Я полюбил тебя во сне

Сознание возвращалось медленно, словно Кинн всплывал со дна тёплого моря – слой за слоем, сквозь мерцающие полосы солнечного света, пробивающегося сквозь толщу воды. Он ещё не открыл глаза, но уже почувствовал: внутри него что-то необратимо изменилось. В груди пульсировало странное, давно забытое чувство – лёгкое, почти невесомое, как тот самый аромат плюмерии, который всё ещё мерещился ему, будто призрак забытого лета. «Это был сон» – подумал он, но мысль прозвучала неубедительно даже для него самого, эхом отзвучав в тишине разума. Кинн открыл глаза. Потолок кабинета, знакомый до мельчайших трещинок в лепнине, словно карта прожитых лет. Диван, на котором он уснул в костюме, смятый, как его собственные мысли. Пустой стакан из-под виски на журнальном столике – одинокий свидетель вчерашнего бегства. Бангкок за окном - серый, утренний, сонный, будто город ещё не решил, стоит ли просыпаться. Но в груди всё ещё теплился след, будто кто‑то оставил там отпечаток ладони – нежный, неуловимый, словно воспоминание о солнечном луче, коснувшемся кожи в самый хмурый день. Трава под пальцами – мягкая, шелковистая, с едва уловимым запахом утренней росы. Тишина – густая, осязаемая, как туман над озером на рассвете. И парень. Тот самый, с золотистой кожей, отливающей в свете заката, как расплавленное золото, и расслабленными губами, чуть приоткрытыми во сне. Он спал под раскидистым деревом, убаюканный шёпотом листьев, и даже не подозревал, что кто‑то смотрит на него целую вечность, затаив дыхание, боясь спугнуть это мгновение. «Реален ли он?» – Кинн резко сел на диване, провёл рукой по лицу, стряхивая остатки сновидения. Голова слегка гудела после вчерашнего виски, терпкий привкус всё ещё ощущался на языке, но это было неважно. Совсем неважно. Важно было другое: впервые за много лет он проснулся не с привычной, давящей пустотой в груди, а с вопросом – живым, трепещущим, будто пойманная бабочка. Он должен был извиниться перед отцом. Вчерашний отказ от встречи – дерзкий, почти вызывающий, теперь казался ошибкой, камнем, брошенным в спокойную гладь воды. Корн не прощает неповиновения, даже если ты его сын. Кинн уже мысленно перебирал оправдания, как бусины чёток: «плохо себя чувствовал», «нуждался в отдыхе», «всё равно встреча ничего не решала». Ни одно не звучало убедительно – все они рассыпались в пальцах, как песок. И тут в дверь постучали. Но не так, как стучал вчера Биг – настойчиво, но подобострастно, с лёгкой дрожью в костяшках. Нет. Этот стук был тяжёлым, властным, не терпящим возражений – словно удары молота по наковальне. Короткая серия ударов, и сразу – голос. — Кинн. Только имя. Без обращения «сын», без приставки «господин». Холодный, ровный, как лезвие гильотины, опускающееся в безмолвии зала суда. Кинн вскочил с дивана, сердце застучало чаще. В зеркале на стене он увидел себя: помятый костюм, будто скомканный лист бумаги, растрёпанные волосы, следы от подушки на щеке – глубокие, будто высеченные резцом. Непрезентабельно. Недостойно наследника семьи Тирапаньякун. Он быстро провёл ладонями по волосам, одёрнул пиджак, расправил воротник рубашки. Дыхание – ровнее. Лицо – каменная маска, непроницаемая, как гранитная стена. — Да? Дверь открылась, и в кабинет вошёл Корн Тирапаньякун. Глава семьи. Отец. Человек, от одного взгляда которого у подчинённых подкашивались ноги, а в жилах стыла кровь. Он был в идеально выглаженном тёмно‑синем костюме, седые волосы зачёсаны назад, глаза – два ледяных осколка, в которых не было ни тепла, ни снисхождения. — Ты не явился на встречу, – без предисловий начал Корн. Он не повышал голоса, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике – будто сама тишина сжималась вокруг, душила. — Биг передал, что ты плохо себя чувствуешь. Кинн выпрямился, расправил плечи. — Это было так. Я уснул здесь, в кабинете. — Я вижу, –Корн медленно обвёл взглядом комнату: пустой стакан, с которого ещё не успел испариться аромат виски, смятый диван, бледное лицо сына с тёмными кругами под глазами. — Ты пил. — Один стакан. — Ты позволил себе слабость. В ночь, когда решались вопросы, важные и для нашей, и для второй семьи , – Корн сделал шаг вперёд, и воздух между ними будто сгустился. — Твой брат Тханкхун хоть и легкомыслен, но он был. Твой брат Вегас хоть и из второй семьи, но мы его пригласили. А ты, на которого я рассчитываю больше всего, – ты спал. Кинн промолчал. Оправдываться было бесполезно. Он знал это с детства: отец не слушает оправданий, он слушает только результаты – холодные, чёткие, как цифры в отчёте. — Я сделаю всё, чтобы исправить свою ошибку, – сказал Кинн, глядя отцу прямо в глаза, не отводя взгляда. — Исправишь, – Корн достал из внутреннего кармана пиджака тонкую папку и бросил её на стол – она упала с тихим, но властным стуком. — Здесь информация о канале поставок, который перехватила семья Чэнь. Они думают, что мы не узнали. Ты поедешь в Паттайю сегодня вечером, встретишься с их человеком и вернёшь контроль. Без шума. Без крови. Просто верни. — Сколько времени? — Трое суток. Если не уложишься, то я найду того, кто уложится, – Корн развернулся и уже на пороге добавил, не оборачиваясь: — И, Кинн. В следующий раз, когда я звоню – ты приезжаешь. Даже если умираешь. Дверь закрылась с тихим, но зловещим щелчком – будто замок захлопнулся на клетке. Кинн стоял неподвижно ещё минуту, чувствуя, как внутри всё сжимается от тяжести принятого решения. Потом медленно выдохнул и опустился в кресло. Взял папку, пролистал – фотографии складов, маршруты, имена. Рутинная, опасная, нудная работа. То, что он ненавидел больше всего: не бои, не переговоры с врагами, а именно эта бесконечная возня с чужими ошибками, словно бесконечный лабиринт без выхода. Он позвонил Бигу. — Готовь машину. И предупреди охрану, мы едем в Паттайю. Сегодня вечером. — Слушаюсь, господин. Кинн сбросил звонок и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. И сразу же – поле, трава, дерево. Парень, который спит, и его спокойное лицо, освещённое закатом. «Кто ты?» – мысленно спросил Кинн, зная, что ответа не получит. Весь день, пока он собирал документы, пока инструктировал охрану, пока просматривал спутниковые снимки складов в Паттайе – одна и та же картинка стояла перед глазами, яркая, как наяву: золотистая кожа в лучах бесконечного заката, чуть растрёпанные волосы, падающие на лоб, губы, которые шептали что‑то во сне, будто делились тайной. Кинн даже поймал себя на том, что подписал какой‑то документ не тем именем. Биг посмотрел на него с удивлением, но не рискнул комментировать. К вечеру, когда машина уже ждала внизу, Кинн зашёл в спальню переодеться. Снял вчерашний костюм, встал под душ, надел свежую рубашку. Всё механически. Но когда присел на кровать – всего на десять минут, просто перевести дух перед дорогой, – его веки снова стали тяжёлыми, словно налитыми свинцом. «Не засыпай», – сказал он себе. — «Через час выезжать». Но тело не слушалось. Усталость последних дней навалилась разом, придавила к земле, как тяжёлое одеяло. И где‑то на границе сна и яви он снова почувствовал тот самый запах – плюмерия, сладкая и пьянящая, трава, влажная от росы, свобода, бескрайняя, как океан. Он провалился в сон с одной мыслью: «Буду ли я там снова?»

***

День Порша.

Будильник не понадобился. Порш подскочил на кровати в ту же секунду, когда первые лучи солнца, розовые, как лепестки орхидеи, проникли сквозь тонкую штору. Не потому, что был ранним пташкой. Просто тело привыкло спать урывками, а сегодня ещё и сон… странный сон, будто вырванный из другой реальности. Пляж. Вода, бирюзовая, искрящаяся на солнце. И дерево, раскидистое, с ветвями, усыпанными бело-желтыми цветами. Порш потряс головой, пытаясь стряхнуть остатки дремоты, но образ не исчезал – он будто отпечатался на сетчатке глаза. Он помнил, что нырял в тёплое море, что ложился под крону, что засыпал там – во сне. А потом… потом было что‑то ещё. Какое‑то присутствие. Рядом кто‑то был. Кто‑то, кто дышал тихо и внимательно смотрел, изучал. И был запах виски, терпкий, мужской. «Чушь, – подумал Порш, спуская ноги на пол. — Просто устал. Просто приснилось». Но чувство в груди осталось. Не тяжёлое, как обычно после ночных кошмаров о долгах или боях, когда сердце колотится, как пойманная птица. А лёгкое, тёплое, будто кто‑то очень осторожно, боясь спугнуть, погладил его по сердцу – нежно, успокаивающе. Порче ещё спал. Дядя, должно быть, тоже – после вчерашних побоев ему нужен был отдых. Порш тихо прошёл в ванную, плеснул в лицо ледяной водой – капли скатились по коже, оставляя холодные дорожки. В зеркале отразилось разбитое лицо: разбитая губа, синяк на скуле, царапина на лбу – следы вчерашнего боя, грубые, как шрамы старого воина. Но глаза горели – ярко, неукротимо, будто в них зажгли два маленьких солнца. «Мне нужно в бар», – твёрдо решил Порш, сжимая кулаки. Он знал, почему эта мысль возникла так отчётливо. Ёк дала ему выходной на сегодня – так договаривались. Но арендодатель , который мог забрать дом, нависал над ним, как грозовая туча, заставляя идти, работать, двигаться без остановки. «Деньги, –  убеждал он себя, проводя рукой по волосам. — Нужны деньги. Двести тысяч». Но он знал, что дело не только в деньгах.  Где‑то глубоко внутри теплилась другая причина – неуловимая, как дымок от сигареты, но такая же настойчивая. Он быстро натянул чистую футболку, джинсы, сунул ноги в кеды – движения резкие, почти нервные. Написал Порче записку: «Я в баре. Вернусь поздно. Дядю покорми» – буквы прыгали по бумаге, выдаваяего внутреннее напряжение. И выскочил на улицу, даже не позавтракав – голод отступил перед жаждой действия. Утренний Бангкок встречал его влажным жаром, словно обволакивая тёплым одеялом, и какофонией запахов с уличных лотков: пряный карри, сладкий манго, дымный аромат жареных морепродуктов.  Порш почти бежал, ловко лавируя между мотоциклами и столбами, будто танцор в безумном ритме города. В голове крутилась одна и та же мелодия – та, что играла во сне, когда волны набегали на берег, ритмично, убаюкивающе. Бар «Yok’s» днём выглядел уныло: выключенные неоновые вывески, пустые столики, запах дезинфекции, перебивающий остатки ночного веселья. Порш влетел внутрь, чуть не сбив с ног уборщика, который удивлённо поднял брови. Ёк сидела за барной стойкой, пересчитывая вчерашнюю выручку – купюры шуршали в её умелых руках. Увидела его и присвистнула, отложив деньги в сторону. — Твою ж мать, Порш. Ты на кого похож? Опять бои? — Ёк, – он подбежал к стойке, тяжело дыша, грудь вздымалась от бега. — Поставь меня на сутки. Я отработаю двойную смену. Или тройную. Какую угодно. Она прищурилась, изучая его лицо – разбитую губу, синяк, горящие глаза. — У тебя сегодня выходной. Я тебе сама дала его , потому что вчера ты выпил десять шотов и выглядел как смерть. — Выгляжу как смерть, но работаю как дьявол, – выпалил Порш, сам понимая, как нелепо это звучит. — Мне нужны деньги. Срочно. И мне… – он запнулся, подбирая слова, — мне нужно отвлечься. Пожалуйста, Ёк. Она смотрела на него долгих десять секунд – время будто застыло, превратившись в густую смолу. Потом вздохнула и кивнула, её лицо смягчилось. — Ты псих. Но ты мой лучший бармен. Через час открываемся. Будешь за стойкой до полуночи. Получишь двойную ставку, но если я увижу, что ты падаешь с ног – поедешь домой. Без споров. — Спасибо, – выдохнул Порш, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Он проверил запасы алкоголя, протёр бокалы – руки делали привычную работу автоматически, а мысли всё возвращались ко сну. К пляжу. К дереву. «Это просто сон, – повторял он себе, протирая стекло до блеска. — Просто мой мозг решил отдохнуть от кошмаров». Но почему тогда так хочется снова туда попасть? Вопрос эхом отдавался в голове, не находя ответа. День тянулся медленно, как тягучая патока. Клиенты сменяли друг друга: бизнесмены в обед – строгие костюмы, деловые разговоры; компании девушек после работы – звонкие голоса, смех; парочки,прячущиеся в тёмных углах – шёпот, переплетённые пальцы. Порш смешивал коктейли, улыбался, шутил – и всё время ловил себя на том, что смотрит на часы. Ещё час. Ещё два. Ещё пять. Каждая минута казалась вечностью. К полуночи он действительно начал падать с ног. Ноги гудели, ныли колени, болели костяшки – старые раны давали о себе знать. Голова гудела от шума и дыма, в глазах темнело. Ёк подошла к нему, молча сунула вруку конверт с деньгами – он почувствовал тяжесть купюр – и кивнула на дверь. — Иди. Завтра выходной. Не спорь. Порш не стал спорить. Он вышел на улицу, вдохнул ночной воздух – влажный, тяжёлый, пахнущий бензином и жасмином, – и побрёл домой, едва переставляя ноги. Дома было тихо. Порче оставил ему тарелку с рисом и курицей на столе – еда остыла, но Порш даже не притронулся. Он рухнул на кровать, даже не разуваясь, и провалился в темноту быстрее, чем успел подумать: «А что, если он там?» Порш открыл глаза. Пляж. Закат, который не кончается, окрашивая небо в оттенки персика и лаванды. Волны, которые шепчут что‑то древнее, убаюкивающее. Он снова стоял босиком на песке, и снова ветер ласкал его лицо, прогоняя усталость, как дурной сон. Тело было лёгким, свободным, будто сбросило столетний груз. Он огляделся. Море – слева, переливаясь всеми оттенками синего, от лазурного до тёмно‑индигового. Дерево – на склоне, там, где он засыпал в прошлый раз, его ветви покачивались в такт ветру. И там, у дерева, кто‑то был. Сердце Порша пропустило удар, а потом забилось чаще, как пойманная птица. Он не видел лица, только силуэт, темнеющий на фоне розового неба,очерченный золотистым светом. Но его ноги уже сами несли его вперёд, по траве, мягкой и прохладной, будто шёлковый ковёр. — Эй! – крикнул Порш, сам не зная, зачем. Голос прозвучал непривычно громко в этой безмятежной тишине. Силуэт обернулся. И мир замер. Время остановилось, воздух сгустился, звёзды замерцали ярче, будто затаили дыхание вместе с ним.

***

В то же время - другая сторона сна.

Кинн открыл глаза. Поле. Трава, высокая и шелковистая, колышется, как море под ветром. Дерево плюмерии – его цветы белеют в сумерках, будто звёзды упали на землю. И тишина – такая глубокая, что слышно, как падают цветы, медленно кружась в воздухе. Каждый лепесток – крошечное чудо. Он сидел на том же месте, где и в прошлый раз – у ствола, откуда открывался вид на склон. И ждал. Сам не зная чего. Может быть, чуда. Может быть, повторения. А потом он услышал шаги. Шаги по траве. Быстрые, лёгкие, будто кто-то не шёл, а летел над землёй. Кто-то бежал к нему. Кинн поднял голову. Склон шел вниз, к пляжу. И оттуда, с пляжа, поднимался парень. Тот самый. Золотистая кожа, отливающая в свете заката, тёмные волосы, падающие на лоб, полные губы. Но сейчас он не спал. Его глаза – тёмные, глубокие, как океанские глубины, – были широко открыты. И смотрели прямо на Кинна. — Эй! – крикнул парень, голос звучал звонко и чисто, как горный ручей. Кинн замер, сердце пропустило удар. Парень подбежал ближе, остановился в нескольких шагах, тяжело дыша – хотя зачем дышать во сне? – и уставился на него. Грудь его вздымалась, на виске билась жилка. — Ты... - выдохнул парень. — Ты реален? Кинн медленно поднялся на ноги. Трава под его дорогими ботинками зашелестела, словно перешёптываясь с ветром – здесь, во сне, обувь была на нём, хотя он не помнил, чтобы надевал её. Будто сама реальность этого места подстраивалась под него, создавая детали, которых не было прежде. — Я хотел спросить тебя о том же, — тихо произнес Кинн, и его голос прозвучал непривычно – без привычной холодности, без барьера, который он возводил между собой и миром. Ветер, игривый и ласковый, качнул ветви плюмерии, и на плечо парня упал белоснежный цветок — нежный, как первый снег, с лепестками, отливающими перламутровым блеском. Тот даже не заметил: он всё смотрел на Кинна – настороженно, удивлённо, но без страха. В его взгляде читалось что‑то большее: будто он увидел не просто человека, а разгадку давней тайны. — Ты был здесь в прошлый раз, – сказал парень. Это был не вопрос, а утверждение, прозвучавшее с тихой уверенностью. — Я спал под деревом, но я… я чувствовал, что кто‑то есть. Это был ты? Кинн кивнул, и в этот момент ему показалось, будто воздух вокруг стал прозрачнее, чище, наполнившись чем‑то неуловимым – надеждой? — Я сел рядом, – ответил он. — Ты спал так крепко, что не проснулся. Будто весь мир для тебя перестал существовать. — Я устал, – просто сказал парень, и в этих словах прозвучала такая глубокая, всепоглощающая усталость, что Кинн невольно ощутил укол сочувствия. — Я всегда устаю. Но здесь… здесь я отдохнул. Будто кто‑то снял с плеч груз, который я носил годами. Они замолчали. Стояли друг напротив друга под древним деревом, которое цвело вечно, – его ветви, усыпанные цветами, напоминали небесный свод, а аромат плюмерии окутывал их, как невидимая вуаль. Время здесь теряло смысл, растворяясь в безмятежности этого мгновения. Потом парень сделал шаг вперёд и протянул руку – ладонь была тёплой, живой, с мозолями на пальцах,свидетельствующими о труде, и свежими ранами на костяшках, напоминающими о битвах. — Я Порш, – произнёс он, глядя прямо в глаза Кинну. Кинн посмотрел на его ладонь, затем поднял взгляд на лицо – спокойное, открытое, невероятно красивое, с чертами, будто высеченными мастером из самого света. В этих глазах читалась искренность, которой Кинн давно не встречал в мире бодрствования. И он улыбнулся. Впервые за долгое время – не дежурно, не холодно, не с маской вежливости. А так, как улыбаются, когда встречают кого‑то, кого искали всю жизнь, будто душа наконец узнала родную душу. — Кинн, – сказал он, уверенно пожимая протянутую руку. — Меня зовут Кинн. В этот момент закат, который не кончался, вспыхнул особенно ярко – алые и золотые лучи пронизали небо, словно само мироздание вздохнуло с облегчением, радуясь этой встрече. Воздух заискрился, будто наполнившись мельчайшими частицами магии. Но внезапно мир во сне Порша дрогнул, исказился, и безмятежная картина сменилась кошмаром – резким, жестоким, как поле боя. Всюду была кровь, земля пропиталась ею, а крики «Деритесь жёстче!», «Бей его!» резали слух, разрывая тишину, как раскаты грома. Кинн исчез, будто его и не было – лишь пустота на том месте, где он только что стоял. В это время Кинн резко пробудился от этого прекрасного сна – вырван из него криком Бига, грубым и резким, как удар хлыста: — Господин Кинн! Это уже никуда не годится! Мы опаздываем!