бросила одна из них, сверкнув глазами. Он насторожился. Эти игры никогда ничем хорошим не заканчивались. — На какое слабо? — Десять шотов «Thai Basil Gimlet» за тысячу бат. Выпьешь – твои. Не выпьешь – работаешь на нас бесплатно до утра, – она кокетливо похлопала ресницами. — Ну что? Вокруг уже собралась небольшая толпа зевак. Порш вздохнул. Тысяча бат – это почти неделя лапши на троих. Он бросил взгляд на бутылки за спиной. «Thai Basil Gimlet» – коварная штука: сок лайма, терпкий вьетнамский сироп с базиликом и крепкий джин. Десять шотов – это пол-литра почти чистого алкоголя. — Идёт, – сказал он, и зал взорвался одобрительными криками. Первый шот ушёл легко, оставив на языке цитрусовую свежесть. Второй обжёг горло, будто раскалённый уголь. На третьем он почувствовал, как пол слегка качнулся под ногами. Четвёртый и пятый он пил, не моргая, глядя прямо в глаза насмешливой девушке. Шестой – мир начал расплываться, как акварель под дождём. Седьмой – он услышал, как Ёк откуда-то издалека кричит: «Порш, ты что творишь?!» Восьмой – язык стал ватным, непослушным. Девятый и десятый – он уже не помнил. Но он выпил. Поставил последний шот вверх дном на стойку и, покачиваясь, улыбнулся. — Ваши деньги, – голос звучал хрипло, будто из колодца. Девушки зааплодировали. Тысяча бат легла на стойку. Ёк тут же подскочила к нему, сунула в руки стакан с водой и зашипела: — Ты ненормальный! Они бы тебя отсюда на каталке вынесли! — Но не вынесли же, – усмехнулся Порш, опрокидывая воду. Алкоголь жёг желудок, но он держался. Опыт подпольных боёв учил терпеть боль. Выручка в тот вечер оказалась хорошей. Ёк, несмотря на ворчание, отсчитала ему долю щедрее обычного, добавив премию за «героизм». — Иди домой, герой. На такси, – она сунула ему в руку купюру. — Не вздумай садиться за мотоцикл. Порш кивнул, но на такси денег пожалел. Ноги сами привели его к уличному ларьку, где старушка с добрыми глазами продавала самую лучшую лапшу «Пад Тай» в этом районе. На вырученные деньги за «слабо» взял две порции, как всегда, для Порче и для себя. Дядя обычно отказывался, говорил, что не голоден. Было уже далеко за полночь, когда он вошёл в их дом. Свет горел только в одной комнате. Порш скинул кроссовки и заглянул внутрь. Порче сидел на полу перед старым диваном, а перед ним – их дядя. Лицо дяди Арти было разбито: опухшая скула, разбитый нос. Порче аккуратно, ватным диском, смоченным в перекиси, обрабатывал раны. — Что случилось? – голос Порша стал жёстким. — Чай приходил за оплатой, – прохрипел дядя. — Ну а я был здесь, иначе Чэю бы не поздоровилось. Порче вздохнул, посмотрев на Порша. — Вот блять. Спасибо, дядя. – выругался Порш, хмель мгновенно отступила, сменившись холодной яростью. — Он сказал, за неделю найти двести тысяч. Иначе… иначе дом заберут. – продолжил дядя Арти. В комнате повисла тишина, густая, как туман. Порш прислонился к дверному косяку и закрыл глаза. Двести тысяч. Откуда? Он и так работал на износ: бар, иногда бои, когда совсем туго. Но в последние месяцы всё уходило на учёбу младшего брата. — Почему мы перестали платить за дом? – спросил дядя, и в его голосе прозвучала не злость, а усталая обречённость. — Я оплатил семестр Порче, – тихо сказал Порш. — Пришлось выбирать: его будущее или эти проценты. Я выбрал его. Порче резко поднял голову. Его глаза покраснели, на щеках блестели слёзы. — Ты единственный в этой семье, у кого есть шанс получить хорошее образование . Я разберусь, – добавил Порш твёрдо и похлопал брата по плечу, дабы приободрить. Он поставил на стол пакет с лапшой. — Ешьте. Остынет. Дядя приподнялся на локте, посмотрел на две порции и покачал головой. — Я не голоден. Вы с Че поешьте. Порш знал, что это ложь. Дядя был голоден, просто не хотел лишать их еды. Но спорить было бесполезно. Он кивнул Порче – мол, заставь его поесть – и вышел во двор. Ночь была душной, пропитанной запахами города: где-то вдалеке лаяли собаки, в воздухе витал слабый запах гари. Порш постоял минуту, глядя на звёзды, которые почти не были видны из‑за городской засветки. Потом надел старый рюкзак, сунул туда бинты и упаковку обезболивающего, и тихо, чтобы никто не слышал, вышел за калитку. Подпольный клуб находился где‑то за городом. Порш уже наизусть знал дорогу. Сюда приходили те, кому нужны были острые ощущения, и те, кому нужны были деньги. Порш был из вторых. Он переоделся в спортивные шорты и футболку, размял шею, запястья. Организатор, толстый мужчина по кличке Тай, окинул его оценивающим взглядом. — Порш, ты сегодня бледный. Перебрал в баре? — Всё в порядке, – отрезал тот. — Кто соперник? — Новенький. Бывший военный. Дерётся грязно, но зрелищно. Люди любят кровь. Постарайся не вырубать его в первом же раунде, ладно? Мы за зрелище платим. Порш кивнул, хотя внутри всё кипело. Зрелище. Они хотят смотреть, как его убивают, и платить за это гроши. Бой начался быстро. Военный оказался тяжёлым, но не очень быстрым. Первые минуты Порш уклонялся, дразнил, заставлял соперника тратить силы. Но потом одна пропущенная оплеуха, вторая… Голова пошла кругом – не от ударов, а от усталости. Десять шотов давали о себе знать, будто в венах текла не кровь, а жидкий огонь. Толпа ревела, топала ногами – звук накатывал волнами, давил на виски. Военный нанёс удар в челюсть. Порш устоял на ногах, хотя мир перед глазами поплыл, размазался в пёстрые пятна. В ушах зазвенело, будто кто-то разбил сотню бокалов разом. Он услышал, как Тай кричит: — Давай, длиннее, дайте им подраться! Но у Порша кончилось терпение. Он ушёл в глухую защиту, переждал град ударов – жёстких, тяжёлых, глухих, как удары молота по наковальне. А потом, когда соперник раскрылся, вложил всю оставшуюся злость, всю боль, всю усталость и тревогу за дом, за Порче, за дядю – в один удар локтем прямо в челюсть. Военный рухнул как подкошенный, будто дерево, срубленное одним точным ударом топора. На мгновение повисла тишина – оглушительная, почти осязаемая. А затем зал взорвался: свист, восторженные крики, топот ног, хлопки. Кто‑то бросил бутылку, она разбилась где‑то сбоку. — Я же просил! Просил создать шоу! А ты его вырубил за пять минут! Люди не успели даже ставки сделать! – Тай подскочил к нему, лицо побагровело, глаза сверкали гневом. Порш протёр рассечённую щеку тыльной стороной ладони – кровь была и его, и чужой. Костяшки тоже кровоточили, саднили, но он почти не чувствовал боли. — Попробуй сам драться, если не нравится, – бросил он, забирая у Тая деньги. Там оказалось всего восемь тысяч вместо обещанных пятнадцати. Порш не стал спорить. Он слишком устал даже для этого. Его перехватил друг, с которым они иногда вместе перекусывали после боёв, – высокий, хилый парень с вечной ухмылкой и серьгой в ухе. — Порш, ты чокнутый. Ты мог как обычно потянуть время, дать им шоу. Почему удары пропустил? — Хотел домой, – коротко ответил Порш, натягивая рюкзак. — Пошли, перекусим. Я голодный. Они купили по шаурме у уличного торговца, который жарил мясо на вертеле под навесом, усыпанным гирляндами разноцветных лампочек. Порш откусил кусок, чувствуя, как горячий соус обжигает язык, и посмотрел на ночной Бангкок. Огни рекламы, шум мотоциклов, смех из бара напротив, запах специй и выхлопных газов – всё это вдруг показалось ему чужим, далёким. Он думал о двухстах тысячах. За неделю. Это было нереально. Но он должен был стараться ради семьи. Домой он вернулся под утро. В доме было тихо – Порче и дядя спали. Остывшая лапша так и стояла на столе, нетронутая, с застывшим жирным кольцом вокруг порций. Порш не стал ничего трогать. Он прошёл в свою комнату, даже не сходил в душ, просто рухнул на кровать в уличной одежде, пахнущей дымом, пóтом и дешёвым парфюмом из бара. Сознание отключилось мгновенно. Как будто кто‑то выключил свет.

***

Когда Порш открыл глаза, он стоял босиком на тёплом песке. Ветер ласкал его лицо, а воздух был таким чистым, что кружилась голова – будто он впервые за много лет сделал глубокий, настоящий вдох. Перед ним расстилался песчаный пляж, а на горизонте застыл багрово-золотой закат, переливающийся всеми оттенками огня, но неподвижный, словно застывшая картина. «Сон, – спокойно понял Порш. — Это сон». Он часто видел такие яркие и осознанные сны. Но обычно они были хаотичными, сменялись ужасами из подпольных боёв или тревогой за дом. Сегодня же – тишина, покой, только волны шуршат по песку, будто шепчут что‑то успокаивающее. Порш оглядел себя. На нём были только бóксеры. Одежда каким‑то образом оказалась аккуратно сложенной и лежала на камне неподалёку. «Ну, раз плавание расслабляет…» – подумал он и шагнул в воду. Она была идеальной температуры – не холодной, не тёплой, а такой, что тело сразу расслабилось, мышцы отпустило. Он нырнул, почувствовал, как вода смывает всю грязь, всю усталость, весь запах крови и алкоголя, будто стирает их с кожи и души. Вынырнул, отфыркиваясь, и рассмеялся – впервые долгий промежуток времени. Смех получился чистым, звонким, почти детским. Выйдя на берег, он заметил вдали, на пологом склоне, дерево. Огромное, прекрасное, усыпанное бело‑жёлтыми цветами. Плюмерия. Порш знал эти цветы – их часто приносили в храмы, украшали ими статуи Будды. Но никогда он не видел такого большого и красивого дерева. Ветви раскинулись, как руки, приглашающие в объятия. Он быстро оделся и ноги сами понесли его к склону. Трава была мягкой, как шёлк, прохладная под ступнями. Порш забрался под крону, лёг прямо на землю, прижимаясь спиной к корням, и посмотрел вверх, на цветы, которые колыхались в лёгком бризе, будто танцуя. Его веки отяжелели. Во сне он чувствовал, что его тело наяву смертельно устало, и здесь, в этом идеальном месте, усталость настигла его снова, но теперь она была мягкой, убаюкивающей, как колыбельная. «Я посплю ещё немного… во сне» – промелькнула ленивая мысль. Порш прикрыл глаза, и его дыхание стало ровным, глубоким. Он спал так крепко, как не спал, наверное, месяцами. Так крепко, что не почувствовал, как рядом с ним мягко опустился на траву кто‑то другой. Кто‑то в дорогом костюме, от которого пахло виски и одиночеством. Кто‑то, кто заинтересовался им искренне – не как забавой, не как бойцом, не как барменом, а как человеком.