Кровавый дуэт

Петербург в апреле был отвратителен: серое небо, противный туман над Невой и колючий ветер, который пробирал до костей даже сквозь несколько слоев одежды. Но внутри «Юбилейного» погода не менялась годами, здесь всегда царил один и тот же климат: пахло свежезамороженной водой и едва уловимым, но едким аромат мази для суставов. Пётр Гуменник стоял у бортика, глядя на пустую арену. Освещение было лишь над центром катка, оставляя углы в густой, почти осязаемой тени. И в этой тишине его собственное дыхание казалось оглушительно рваным, тяжелым и свистящим в легких.  Ему было тридцать. Его тело больше не было послушным инструментом, теперь это был капризный, изношенный механизм, который требовал ежедневных переговоров с самим собой. Колени ныли на погоду, спина стреляла после каждого каскада, а голеностоп напоминал о себе глухой болью при каждом шаге. Петя медленно провел языком по внутренней стороне щеки и нащупал привычный неровный рубец — след от зубов. Короткое, резкое движение челюстью, и рот наполнился густым, знакомым привкусом.  Железо.  Кровь всегда имела вкус. Солоноватая горячая жидкость брызнула в рот.Этот вид селфхарма стал его единственным способом отрезвления, когда перед глазами начинали плясать черные мушки от многочасовых тренировок и отсутствия нормальной еды, боль возвращала его в реальность. Один укус — и туман рассеивался. Один глоток собственной крови — и можно было заходить на еще один прыжок. Он уже месяц жил в режиме контролируемого распада собственного организма. Голодные обмороки стали привычкой, их Гуменник научился скрывать даже от тренера. Даже от Вероники Анатольевны, которая, казалось, даже и подозревать не могла, на что способен ее ученик. Спорт требовал полной отдачи, и Петя отдавал — кусок за куском, пока от него самого почти ничего не осталось.  Это был его последний сезон, его финал. И он должен был быть безупречным, даже если после него Петр просто перестанет существовать как личность. Он вышел на центр, лед под коньками заскрипел.В голове тут же всплыл образ.  Илья. Малинин тренировался в Москве,под началом своих родителей, когда-то тоже известных фигуристов. Илья был воплощением хаоса и первобытной мощи. Он был младше, он был сильнее, и он был тем самым «будущим», которое безжалостно наступало Пете на пятки.  Каждый раз, когда Гуменник видел его в новостной ленте или на совместных сборах, внутри что-то болезненно скручивалось в узел.  Это не была просто конкуренция. Это было чувство абсолютной, выжигающей неполноценности. Илья прыгал четверные аксели так, словно законов физики не существовало, а Петя же каждый свой оборот вырывал у земли с боем, кровью и потом.  Он ненавидел думать о Малинине, потому что мысли о нем приносили боль большую, чем искусанные в кровь щеки. Илья был живым напоминанием о том, что время Пети истекло. Гуменник заложил крутую дугу, набирая скорость, ветер засвистел в ушах, а тело сжалось, как пружина. В воздухе его повело. Приземление вышло грязным— лезвие соскочило, и Петя рухнул на колено, проезжая по льду несколько метров. Боль была ослепительной, но он лишь крепче сжал челюсти, снова впиваясь зубами в измученную плоть щеки. Он поднялся, игнорируя дрожь в ногах, рот снова наполнился металлическим вкусом. Гуменник сплюнул розовую слюну прямо на лед , и этот след начал замерзать, превращаясь в крошечный алый рубин на девственно чистом полотне. Ему не хотелось признаваться себе, что он ждет встречи с Ильей на ближайшем турнире. Ждет и боится. Боится увидеть в его глазах ту самую жалость, которую Малинин иногда бросал на старших товарищей. Петя предпочел бы ненависть, предпочел бы, чтобы Илья видел в нем врага, а не рассыпающегося на части человека. Их история с Ильей не была красивым романом из тех книжек, что Петя любил читать в юности. Это была история  о медленной и изнурительной погоне. Они столкнулись много лет назад, когда Илья был еще почти ребенком, а Петя — подающим большие надежды юношей. Тогда это казалось просто очередным соперничеством, «здоровой конкуренцией», как любили говорить тренеры. Но с каждым годом между ними что-то неизменно менялось.  Гуменник вспомнил один из тех редких моментов за кулисами чемпионата, когда они остались одни в полумраке микст-зоны. Илья тогда прыгнул свой очередной невероятный четверной, а Петя едва дотянул программу на морально-волевых. И Илья подошел к нему — разгоряченный, сияющий, пахнущий льдом и чем-то неуловимо древесным— и просто положил руку на плечо. Короткое, почти случайное прикосновение, которое выжгло на коже Пети невидимое клеймо. — Ты сегодня откатал, как в последний раз, — сказал тогда Илья, и в его голосе не было ни капли издевки. Только что-то странное и заставляющее сердце сильнее биться, — Я восхищен. Петя тогда промолчал. Он лишь сильнее сжал челюсти, чувствуя, как внутри завязывается тот самый горячий узел.  Именно тогда он впервые понял: то, что он чувствует к Малинину — не злость и не зависть. Это была болезненная, выламывающая ребра потребность быть признанным именно им. Быть равным.  Но проблема в том, что они никогда не были равны. Петя сделал резкий поворот, и лед под ним протестующе заскрипел.  Он понимал это с жестокой ясностью: они идут по разным путям. Между ними не могло быть ничего, кроме этой странной, ломаной дружбы-соперничества. Спорт не оставлял места для нежности. На льду ты либо хищник, либо добыча. И Петя слишком долго пытался быть хищником, зная, что его зубы уже сточились. «Мы партнеры по несчастью, — думал он, заходя на очередной прыжок. — Мы два дурака, которые отдали жизнь за право называться лучшими на куске какой-то замороженной воды». Его тошнило от этой мысли. Он представлял, как мог бы коснуться Ильи не на камеру, а по-настоящему. Провести пальцами по скуле, почувствовать жар его кожи, почувствовать, как мышцы напрягаются под его футболкой.  Но эта фантазия была опаснее любого падения, она на была предательством всего того, во что он верил. Петр снова прикусил щеку и острая боль на мгновение оттеснила моральную, ту самую, что жгла легкие изо дня в день. Кровь смешалась со слюной, и этот металлический вкус мгновенно отрезвил. Между ними пропасть, между ними невозможна близость, потому что пока Илья растет, Петя должен разрушаться и медленно погибать. Таковы правила. Чертовы правила спорта и медийной личности. Он вспомнил взгляд Ильи — ясный, прямой, полный какого-то немого вопроса, на который Гуменник никогда не решался ответить. Каждый раз, когда Малинин смотрел на него дольше секунды, Пете хотелось сорваться с места и бежать куда глаза глядят. Бежать от этого напора, от этого невозможно синего взгляда, от этого осознания, что он хочет сдаться человеку, которого должен побеждать. Гуменник закончил вращение, почти задыхаясь. Сердце колотилось где-то в горле, боль отдавалась в висках.  Он стоял посреди пустого катка, и ему казалось, что стены «Юбилейного» медленно сжимаются, превращаясь в тиски.  Больно было не от того, что карьера заканчивается. Больно было от того, что в его финальном сезоне главным героем был не он сам, а какой-то мальчишка, который даже не знал, как сильно он разрушил всё то, что Петя так тщательно строил внутри себя. Кирпичик по кирпичику, из года в год. От вкуса железа во рту Петю затошнило. Хотелось выплюнуть всю ту горечь, что осела у него на языке. Он коснулся пальцами губ и увидел на них капли крови.  — Смешно, — Гуменник усмехнулся, вытерев ладонь о штанину. Где-то там, в Москве, Илья, вероятно, сейчас тоже был на льду. Легкий, сильный и недосягаемый.  И абсолютно, смертельно и до ужаса чужой.