Крысы

      Сиршу я кремировала за свой счет.       Пересылать целый гроб обратно в Ирландию стоило таких бабок, что проще самой через океан на дырявой лодке отправить, честное слово.       — О, Сирша просто обожала рассказывать эту ебанину вновь и вновь, будто забывала, что я уже слышала ее сотни раз, — сказала я, держа в руках самую дешманскую урну. — Про болезнь картофеля, про британских лендлордов, которые все равно сдирали с ее народа положенную плату, а ее предкам оставалось жрать землю.       — Знакомо.       — Что? В твоем мире тоже всю картошку болячка пожрала?       — Почти, — отмахнулся Леви.       — Человек-загадка, — фыркнула я и поставила урну на полку для телевизора. — Ничего о себе не рассказываешь, вообще. А ведь параллельные миры, черт, должно же быть в них что-то…       — Например?       — Магия, драконы, рыцари, принцессы… Ну, типа знаешь, что-то, чего нет у нас?       — Монархия была, — сухо ответил он, — легче стало?       — О, еще как, — погладила резьбу на урне пальцем. — Так вот… и Сирша постоянно трындела о том, как ее предки плыли из Ирландии в Америку на кораблях, чуть ли не слепленных из говна и палок, лишь бы добраться туда, где есть еда.       — Мгм.       Надо теперь придумать, куда девать эту громадину. Не покупать же декоративный камин и ставить ее туда, вытирать пыль по средам и пятницам, а когда станет совсем хреново, напиваться и чокаться с урной. Интересно, это считается за пьянство в одиночку?       Вот только после перебора ее телефонной книги стало ясно, что даже урна никому, в общем-то, не сдалась. Я смотрела на сосуд, тот на меня не очень.       — Что ж с тобой делать-то, черт возьми…       Какая-то родня у Сирши за океаном осталась, но все, что мне ответили в трубку, были проклятия или «слава богу», а звонок сбрасывали. То-то подруга и шаталась по всему земному шару, ища свое место под солнцем.       Человек мира, мать его.       Где развеивать прах, если у нее никогда не было места, куда бы она хотела возвращаться? Есть ли вообще в Найт-Сити место, куда хочется вернуться? Бар?.. Слишком банально, слишком глупо, черт, слишком черно, в конце концов.       Я нарезала круги по комнате с урной в руках и только и представляла, что сейчас споткнусь, все упадет, прах придется собирать пылесосом… Он смешается с пылью, волосами и крошками от чипсов, и мне не останется ничего другого, кроме как смыть ее в унитаз.       Гребаное путешествие по гребаным трубам.       — О, — вдруг в голову пришла гениальная мысль. — А у вас в мире делали эти… кораблики в бутылках? У нас эта хрень раньше была популярна. Лет сто назад.       — Делали, — сухо ответил Леви. — До сих пор не понимаю технологию. К чему клонишь?       Чтобы идея не пропала зря, пришлось сначала свериться с интернетом. Да, все так.       А после, уже уверенная в своей правоте, я принялась шариться в холодильнике, ища бутылку с откручивающейся крышкой. Ничего лучше прозрачной из-под водки не попалось. Открыла, вдохнула обжигающий ноздри запах и вылила остатки в раковину.       Надо бросать пить. В урне, вон, стояло наглядное пособие, похлеще медицинских брошюр о вреде алкоголя, курения и беспорядочного секса на одну ночь. Бутылку просушила феном, затем через воронку для напитков пересыпала прах, закрутила крышку, сверху — заклеила суперклеем, чтобы наверняка.       Интересно, достаточно ли потом будет ее просто помыть с мылом или же придется выбрасывать? На всякий случай кинула в раковину.       — Выглядит глупо, — сказал Леви.       — Придумаешь лучше?       — Вряд ли.       Тупая ирония. Все равно все скатилось к гребаной бутылке. Лучше бы в ней был кораблик.       Я поджала губы и схватила Леви за руку, крепко сдавила. Ощущение было странным — двух пальцев на правой у него не было, шрамы давно зажили, но кожа была грубой. Я гладила рубец, невольно ища недостающие пальцы.       Словно кошку без хвоста гладить.       — Завязывай, — Леви слегка дернулся, но руку не убрал. — Чего ты там ищешь?       — Вчерашний день ищу, — ответила я. — Вчерашний. День.       Сейчас и правда хотелось прыгнуть во времени лет так на пять, когда мы с Сиршей только познакомились, набили друг другу морды, а потом ушли пить и тереть за жизнь. Она тогда нахерачилась в слюни, отрубилась на моем диване, на котором теперь дрых Леви, загадила мне всю квартиру, но потом подкинула мне такое жирное дело, что три месяца о работе я и не думала.       В какой момент мне стоило сказать ей, что надо бросать пить?       Посещала ли вообще эта светлая мысль когда-либо мою голову?       Я тащила Леви сквозь улицы Хейвуда, не отпуская хватки. Почему-то именно сейчас мне было чертовски важно держать его за руку, большим пальцем наглаживать этот проклятый рубец, каждую неровность и ямку.       Шов был рваный, начинался от большого пальца, затем шел волнами, становился на ладони широким и плотным, а затем сжимался в тонкую нитку около безымянного.       Раз Леви так хорошо обращался с мечом, значит, в его мире могли быть и другие мечники. Может, кто-то мечом ему и отрезал пальцы? А может, неудачно поигрался с пиротехникой?       Один хрен не расскажет.       Пока я думала, мы дошли до моста. Маленький канал, подобие реки, Сирша бы сказала — речка-говнотечка. Вода мутная, почти черная. По течению медленно плыли: пластиковая бутылка с яркой наклейкой, пара окурков, гондон и утка. Что последняя забыла в этой вонючей луже, вообще непонятно. Все остальное выглядело даже гармонично.       Я наконец-то отпустила руку Леви, достала из сумки бутылку, погладила по стенке и ее. Выпирающие буквы были шершавыми, будто отпечатки пальцев. Дергано вдохнула, прикрыв глаза, чтобы не разреветься снова. Большая девочка же уже, чтоб его.       Плашмя кинула ее в воду, целясь в самый центр реки. Только бы не разбить о стены канала.       — Ты хоть знаешь, куда он течет? Может, на свалку, — заметил Леви.       Я помотала головой и криво усмехнулась.       — Впадает в главную городскую реку. Река — в океан. Человек мира, мать его. Пусть путешествует. Пусть…       Пусть плывет дальше, может, когда-нибудь прибьется к берегам Ирландии. Маленький хреновый кораблик.

***

      Со Смитом встретились в тот же вечер, сколько можно тянуть кота за фаберже. К тому же, он вполне вежливо разговаривал со мной по телефону, похоже, действительно ждал именно нас.       Еще немного, и такими темпами я начну верить в собственную уникальность. Ну, то есть как. Вот она, моя уникальность, мой маленький чит-код, стоял, опустив глаза в пол, а по его вискам стекали крупные капли пота.       Слишком часто в последнее время он впадал в некое подобие транса при встрече с новыми людьми. Интроверт, может? Или как там его, социофоб? И в клубе тоже — к стене жался, и все тут. Я толкнула Леви локтем в бок, тот встрепенулся, выпрямился по струнке, поправил воротник куртки и сглотнул. Запустил руки в карманы, смотрел вперед, на Смита, но ощущение создавалось, что сквозь него.       — А где третья? В отчете сказано, что вас должно быть трое, — сухо сказал Смит, откинувшись на кресле и что-то кликая на планшете.       — Рокировочка.       — Ожидал от вас более серьезного подхода, чем ссоры на ровном месте. Как вы планируете работать слаженно, если не можете даже договориться между собой?       Я сглотнула. Выдохнула, прикрыла глаза, сделала шаг вперед, уже готовая высказать все, что у меня на уме про такие подколы. И к чертям уже эту высшую лигу, бабки и славу, если каждый фиксер не принимает меня за что-то большее, чем мусор. Мусором я и была, но кто бы знал, как остопиздело слышать об этом от всех и каждого.       В дело вступил сам Леви. Отпихнул меня, уперся ладонями в стол и коротко ответил:       — Она мертва. Прикажешь воскресить?       — Нет, — помотал головой тот и кашлянул в кулак. — Не прикажу. Ладно, дело вот в чем…       Пока мы слушали тираду Смита о новом заказе, который должен перевернуть мир, я терлась краем кроссовка о ботинок Леви. По спине бежал противный и липкий холодок, и я была готова окунуться под душ сразу, как мы отсюда выйдем.       Существует ли вообще выход из этого лабиринта, или мы навсегда застряли на дне пищевой цепочки этого проклятого города?       А дело оказалось вот в чем: заказчик Смита действительно замахнулся на высшую лигу. Тут варианта два: или нас рано или поздно копы найдут у себя дома с пулевыми в лоб и запишут это, как «смерть от естественных причин», или мы будем настолько неприлично богаты, что сможем купить весь гребаный Найт-Сити вместе с трещащей по швам Арасакой.       Цена вопроса — всего-ничего, уничтожить военную корпорацию «Панцерон», которой управляли братья Йегеры. Всего-навсего стереть все наработки на военных роботов, которых Йегеры уже успели окрестить «титанами». Всего-навсего…       — Это самоубийство, — сорвалось с губ. — Это самоубийство… Если нас рассекретят, то…       — … то скорее всего то, что пережил в свое время взрывная звезда Джонни Сильверхенд, станет жалкой пародией, да. Это ведь изобретение тысячелетия. Автономные роботы, способные оставить без работы абсолютно каждого, связанного с военной профессией на всем земном шаре.       — А заказчику с этого какой толк? — подметил Леви, скрестив руки на груди. — Личные счеты?       — Я не обсуждаю мотивацию заказчиков. Не знакомлю их с исполнителями без необходимости.       Леви хмыкнул.       — От нас что требуется?       — Терпение, — ответил Смит и что-то кликнул на планшете. — Я уже занят вербовкой некоторых лиц… с низкой социальной ответственностью.       — Все чудесатее и чудесатее, — выплюнула я. — А они-то тут причем?..       — Йегер-младший, — начал Смит и сложил локти на стол, а пальцы — домиком, — слабое звено, через которое можно к ним подобраться. Если вы не знали, а вы вряд ли знали, — монотонно продолжил он, — парень широко известен в узких кругах любителей брейндансов… Правда, в основном в продаже все записи из пятизвездочных отелей.       — И что? — я отвернулась и засунула руки в карманы. — Уже все пересмотрели?       — Моя команда занимается этим вопросом не одну неделю. Контента достаточно. Нужного нам — нет.       Я старалась не подавать вида, что уже в курсе о маленькой восходящей порнозвезде, и приоткрыла рот, чтобы скорчить удивление.       — Мерзость. Можешь не продолжать.       Так, стоп… Все те брейны с Йегером-младшим были не нейросеткой? Настоящими? Настоящими, мать его?! А отстегивали ли малому процент за использование его хари и не только? Н-да, если так посмотреть, то даже разработку военной техники можно пустить на самотек и озолотиться на порнухе.       Чего скрывать, рожа у него смазливая. Эти большие глазенки милого щеночка, эти длинные волосы, собранные в гульку… Парнишка действительно выделялся на фоне тысячи пижонов, и сотни женщин наверняка неслись скупать это дерьмо тоннами. А уж если немного сменить вектор и перейти в гейский сектор…       Правда, корпорации и так ебали весь мир без прелюдии и смазки, зачем еще хотеть, чтобы тебя трахнул лично сам корпорат?       Смит, тем временем, пообещал до скорых встреч, после чего его телохранители вывели нас из кабинета и проводили до самой улицы.       — Что думаешь? План дерьма? Может, съедем, пока не поздно? — сказала я, постукивая носком по тротуару.       Тем временем Леви, и так тихий и молчаливый, походил больше на призрака, нежели на человека. Весь бледный, брел вперед по улице к месту, где я запарковала машину, и не смотрел по сторонам. Чуть не перешел дорогу на красный, успела дернуть за куртку.       — Ты совсем дебил?! — выпалила, — зашибут же! Это же Уотсон, тут часто еще и гонки по вечерам устраивают.       Небо уже горело красным.       — Забудь.       — Ну уж нет! — снова дернула за куртку и развернула Леви к себе лицом, вцепилась пальцами в плечи. — Слушай, если тебе тоже кажется, что все пахнет жареным, надо слетать с дела. Я… не против слететь. Найдем другого фиксера, ладно? Я поговорю с Падре, может, он тоже что-нибудь подкинет.       Не стала упоминать, что подкинет он только «нам», со мной Падре никаких дел иметь никогда не хотел, называя меня не иначе как бесполезным куском органики.       И в чем он, собственно, был не прав?       — Дело не в этом.       — А в чем? Чуйка плохая? Что, черт возьми, происходит?       — Забудь, — отчеканил Леви, сам взял меня за руку и перевел через дорогу.       Молча сел в машину, молча пристегнулся, скрестил руки на груди и открыл окно. Ехали в тишине — ничего нового, но в этот раз ощущалось особенно погано. Я опустила вниз окно со своей стороны и вырулила на трассу. Съезд отсюда будет не скоро, минут тридцать точно, но, кажется, нам обоим нужно было просто проветрить голову. Деньгами теперь разжились, можно жечь бензу и не думать о повышении цен. Хотя бы сегодня.       Ветер трепал волосы.       Вляпались. Мы вляпались по самые уши, стучало у меня в висках. Обратного пути нет и не будет, если мы возьмемся, если не откажемся прямо сейчас. Репутацию это, конечно, нам подмочит, но когда стоит выбор между подмоченной репутацией или штанами, то выбор стоял как будто между стулом с гвоздями и стулом с хуями.       За несколько минут до приближения к съезду с трассы Леви немного поднял стекло, оперся о него виском и тихо сказал:       — Они все здесь. Не только Ханджи.       — Ты о чем?.. — в непонятках спросила я.       — Люди, которых я знал в своем мире.       На педаль тормоза я надавила в ту же секунду, грудью впечаталась в руль. Нажался гудок.       — Жан, Эрвин, оба Йегера. Живут совсем другие жизни в этом мире.       — Жан тоже?.. Почему ты сразу не сказал?       — А надо?       — Желательно, — фыркнула. — Черт возьми, желательно!.. Я тут, знаешь, душу тебе вывалила, а о тебе знаю только имя, фамилию и вот эту вот дичь про другие миры.       За спиной уже начали сигналить. Проезжающие мимо по соседней полосе открывали окна и тыкали в меня средним пальцем. Я поставила машину на аварийку и показала фак в ответ. Если я сейчас продолжу рулить, то не уверена, что не съеду в кювет. Просто сидела и хлопала глазами, будто в них что-то попало.       — Пиздец. И когда ты собирался посвятить меня?       — Примерно никогда?       — И что изменилось?       — Не знаю, — ответил он. — Это может быть полезно для дела. Ханджи по характеру один в один. Жан тоже… Улавливаешь?       Улавливала.       Я уткнулась лбом в руль и пыталась переварить. Вспоминала все те крупицы, которые Леви говорил о себе. Ах да, никаких. Все, что он сказал, — показал ту сраную фотокарточку. Старую и мятую. На ней, кажется, была Ханджи в мужском костюме и шляпе, еще какая-то девушка и смазливый мужик, тоже в шляпе.       Смазливый мужик в шляпе…       Память у меня была ни к черту. Я крутила картинки в голове, пытаясь вспомнить, сопоставить, но память на лица у меня была дерьмовее некуда.       — На той фотке был Жан?..       Леви кивнул.       Серьезно? Серьезно?! Вот так?..       Повстречается ли нам еще и та вторая девушка с фотографии?       — И что нам с этим делать? Сможешь ли ты нагадить своим знакомым? Даже если…       — Что делать? Развалить этот ваш «Панцерон». Ты ведь помнишь, на что был заказ? Получишь, что хотела. И свалишь, куда хотела.       — Дело ведь не в этом.       На вторую часть вопроса Леви не ответил. Похоже, сможет. А смогла бы я, оказавшись в параллельной вселенной, пойти против Сирши? Против Бланки? Нагадить Джеки прямо в ладошки, зная, что в другой вселенной он меня не бросал?       — Если мы выйдем живыми.       — Об этом я позабочусь.

***

      Теперь вопросов по поводу странного поведения Леви, когда он видел новых-старых людей, у меня не возникало. Чел буквально встречал призраков прошлого, и мне совсем не хотелось уточнять, живых или мертвых.       Потому, когда спустя несколько дней на общем сборе появилась молодая девушка, одетая в настолько пошлое мини, что из него жопа вываливалась, а Леви снова напрягся, заиграл желваками, я просто положила свою ладонь на его руку и, едва касаясь, погладила косточки мизинцем.       Черт.       Ему ведь, должно быть, погано.       Я столько времени провела, упиваясь жалостью к себе, что не замечала никого вокруг. Я и моя болячка, мы шли всегда обнявшись и напялив шоры на глаза. А теперь, после этих крупиц откровений, мне хотелось сделать что-то, чтобы Леви тоже стало чуть легче в этом чужом для него мире.       Чувствовали ли ирландцы что-то похожее на то, через что сейчас проходит Леви, когда приплыли в Америку на непригодных для плавания судах во время картофельного голода? Что я могла сделать? Отсосать? Не захотел, лошара, а я ведь так хороша…       А чем еще помочь, я не знала.       — Итак, наша подставная кукла уже записала брейнданс с Йегером-младшим. Понадобилось несколько попыток, прежде чем он заказал ее в здание «Панцерона».       Леви напрягся. Выпрямил спину так, что казалось, будто швабру заглотил.       Пока мы слушали, я быстро набрала на телефоне сообщение и отправила ему:       «Все ок?»       «Я ничего не понимаю».       «Куклы — что-то вроде элитных шлюх, брейндансы — проекция воспоминаний прямо в мозг, проживаешь момент вместе с участником».       «Есть ли в вашем мире что-нибудь, что не подается прямо в мозг?»       «Хз. Любовь, наверное».       «Понятно».       — Сейчас, — сказал Эрвин и достал из верхнего ящика стола пачку купюр, перетянутых резинкой. — Если после всего Йегер еще раз тебя закажет — соглашайся, Микаса. Столько раз, сколько нужно. Заказчик оплатит каждый визит сверху.       Та кивнула, схватила деньги, запихала их в лифчик, утрамбовала, поправила сиськи и смерила нас взглядом сверху-вниз. Что уж врать, она была высокая, молодая, красивая… Идеально ровная карешка, волосок к волоску, сиськи такие здоровенные, что я не удивлена, почему Йегер-младший несколько раз повторил заказ именно на эту куклу.       Когда Микаса покинула кабинет, я присвистнула:       — Это ж каким надо быть дебилом, чтоб на рабочее место кукол таскать.       — Согласен, — кивнул Смит, — на Йегера-старшего рычагов давления нет никаких, неприступная крепость. Но брата в узде он удержать не может.       Леви едва заметно улыбнулся уголками губ.       — Будь у парня больше власти, город бы взвыл. Впрочем, и так взвоет, когда титаны поступят в оборот, — продолжил Смит.       — Это еще почему?       В голове я снова представляла, что сказал бы ДеШон. «Ты что, совсем тупая, Мендоза? Пораскинь своими куриными мозгами и сложи дважды два». Или «А никто не просил тебя, бля, думать».       — Представь, сколько людей с имплантами дороже ваших жизней вместе взятых потеряют работу, если в дело вступят роботы, которые не нуждаются в выходных, отпуске, сне и перерыве на обед?       — А техобслуживание? Подписки?.. — зачем-то спросила я, инстинктивно зажмурившись.       — Все еще перекрывает стоимость живой рабочей силы.       Н-да. Дрянью дело пахло. Пластмассовый мир и так давно победил, а теперь уж совсем окончательно. Может, это даже и хорошо, что Бланка свихнулась раньше, чем застала этот прекрасный момент вживую.       Я усмехнулась собственным мыслям.       Представила, как «Милитех» попер бы сестру пинками под зад, и ей пришлось бы с высококлассными военными имплантами работать где-нибудь в забегаловке.       — Ну, дамы и господа, — Смит смерил комнату шагами, держа в руках щепку. — Пройдемте в соседний кабинет. Ознакомитесь с планировкой здания.       Шла я как на казнь. Не свинтили, а в момент, как нас подключат к брейну, будет уже поздно. За то, что мы сядем и посмотрим на те коридоры, в которые Йегер пускает только элитных шлюх, нам уже кранты.       Да и куклам всем, которых он таскал на потрахушки в рабочие зоны, тоже хана. Сколько там этой сисястой Микасе? Она едва дотягивала до двадцатки, может, всего восемнадцать. Что вообще считается хуже, раскладывать клады или сосать чей-то хер за бабки? Второе я всегда делала задаром.       Нас с Леви усадили в кресла для брейнов, подключили к аппаратам, и снова знакомое:       — Нажмите кнопку слева, как будете готовы.       Леви с непривычки поозирался сначала по сторонам, потом глянул на меня и нажал первым. Я последовала за ним, уже предвкушая то, чего не особо хотела видеть воочию. Второй брейн в жизни, как-никак. Спасибо и на том, что первый хотя бы отдаленно приятным вышел.       Запись запустилась.       Открываю глаза. Стою в коридоре клуба «Рай». Вывеска горит голубым неоном прямо перед глазами: сложно спутать. Смотрю на ноги, тесемки босоножек впиваются в икры, пятки ноют. В жопу врезались стринги. Пытаюсь поправить, не удается, блядскую нитку зажевали булки.       Йегер-младший смотрит пристально, задрав подбородок вверх, оплачивает, кивает в сторону выхода. Телохранитель толкает в спину, запихивает в лимузин, как мешок. Йегер сверлит взглядом, молчит. Смотрю в окно — стекла затонированы. Кусаю губу изнутри, наверное, чтоб не видел. Сердце колотится бешено.       По всем ощущениям, в такой атмосферке и на городскую свалку вывезти могут, и ни дороги не знаешь, нихрена, едешь ли куда надо. Не то чтобы я страдала клаустрофобией, но воздуха с каждой минутой мне становилось мало, а стены сужались.       У Микасы клаустрофобия или это я уже себе напридумывала?       — Пойдем, — говорит Йегер, когда мы останавливаемся около главного здания «Панцерона». Этажей двадцать пять на первый взгляд, эмблема в виде микросхемы наверху, будто звезда на верхушке елки.       Минуем охрану, тут ее куча, прорва. Мотаю головой — камера, камера, камера. Крутятся нон-стопом. Наверняка еще и с распознаванием морды лица. Слепых зон почти не видно, только если идти по правой стеночке, но нам же должны выделить нетраннера, чтобы он снял это дерьмо, правда ведь?       А вот охрану, похоже, убирать придется самим. Хорошо еще, что титанов своих не напихали, с ними сложнее бы вышло. Человеку горло режешь, и он уже валяется, а там где рубить? В голову стрелять или, может, в ноги? Интересно, возможно ли победить Адама Смэшера, или этот гондон жив только потому, что как его убивать — непонятно? Может, стоит вообще в унитазе мочить, чтоб просто замкнуло, как фен?       Тем временем Йегер проводит сквозь длинный коридор, запоминаю что могу, тело съеживается. Мое или Микасы? Туалет, бухгалтерия, комната отдыха. Едем на седьмой этаж: отдел разработок, лаборатория, серверная. Все белое и стерильное, ни пятнышка, в стиле пресловутого ретрофутуризма. Так в старых фильмах представляли будущее, а кто-то — воплотил в реальность. Заводит в кабинет, а внутри все отделано темным деревом и зелеными бархатными подушками на кожаном диване. Я смотрю по сторонам: камеры висят со всех углов, пятая — над столом, каждая залеплена пластырем. Крутятся, как слепые котята.       Видела я что-то подобное в одном дерьмовом пятиминутном фильме.       Ведет рукой по заднице, залезает под юбку, сует палец прямо внутрь, бесцеремонно, я вздрагиваю, Микаса — нет.       Что-то говорит, но я не слушаю, стараюсь сосредоточиться на окружении. Палец гладит клитор. Интересно, что чувствует в этот момент Леви, ну, кроме испанского стыда?       Неумело, надо заметить, без нажима, просто возюкает, а не сосредотачивается на одной точке. Микаса стонет, и я чувствую — симулирует. Интересно, испытывают ли шлюхи вообще оргазм? А если клиент симпатичный, а если умелый? Йегер смазлив, этого не отнять, но меня коробит от одной мысли. Какой же он безрукий, надменный, даже пару слов выдавить не может, будто они платные. Будто если бы время или слова стоили денег, он не оплатил бы для себя премиум пакет на несколько жизней вперед.       Садит на стол, раздвигает ноги, ставит засос на шее, прямо над ключицами, целует в губы, до отвращения мокро. Будто собака лицо облизывает, все в слюнях, и щетина мелкая трется о кожу.       — О да, Эрен… — выдыхает Микаса.       Я пытаюсь разглядеть, что на столе, может, зацепки какие, бумаги, но там идеальный порядок. Ни одной папки с каким-нибудь вкусным названием, ящики — на замке, обычном ретро замке с ключом. Но картина Йегера-старшего висит странно, выпукло, под ней точно есть сейф, тайник, что угодно. Центральная камера над столом крутится влево-вправо, а затем поднимается и смотрит на картину, все повторяется.       Йегер отодвигает ткань трусов пальцами, расстегивает ширинку, вставляет. Суховато, трение отвратительно жжется. Микаса кричит «еще», я про себя повторяю «давай реще». С картины умным видом прямо в душу смотрит Йегер-старший. Руки сложены на груди, отглаженный белый халат, несколько морщин в уголках глаз. Почти мудрый старец-изобретатель, чтоб его. В одном из глаз мелькает проблеск.       Одну камеру засунули в картину, и младший братишка об этом не знает, так бы давно сделал своего бро пиратом хотя бы на холсте.       Насколько самовлюбленным дерьмом вообще нужно быть, чтобы повесить в рабочий кабинет портрет себя? Не удивлюсь, если Йегер-старший из тех, кто наяривает на свое отражение в зеркале, приговаривая, какой же он охуенный.       Тем временем Йегер-младший ускоряет темп. Интересно, как часто у них меняются охранники и разрешено ли им дрочить на рабочем месте? Кончает быстро, заправляет хер в штаны, кусает за ухо. Поправляю стринги, натягиваю юбку до самой задницы, встаю со стола. По бедрам течет теплое семя.       Зеленые занавески плотно зашторены, карниз широкий, чисто теоретически в нем тоже можно что-то прятать. Загоняюсь уже. Какой, нахрен, карниз, соберись, тряпка…       Тащит в лифт, в лифте нажимает «стоп», хватает за волосы, тянет голову вниз. Вырывает знатный клок, расстегивает ширинку и на этот раз снимает штаны. Камера в левом углу мигает красным: фоткает. Макушку прям жжет.       Облизываю головку, кончиком языка играюсь с уздечкой. Прикусить бы… Кровищи-то будет, немерено. Один из моих бывших, помнится, звонил в скорую с криками, что он умирает. Парамедики чуть со смеху не сдохли.       Надо будет потом спросить у Леви, каково оно — ощутить первый в жизни минет, когда его делают не тебе?       Надо отдать должное, сосет Микаса умело, я бы даже бабок ей заплатила за мастер-класс. Хреначит прямо горловой и не давится. Член вбивается прямо в гланды и по ощущениям проходит глубже, а рвотного рефлекса нет. Да и не то чтобы у него был прям толстый. Сосу… сосем? Сосем с упоением еще минуты две, я слышу, как Микаса в голове считает секунды. Кончает в рот, сглатываем.       Профи, что с нее взять — сглотнула так, что ни капли на язык не попало. Ни вкуса, ни консистенции. За это я даже готова пожать ей руку, а после шепнуть на ушко «научи, бля».       На десятом идем мимо новых дверей: почти все белые, без названий. Через каждые две — пульты управления, и стены, стены, стены… Йегер кликает по каждой ключ-картой, и они поднимаются, освобождая путь. Толстые, раздвигаются медленно, смотрю на внутрянку — титан, без вариантов. В конце коридора комната, огражденная заслонками и еще несколькими панелями доступа: сетчатка глаза, отпечаток руки, ключ-карта.       Уж не сюда ли нам надо?       Если Йегеры сосчитают два плюс два, а они, черт возьми, сосчитают, Микасе кранты.       Ее рожа засветилась на каждой камере.       И не только рожа.       Тащит в подсобку. Здесь одни швабры и чистящие средства, воняет сыростью. На ведре висит серая тряпка. Микаса пялится на тряпку, прижатая щекой к стене. Слезы выступают на глазах, жгут лицо. Сначала пытается кусать губу изнутри, затем — снаружи. Я — проживаю каждую секунду и не могу отделаться от мысли, что хочу оторвать этому уроду яйца. Все равно все мужские гормоны уходят не по назначению.       Неподготовленная задница трещит по швам, горячий член Йегера пульсирует в анусе, ерзает туда-сюда. Шлепок по жопе, плевок на хрен, повторить. Начинает скользить чуть легче, но я чувствую, как задница рвется, как сухо он двигается.       — Да, Эрен, боже…       Я с тобой не согласна, Микаса.       Из задницы течет теплое. Засовывает туда палец, обводит по кругу и ухмыляется.       — Завтра. В то же время. Я за тобой заеду.       Молча отводит обратно, к главному входу, совсем не стесняясь ни служб безопасности, ни старшего братца, ни даже бога, если бы он вообще существовал. Перед тем, как усадить в лимузин, целует в щеку.       Самое нежное, что было за весь вечер.       «Сеанс окончен», — сообщает механический голос, и экран гаснет.       Когда я сняла шлем, на всякий случай потрогала шею, но болезненного засоса там не нашла. Сразу дернулась к креслу Леви, а тот сидел, смотря в стену.       — Ну, не самая приятная сцена, да? — дергано усмехнулась. — Даже не представляю, что ты чувствовал. Женщине на это смотреть проще.       — Ничего, — сказал Леви. — Черный экран. И я не мог ни отключить, ни позвать кого-либо. Около часа пялился в темноту.       — Хрень какая-то, — буркнула я.       Обо всем доложили Смиту. Тот кивнул, забрал щепку и коротко сказал:       — Рипер знакомый есть? Или подкинуть? Уж не знаю, что у твоего друга с брейнами, но вопрос нужно решать уже сейчас, если поступят новые, ему придется их смотреть.       — Есть, — ответила я. — Свой. Я не доверяю левым. Думаю, понимаете…       — Понимаю. Даю время — дня два, нормальный спец должен управиться. Может, пайка отошла, бывает.       Я кивнула. Нас молча выпроводили из здания. Внутри все еще трепетал тупой страх: а если мы все сделаем, а нас так же вышвырнут, как котят?       — Что там такого было? — спросил Леви, — что это настолько важно посмотреть своими глазами?       — В основном планировка, — я пожала плечами. — Нам лучше знать, где камеры, пути отступления, куда идти. Когда окажемся на месте, у нас будет минут семь, может, десять на все про все. Идти нужно будет на автомате, будто мы там бывали уже тысячу раз. Есть, правда, нюанс…       — М? — он повернулся ко мне лицом.       — Йегер насильник, — ответила я, отвернув глаза, — а в брейне, ну… все ощущения, они настоящие. Ты чувствуешь… все.       — Черт.       — Черт, — повторила я. — Давай разделаемся с этим. Побыстрее. Наверное, действительно что-то просто отошло. Сейчас все исправим, и ты насладишься этим шедевром так же, как и я, блядь.       — Угу, — кивнул Леви. — Есть здесь где еда навынос?       — Проголодался?       — Почти.       — Есть вкусные буррито недалеко от Ханджи. Хочешь?       — Возьмем, — сказал Леви и молча сел в машину.       Я же села с осторожностью, боясь, что задницу сейчас прошьет резкой болью. Боли не было.

***

      Леви купил буррито, только один, но есть не стал. Когда мы заявились к Ханджи, первым делом протянул еду ей. Та оторвала голову от рабочего стола — чертила что-то, как старые пердуны, на бумаге.       — О, шикарно, — расплылась в улыбке, — честное слово, с утра во рту ни крошки, вы не представляете, тут такой заказ подогнали! Щас, все покажу.       Тут же принялась распаковывать буррито и жадно впилась, даже кусочек фольги откусила. Достала изо рта пальцами, прилепила на стол.       — Ша, ша, — жуя, проговорила она, махая свободной рукой, — вы обалдеете, там чел полностью заапгрейдиться решил, я почти закончила проект!       — Боже, cariña, давай в другой раз?.. Мы тут это, по делу.       — Тогда я доем, — буркнула Ханджи, прижимая к себе буррито. — Чего за проблема? Я его выше не сделаю, — кивнула на Леви. — Даже не просите, это долго и муторно!       Леви провел ладонью ото лба до подбородка.       — Брейны у него не работают. Вообще, никак, ты точно все по красоте сделала?       — А вот фас обидно было, — ответила она. — Может, это твой паленый вирусняк малину попортил? Щас разберемся, погодь, — снова впилась в еду, — а чего, подрочить захотелось?       — Прости, что? — спросил Леви, приподняв брови.       — Ну, брейны обычно для дрофки берут, — пожала плечами Ханджи.       — Работа, — коротко ответила я. — Подвернулось дельце.       Ханджи подняла голову вверх, улыбнулась во весь рот и слизала капельку соуса с верхней губы. Все равно чуть-чуть осталось.       — Больше пока сказать не могу, — отвернулась и уставилась в угол.       Сразу вспомнилась та подсобка со швабрами. Передернуло. В кабинете у Ханджи не было ни единого темного пятна, прямо как в коридорах «Панцерона». Теперь ясно, отчего там становилось настолько не по себе. Они напоминали мне операционную.       — Ладно, давай на кушетку, — Ханджи кивнула Леви, — шас.       Отложила буррито на стол, принялась намывать руки. Я же села в ее кресло у компьютера, прокрутилась несколько раз, отложила бумаги в сторону, чтоб не заляпать, и принялась подъедать остатки, крутясь из стороны в сторону.       — Да можешь на улице подождать или сходить куда-нибудь, если я тут надолго, тебе станет скучно.       — Пофиг, — сказала я. — Я все равно сейчас никого не хочу видеть.       — Говоришь так, будто реально посмотрела какой-то очень дерьмовый брейн.       — Ага, — фыркнула я. Очень хотелось прикрыть глаза, но как только я их закрывала, передо мной снова мельтешил болтяра Йегера. — И ему предстоит тоже его посмотреть. Скажи, песня?       — Я в восторге, — сухо сказал Леви и откинулся на кушетку.       Без особого интереса я пялилась за работой Ханджи. Как она залезла в свеженькие микросхемы, которые совсем недавно установила Леви в мозг, и принялась там копошиться. Леви валялся без сознания, потому Ханджи спокойно бормотала себе что-то под нос.       — Огурцы, мясо для бургеров, бобы в банке, ящик энергетиков…       Через, по ощущениям, полчаса она подключила шлем для брейнов сначала к башке Леви, потом к своей.       — А это нафига?       — Ща такой фокус покажу, — она махнула рукой, подзывая к себе. — Короче, смотри, брейны и в обратную сторону работают. Он сейчас спит, а значит, я могу видеть, что у него в голове.       — Hijo de… Это вообще легально?       — Ага, только на пятнадцать лет сажают, — пожала плечами. — Даже с маньяками такое проводить нельзя. Но у меня нет брейнов для затеста. Если картинка пойдет — значит, и брейны пойдут. Я всего на минуточку, — и подмигнула.       Впрочем, мы творим куда более нелегальное, так что какая, к черту, разница?       Оба аппарата замигали красным, и Ханджи тоже погрузилась в транс. Правда, кнопку отжала секунд через тридцать трясущимися руками. Тут же полезла к шкафчику с медикаментами, дрожа, набрала два шприца и один всадила Леви в вену на сгибе локтя.       А затем подошла ко мне, нагнулась, положила руку мне на плечо и тихо сказала:       — Пусть вздремнет. Потому что я тебе щас такое, бля, покажу…       Я снова пожала плечами. Так и шея скоро болеть начнет, черт. Что вообще могло меня удивить после сегодняшнего брейна? Только черный. Но едва ли у моей подруги-божьего одуванчика был снафф… А сильнее, чем от снаффа, охуеть невозможно.       — Показывай, — и усмехнулась, усаживаясь в ее рабочее кресло и ногами подкатывая себя к кушетке, как краб.       Ханджи подключила и меня, и себя к аппаратам и перед тем, как включить, сказала:       — Я тоже хочу на это посмотреть… Потому что это слишком многое объясняет.       Объясняет?..       Экран включился, и все загорелось белым.       Все буквальное белое, и я чувствую, как жжет глаза. Сзади кто-то кричит: «с ума сойти» и «боже, как больно!», но в груди зарождается какое-то приподнятое чувство, что боль кажется приятной.       Я смотрю на какого-то жирного мужика в пиджаке, к его жилетке прикреплены часы на веревочке, и щурюсь. Солнце бьет в глаза так, что слезы катятся сами по себе. Он о чем-то болтает, жестикулирует, но я почти не слушаю.       Смотрю вокруг, затем — вниз, и в голове мелькает «оно действительно такое яркое и такое теплое?». Рядом рыжая девушка и какой-то высокий блондинчик.       Ничего не понятно… И с чего охреневать-то?.. Хочется нажать кнопку, снять шлем и сказать коротко «Ханджи, ты меня наебала», но я не успеваю.       Картинка на секунду гаснет, мелькает, и я вижу Ханджи. Одета она странно — в узкие белые штаны и безвкусную короткую куртку, действительно, в очках…       Копается в каких-то пробирках.       Моргаю и оказываюсь в подвале: пахнет сыростью, плесенью и кровью. А Ханджи, моя Ханджи, методично выкорчевывает мужику ногти. Моя ты девочка, ну куда, блядь…       Кадры моргают один за одним, как в любительском слайд-шоу.       Снова запах плесени и до жопы темно, хоть глаз коли. Кручу головой по сторонам, вижу дома, здания, вроде, улица, поднимаю взгляд вверх, а неба-то нет. Камень, тупой серый камень. И душно, как же тяжело здесь дышать.       Вытираю со лба пот, а в руке маленький окровавленный ножик, точеный-переточеный.       Тело болит, кажется, лупили в живот и по почкам, чертовски хочется согнуться, но не получается. Снова верчу головой, и в груди бьется волнение, кажется, ищу кого-то важного. «Кто-то важный», высокий мужчина в шляпе, уходит, не оглядывась, и к горлу подступают злые слезы. Хочется плакать, но вместо этого наружу выходит ярость. Ножичек входит кому-то в брюхо по самую рукоять, по ладоням разливается теплая кровь.       Вытираю ножик платочком.       Моргаю.       Смотрю на руки — совсем маленькие, грязные, ногти обкусаны почти до мяса. Худая черноволосая женщина на кровати мечется в бреду и прерывисто дышит ртом. Поджимаю колени к лицу, скручиваясь в калачик.       Живот крутит до тошноты.       Картинка мигает.       Захлебываюсь. Кто-то сзади держит за волосы и окунает в лужу. Грязная вода попадает в нос, изо рта выплевываю.       Смотрю снизу вверх на мужчину и вижу… черт, Смита. Одет в такую же дурацкую одежду, что и Ханджи, только еще и плащ зеленый сверху напялил.       — Как тебя зовут? — спрашивает Смит.       — Леви.       Твою мать.       Охуеть не встать.       Нет. Бред какой-то… Мы смотрим на воспоминания Леви из другого мира? Методика просмотра воспоминаний до конца не изучена, по крайней мере, в официальных источниках… Так можно посмотреть всю жизнь человека на ладони?       Или это значит, что Леви гоняет эти воспоминания у себя в голове по кругу?       Картинка сменяется.       Смотрю на руки — совсем маленькие, почти чистые, ногти аккуратно подстрижены. Глаза закрываются, в ухо летит мычание колыбельной.       Засыпаю.       Ветер свистит в ушах, бедра напряжены, в руках поводья лошади. Мчусь по полю, среди таких же чудиков в зеленых плащах. Рядом — девушка рыжая, та же, что из первого воспоминания, и тот блондинчик. Во весь рот лыбится.       Я замираю и захлебываюсь воздухом.       Впереди несется… нечто. Как бред от бэдтрипа, как плохой сон, как…       Нечто, что нельзя описать ни словами, ни логикой, а только в какой-нибудь фэнтези-книжке или в постапокалипсисе. Ладно, апокалипсис тоже сойдет…       На толпу на лошадях, сквозь закатное солнце, несется гигант. Голый, но ни хрена, ни каких-либо других гениталий не видно. Рот — зубы есть, губ нет. Зрелище отвратительное, хочется отвернуться, но Леви, мать его, не отворачивается. И я не могу. Рыжая девушка с криками «их-ха-а!» взмывает в небо с помощью каких-то крюков и рубит голову одним ударом. Машет мне. Я киваю.       Лечу.       Кручу в воздухе такие кульбиты, что американским горкам и не снилось, но не тошнит совсем. Режу гигантов наотмашь — сначала сухожилия ног, бегу вверх по позвоночнику, один надрез на шее.       Леви ведь так же сражался, — проносится в голове. Так же рубил сначала сухожилия на ногах, чтобы враг не мог встать, а потом… Так вот откуда он этому научился.       Кровь брызжет в глаза. Жмурюсь. В груди бьется то ли чувство эйфории, то ли адреналин. Будто смешала энергетик с кофе и запила этим жужевом стимулянты.       Бьет легкая дрожь от предвкушения, но через секунду опускаюсь на землю, оглядываюсь, сердце падает вниз, и дышать становится нечем.       Я задыхаюсь.       Пытаюсь ухватить ртом воздух, но ничего не получается. Смотрю вниз, а по земле, с маленького склона, катится голова той рыжей девушки. Открытые глаза неимоверно хочется закрыть, но и шагу сделать не могу.       Поворачиваюсь в другую сторону — мертвый гигант, а рядом с ним — половина блондинчика. Ровно, мать ее, половина, рваная такая, с кишками наружу.       Кажется, что сейчас умру, но экран гаснет и включается в темноте.       Крыша, сижу на холодном камне, под ухо трещит та же рыжая девушка, о том, как прекрасна ночь, как прекрасны звезды, как прекрасно просто — видеть небо, и думал ли Леви когда-либо, что оно такое огромное и бескрайнее?..       Снова темнота.       Жру булку с привкусом плесени где-то в подворотне. Одежда тонкая и холодная, тело бьет дрожь.       Через секунду моргаю — и резко становится тепло, в камине потрескивают поленья, а рыжая девчушка еще совсем маленькая, сколько ей на вид, лет двенадцать? Сидит в углу и прижимает к груди птенчика. Я — методично тру тряпкой стол. И приговариваю, какая она дура, ради птенчика жизнью рисковать.       Отворачиваюсь, и губы расползаются в легкой улыбке.       В этот момент Леви еще не знает, что все они умрут?..       По щекам катятся слезы: мои собственные. Чувствую, как льются нескончаемым потоком, я сглатываю соль и оказываюсь где-то за сараями. Стою, преклонив колено перед Смитом, и обещаю все решить.       Смит говорит, что поведет новобранцев на смерть.       Чего, блядь?..       Поправляю на бедрах конструкцию, глажу большим пальцем рукоять меча и стараюсь идти, не смотря никому в глаза. Не получается — в подворотне блюют две девчушки. Чувствую, как губы кривятся от отвращения. Одна высокая, вторая — ниже. Обе трясутся, как листья на ветру, держат друг дружку за руки, и я замираю.       Это. Же. Я.       Да, прическа другая, но все остальные черты лица один в один. Моргаю, боясь, что кадр сменится, но он не меняется… Рядом, со мной в унисон, выворачивает и Бланку.       Кадр все же меняется. Лечу сквозь гигантов, навстречу чему-то невообразимому, иначе не сказать. Здоровенная обезьяна пуляет камни в толпу, что несется на смерть. В небе то и дело вспыхивают зеленый туман, а я ныряю в него на невероятной скорости и выпрыгиваю, разрезая обезьяну едва ли не поперек.       Свет на секунду гаснет.       Сижу в темноте, около палатки, вытянув ноги. Поленья потрескивают в костре. Милая рыжая девушка протягивает железную кружку с чаем, блондинистый мужик с похожей стрижкой на ту, что у Леви, говорит какой-то тост.       Все мигает, и я вижу эту же девчонку впечатанной в дерево, шея выгнута, глаза рыбьи.       Она снова улыбается, сербает чай.       Глаза рыбьи, шея выгнута неестественно.       — За до отвращения счастливый мир, капитан! — говорит она.       Глаза мутные. Смотрят прямо, блядь, в душу.       Может ли у человека остаться душа после пережитого?       Я хочу содрать с себя кожу и не понимаю, кто это чувствует: я или Леви, но как бы то ни было, сейчас наши ощущения чертовски сходятся.       Мужик блондинистый лежит в траве — верхняя часть тела у дерева, нижняя — чуть дальше.       — Сегодня такая хорошая ночка, капитан!.. — улыбается тот же мужик и чокается со мной кружкой чая.       Я хочу содрать с себя кожу.       Делаю глоток чая.       Все гаснет, а через секунду загорается новыми всполохами.       Потом воняет так, что я начинаю жалеть о том, что у меня есть обоняние. Воняет — от Ханджи. Щурюсь, провожу ладонью по лицу, пинками тащу ее до бадьи и не покидаю комнату, пока та не окунается в воду.       Та что-то кричит про нерациональность столь частых банных процедур, разбазаривание воды, дров и ее бесценного времени, которое она могла бы потратить на изучение титанов.       Через секунду она же взмывает на этом странном устройстве, ломающем все законы физики, в небо, а я — сижу в каком-то долбаном кукурузнике, и сердце колотится так бешено, что кажется, сейчас остановится.       Я вижу, как она несется на гигантов в одиночку и вскоре падает головой вниз, догорая, как спичка.       Кажется, что если я пошевелюсь, то точно умру. Пальцы — теперь на одной руке их всего три, сжимаются в тугой замок.       Ногти зато подстрижены аккуратно. Блядь.       Вырубайте. Вырубайте.       — Ханджи… Выключи… — бормочу. Руки не слушаются, будто не свои.       Никто не отключает.       Вместо этого я смотрю на очередную компашку людей в зеленых плащах, которые радостно распивают вино в лучах закатного солнца. Кадр сменяется, и я вижу, как они… Обращаются в гигантов.       Злость захлестывает с такой силой, что рублю их одной левой.       Вырубайте.       Вырубайте, мать вашу.       Вырубите!       Блядь.       Я все поняла, ладно? Хватит. Бойтесь своих желаний, да? Я не боюсь, я в ахуе. Я хочу, чтобы все закончилось, хочу потянуться рукой к кнопке выключения, но она будто занемела.       — Пожалуйста, сука, хватит…       Меня кто-нибудь слышит?       И вот, в моменте, когда кажется, что я уже больше не могу, блядское кино продолжается. Бородатый мужик, связанный и искалеченный, о чем-то со мной пререкается. Я — рулю повозкой и не особо его слушаю, злость внутри и так кипит. Орет все громче и громче, а в один момент уши закладывает. Лежу, смотрю в небо, голова — дурная-дурная, болит буквально все. Не то чтоб дышать — волосы, сука, болят.       Это конец?       Просыпаюсь и чувствую знакомые руки. Знакомые не только Леви — мне самой. Ханджи методично зашивает раны на лице, перевязывает пальцы, смотрит так горько, что слов не нахожу.       Когда, мать вашу, это закончится.       Блядский цирк.       Снова полет. Теперь какой-то отчаянный, бешеный. Кругом гиганты, которые слились в какую-то громадную гусеницу, один — прокусывает ногу, и та виснет тряпкой. Больно так, что кажется, сейчас вырвет.       Я моргаю изо всех сил, только бы кадр сменился.       Кадр меняется.       Я пялюсь на кафель и не могу пошевелить ни пальцем, только моргать. Тело — сверху, голова снизу. И задыхаюсь.       Экран наконец-то, сука, гаснет.       Когда Ханджи сняла с меня шлем, ее трусило. Меня — не меньше. Я тут же обняла ее. Уж не знаю, видела ли она в этих воспоминаниях собственную смерть, но я на всякий случай сжала руки на ее плечах крепче.       — Это пиздец.       — Это пиздец, — повторила Ханджи и вогнала Леви в вену второй шприц. — Он проснется через пять минут. Брейны теперь работают. А я, кажется, хочу подумать… — она мялась с ноги на ногу, — о смысле жизни, ладно? О параллельных вселенных, обо всем вот этом… Мы разговаривали, знаешь?.. О концепции параллельных миров, о том, что Леви — откуда-то «издалека», а я смеялась, поддерживала этот абсурд, думала поначалу, что он долбит что-то синтетическое.       — То есть, спросить ты у меня ничего не хочешь? — я нервно хохотнула. — О том, знала ли я? О том, знала ли я, насколько…       — Уволь, — она мотнула головой. — Черт… Теперь понятно, чего он так ко мне тянулся. Я, знаешь, сначала думала, выебать хочет…       — Н-да.       — Идите домой. Ладно?..       — Дважды повторять тебе не придется.       Прежде чем Леви проснулся, я успела трижды ополоснуть лицо ледяной водой и прополоскать глаза. Он, конечно, вряд ли догадается, в чем дело, ведь… в его мире, похоже, даже телефонов не было, что уж говорить о столь продвинутых технологиях.       Главное прикинуться ветошью.

***

      Сразу, как мы вышли от Ханджи, я курила затяжку за затяжкой, пытаясь выгнать из головы ад. В принципе, теперь понятно, почему Леви не спешил делиться никакой правдой о себе. Стала бы я? О нет, вряд ли. Я бы вскрылась при первой возможности, чтобы не носить в своей голове столько.       Как он, сука, спит по ночам вообще?       Под глазами, конечно, синяки, но Найт-Сити вообще сну часов пять уделяет, может, шесть, если ты вытянул счастливый билет.       Лучше захлопнуть варежку и проводить его до Смита, пусть прочувствует уже минет в полной мере, от первого лица, может, поделится впечатлениями.       Правда, пока мы торчали у Ханджи, улицу перегородили. Траума-тим уже разбирала в свои летающие посудины спецназовцев, некоторых — сразу в черном пакете. А во главе всего этого безобразия лежала очередная груда металла и мяса. К горлу подкатывает тошнота.       Я бы с удовольствием срезала путь, но гады засрали всю улицу, пройти получится только по прямой.       — Хочешь, закрой глаза, — сказал Леви и положил руку мне на плечо.       — Пф, — я дернулась, — что теперь, ото всего бегать? Ну уж нет. Может, клин клином вышибают, как думаешь? Ну там, посмотри страху в лицо, все такое. Боишься высоты — прыгни с тарзанки, темноты — сходи на хоррор-квест…       — С тарзанки прыгать пойдешь?       — Ага. С разбегу.       Я сглотнула и шагнула навстречу своему страху. Не без заслуги Леви, конечно. Если человек может жить с таким дерьмом в голове, то чем я хуже, слабее и дальше по списку?       Никому нет дела до киберпсихов, это не сцена убийства, так, мусор, который нужно убрать — органику отсортировать и сжечь, импланты переплавить и переработать в новые, подумаешь.       Мне просто хотелось посмотреть в эти глаза. То ли человека, то ли робота, сумасшедшего, уже непонятно. Бланку мне не показали — утилизировали и ее, и ее вещи раньше, чем я успела мявкнуть. По бумагам она принадлежала «Милитеху» с потрохами. Не зря, когда мы шли по улице, а на ней была зеленая куртка от корпорации, нам вслед кричали «Милитеховская подстилка».       В чем они были не правы?       Глаза у трупа были обычные. Такие же, как у Сирши, такие же, как у трупов из видений Леви. Уже помутневшие, застывшие во времени, как циферблат часов, в которых села батарейка.       На фоне с билборда заиграла голосовая реклама — «лолли-попс — мы научим мир сосать!».       Я пнула гильзу около трупа и присвистнула. Может, и правда полегчает? И в следующий раз меня не передернет, по спине не поползет холодный пот, и я не буду проигрывать в голове тот дебильный телефонный разговор с секретаршей из «Милитеха», думая, что я могла бы изменить?       Ну там, собаке собачья смерть, сам ебанулся, сам виноват?       На земле валялся телефон с треснутым дисплеем. Я оглянулась по сторонам и провела пальцем по экрану — требует идентификацию лица. Не знаю, что управляло мной, но я приложила его к лицу трупа, и телефон приветственно щелкнул. На заставке были цветочки… Белые, желтые, голубые, сраный букет, нарисованный от руки на криво начирканном голубом фоне, будто пятилетка красил.       Это не мой телефон. Мне бы бросить его, может, даже растоптать, чтобы гребаные корпораты не лазили по чужим девайсам, но, кажется, меня было уже не остановить. Я принялась листать журнал звонков: мама, мама, мама, три пропущенных, любимая, любимая — пропущенные. Кнопочка, Кнопочка, Кнопочка — непринятые, все три. Около имени «Кнопочка» — сердечко, розовое.       Наверное, Кнопочка эти каляки-маляки и рисовала.       Леви уставился на меня из-за спины, его взгляд будто прожигал сзади.       — Ч-чего пялишься?       — А ты?       — Хочу понять. Понять, ладно?..       — А я думал, вчерашний день ищешь.       — Его тоже, — фыркнула я и залезла в смс.       «Ваша страховка успешно аннулирована. Теперь медицинские рецепты вы можете оплачивать только самостоятельно».       «Процесс увольнения из корпорации «Арасака» завершен. Доступ к корпоративному оборудованию закрыт. Подписка на корпоративные импланты аннулирована. Просьба сдать корпоративные импланты или оплатить сумму в полном объеме, в противном случае в течение трех дней будут начислены пени».       С остервенением я продолжила листать вниз.       Список покупок, вопросы от Кнопочки: «папа, ты сегодня будешь ночевать дома?». От любимой: «мы справимся, я возьму кредит».       «Ваш процесс увольнения из корпорации «Арасака» почти завершен, убедительно просим 12.10 сдать в эйчар-отдел карту доступа и корпоративное оружие. Ожидайте дальнейшие инструкции по электронной почте и по указанному в рабочем контракте телефонному номеру. Благодарим за сотрудничество».       Любимая пишет, парой дней ранее: «Это не шутка?.. В смысле, блин, сокращение? Они же только недавно нашпиговали тебя имплантами сверху донизу, как мы расплатимся? А за лекарства? Ты можешь поговорить с начальством?».       «Поздравляем, вы были выбраны одним из кандидатов на сокращение в корпорации «Арасака». Ваш доступ к корпоративным счетам, страховке и киберимплантам будет ограничен в течение недели, настоятельно рекомендуем уладить все рабочие вопросы и явиться в офис 15.10 для передачи корпоративного имущества. Пожалуйста, не отвечайте на данное сообщение, оно отправлено автоматически».       Телефон я растоптала.       — Пойдем. Посмотришь, чего Смит там тебе заготовил. Не мне одной сегодня на фильмы ужасов смотреть, правда же? — и нервно хохотнула.       Надо переключиться. Срочно. Послушать впечатления Леви о минете от первого лица, от анального проникновения, черт, даже о плане здания. Потому что если я стану напрягать мозги и думать об этих чертовых смс-ках, мне понадобится палата с мягкими стенами.       Стоило ограничиться взглядом в глаза. Или прыгнуть с тарзанки.

***

      Смотреть брейн Леви я отправила в одиночку, а сама забурилась в клуб игровых автоматов. Бадминтон против искусственного интеллекта звучал около отвратительно, но отлично разгружал мозг. Все равно жидкость в сигарете закончилась, а фильтр начал противно отдавать гарью.       Когда Леви постучал мне по плечу, едва ли не получил в морду ракеткой. Перехватить успел, зараза.       — Ну? Как тебе?       — План здания ясен. Остальное комментировать не хочу.       — Н-да, — ломано хохотнула я. — Ожидала от тебя более бурной реакции. Фейерверков там, знаешь, возмущений…       — Рано еще возмущаться.       — О как.       — Поехали уже домой. Хочу прочистить голову.       — Ершиком?       — Что, прости?       — Забей. Поехали.       А я бы, впрочем, не отказалась бы засунуть ершик в левое ухо и вытянуть через правое. Может, хоть так наступит нирвана.       У Леви, похоже, было свое понятие нирваны. Как только мы вошли в дом, он подоставал все чистящие средства и тряпки со всех полок и методично принялся тереть стены.       И правда, кому понравится сосать мужикам.       Я охнула и тоже взяла в руки тряпку, обильно смочила ее в тазу с хлоркой и принялась протирать поверхности. Через несколько минут голова уже закружилась, но запах стерильной чистоты оказался тем, что нужно. Головная боль замещала собой все мысли и чувства, заставляя сосредоточиться на себе. Но окна я все же открыла.       Квартиру мою драили вдвоем, до самой темноты. Нам обоим, похоже, жизненно было необходимо чем-то занять руки.       — Знаешь, нормальные люди расслабляются иначе.       — И как же в вашем мире расслабляются?       — Трахаются, — я пожала плечами. — Знаешь, очень медитативный процесс, не понимаю, почему ты его игнорируешь.       Леви ничего мне не ответил, только вздохнул и как-то слишком тщательно сполоснул тряпку.       Я включила на фоне «Игру на выживание», реалити-шоу о том, как миллионеров завозят на необитаемый остров и они пытаются ловить рыбу гарпунами. До задницы тупое шоу, все давно знают, что на этом острове стоит пятизвездочный отель с омарами, черной икрой и личным массажистом, а перед съемками участников мажут грязью, но смотреть все равно потешно. Даже после сливов масштабов наебалова.       — Подстрахуй, — сказал Леви и кивнул на стул. — Подержи, у тебя там паутина.       — И чем тебе пауки помешали…       Сам встал на мягкий стул и шваброй принялся стряхивать жилища пауков из углов на потолке. Я же обнимала его за ноги и пялилась в стену. Где-то там наверняка сидел паук и наблюдал, как его дом варварски крушат щеткой за один евродоллар.       Засыпала я уже на чистых ароматных простынях. Вот только сон совсем не шел. То болтяра Йегера вставал перед глазами, то обкусанные до мяса ногти на маленьких ручонках Леви, то смс тому киберпсиху от «Арасаки» с насмешливым «поздравляю, вы попали под сокращение».       Кто вообще в здравом уме говорит на такие вещи «поздравляю»?       До двух часов ночи я ворочалась и пялилась то в потолок, то в стену, но сон никак не шел.       — Леви? Спишь?       — Чего надо? — тихо ответил он, лежа лицом к потолку.       — Чего не спишь?       — Я мало сплю.       С моими новыми знаниями от мысли, почему он не спит, мне становилось настолько погано, будто я лежала на гвоздях. Нет, надо что-то сделать…       Я встала с кровати, почесала задницу и побрела на кухню. Налила себе стакан воды, она вышла слишком теплая и в ней ощущался привкус труб, но выливать не стала, выпила так. Затем залезла в шкаф, где лежала целая упаковка мелатониновых мишек с клубничным вкусом. Десять миллиграмм, они даже Джеки сваливали за минут пятнадцать, когда он хотел на третий раунд, а у меня уже вагина стиралась от его подвигов.       — Будешь конфетку? — я протянула Леви желейку, как ни в чем ни бывало.       — Зачем?       — Просто конфетка. Сьешь, — пожала я плечами и дождалась, пока он отправит ее в рот.       — Это какой вкус?       — Клубника.       — Не похоже.       — Ну уж извините, — фыркнула. — Не самые крутые конфетки у меня.       После, когда я убедилась, что он проглотил, улеглась в свою кровать и еще какое-то время пялилась на его неподвижный силуэт в темноте. Через минут десять проверила:       — Леви? Спишь?       Никто не ответил.       — Спи-и-ишь?       Тишина.       — Леви, небо падает! — крикнула я громче, но в ответ мне он только сонно сопел.       Я не могла избавить от кошмаров его голову. Воспоминания можно только посмотреть, и то, не совсем легально, а вот стереть… Это, кажется, неподвластно даже сильнейшим мира сего.       Пусть хоть тело немного отдохнет.