ИМЕНА ОГНЯ

Небо над Химрингом затянуло иссиня-черными тучами, хотя до заката было еще далеко. Ветер принес запах старой крови и грозы. Стража на стенах вскинула луки, когда из облаков, подобно сорванному лоскуту ночи, рухнула огромная тень. Тхурингветиль, вестница Ангбанда, опустилась на главную площадь крепости. Ее огромные перепончатые крылья, когтистые и жуткие, еще содрогались, когда она приняла облик высокой, бледной женщины в плаще из живых теней. Она не произнесла ни слова. Ее лицо было маской ярости и бессилия, ибо воля Врага, скованная его же собственной Клятвой, гнала ее сюда против воли. Маэдрос вышел ей навстречу. Он не надел доспехов, на нем был лишь простой хитон, а на руках он держал обоих младенцев. Рыжие кудри детей огненным ореолом выделялись на фоне серых камней Химринга. Гхаш стояла за его спиной, неподвижная, как железная статуя, скрестив руки на груди. Она смотрела на посланницу Моргота с холодным торжеством победительницы. Тхурингветиль медленно протянула руки, скрытые широкими рукавами плаща. В каждой ее ладони, обернутой специальной тканью, которая едва сдерживала сияние, лежало по Сильмариллу. Камни пульсировали, их свет пробивался сквозь пальцы вестницы, заставляя ее кожу дымиться и чернеть, но она не могла их выпустить, пока не исполнит волю хозяина.— Клятва Владыки Мелькора исполнена, — прохрипела она, и этот звук напоминал скрежет металла по кости. — Примите дары Владыки своим детям, Маэдрос Феанорион и Гхаш из ям Ангбанда. Она подошла вплотную. Сияние камней озарило лица младенцев. Те не зажмурились; напротив, они потянулись к свету своими маленькими ручками, и в полумраке блеснули их острые клыки. Когда пальцы детей коснулись священных камней, Тхурингветиль вскрикнула — не от боли, а от ужаса. Камни, которые жгли богов и героев, не причинили вреда детям Маэдроса и Гхаш. Маэдрос принял Сильмариллы, прижимая их к грудям сыновей. Весь Химринг залило ослепительным светом, от которого тени Ангбанда начали таять и отступать. — Передай своему господину, — голос Маэдроса был полон ледяного спокойствия, — что Клятва Феанаро исполнена. У нас нет больше нужды воевать за Камни, они у нас. Теперь пусть Враг боится тех, кто будет их носить. Тхурингветиль обратилась в летучую мышь и с диким воплем рванулась в небо, стремясь как можно скорее скрыться во тьме севера. * * * Маэдрос посмотрел на Гхаш, и смех его оборвался. Она впервые за все бесконечные месяцы их союза сменила маску хищного безразличия на нечто иное. Это не была мягкая улыбка эльфийской девы. Это была усмешка триумфатора, который только что разыграл последнюю карту в партии, длившейся всю жизнь. В ее глазах, желтых и глубоких, как янтарь, отражалось сияние двух Сильмариллов, которые Маэдрос все еще прижимал к сыновьям. — Ты исполнил свою Клятву. — Голос Гхаш прозвучал в тишине зала как удар молота. — Кровь Феанаро получила свое. Пора поговорить о моей клятве. О той, что я дала сама себе в зловонных ямах Ангбанда, когда еще была жалким орчонком и рвала глотки сестрам за обглоданную кость. Она сделала шаг к нему, и сталь ее доспеха хищно лязгнула. Она положила тяжелую, сильную ладонь на плечо Маэдроса, и в этом жесте было столько же власти, сколько и в его короне. — Я поклялась, что однажды мои сапоги будут попирать землю самих твоих богов, — прошептала она, и в ее голосе вибрировала непоколебимая воля. — Я поклялась, что на мне будет корона, которой не постыдился бы сам Владыка. Ты имеешь право на путь домой. Ты — король, Маэдрос Высокий. И раз ты взял меня в жены по закону и по плоти, я — твоя королева. Прикажи строить корабли, муж мой. Мы пойдем на Запад. И горе тем Валар, которые посмеют закрыть врата перед матерью наследников Сильмариллов. Слова Гхаш ударили Маэдроса сильнее, чем когда-то молот палача на Тангородриме. Он замер, всё еще сжимая в ладонях два пылающих Сильмарилла, и почувствовал, как мир вокруг него совершает последний, самый крутой разворот. До этого момента он верил, что Гхаш — лишь инструмент судьбы, грозное и неизбежное следствие его собственного падения. Он думал, что в этом союзе воля принадлежит только ему, а она лишь принимает его жертву. Но когда она произнесла: «Теперь моя Клятва», Маэдрос ощутил почти физический толчок. Он посмотрел на неё — на эту женщину, которую он считал порождением Тьмы, — и вдруг увидел за её суровым лицом целую жизнь, полную такого же неистового пламени, которое сжигало его самого. У неё была Своя Клятва. Пока он грезил о камнях своего отца, она, в своих зловонных ямах, грезила о его мире. Пока он падал с высоты своего величия, она карабкалась вверх из бездны. Он представил путь Гхаш так, как будто увидел ее глазами. В зловонных глубинах Ангбанда, где воздух был пропитан парами серы и криками истязуемых, маленькая Гхаш вжималась в осклизлую стену. Ей было не более десяти зим по меркам людей, но она уже знала вкус собственной крови, смешанной с грязью. Перед ней стояли ее сестры — старшие, сильные, с глазами, в которых горел голод и животная ярость. В центре круга лежал кусок сырого мяса варга, за который полагалось убить. Ее ударили в лицо, выбив первый клык. Гхаш упала, чувствуя, как холодный пол обжигает содранную кожу. Над ней смеялись — хрипло, зло, как умеют только те, кто рожден в тени. Именно тогда, прижатая к камням, задыхаясь от унижения и вони нечистот, она не заплакала. Она впилась ногтями в трещину в полу и дала себе клятву, которая стала ее становым хребтом. «Я клянусь, — молчала она, сплевывая кровь, — я вырву у мира полную победу! Мои сапоги будут попирать земли самих Богов. На моей голове будет корона, а не вши, и она будет моей по праву. И никто тогда не вырвет кусок из моего рта». Она выжила. Она съела это мясо. Она убила тех, кто над ней смеялся. Но эту память о маленькой, избитой девочке в ямах она заперла в самый глубокий сундук своей души, чтобы никто и никогда не увидел ее слабости. В этот миг Маэдрос почувствовал с ней такое глубокое родство, которое пугало больше, чем сама смерть. Это не было родство крови или духа — это было родство двух Клятв, которые встретились и переплелись. Он понял, что всё это время он не был один в своем безумии. Когда она заговорила о сапогах, попирающих землю богов, и о короне на своей голове, Маэдрос ощутил волну дикого, колючего восторга. Его всегда тяготила святость Валинора, его всегда жгло высокомерие Валар. И мысль о том, что эта орчиха — его жена, мать его детей — войдет в чертоги Манвэ и заставит их всех принять её, наполнила его сердце ликующей яростью. Он посмотрел на свои руки — одна из плоти, другая из пустоты. Гхаш была его второй рукой. Той, которую он потерял, но обрел вновь в ином, более грозном обличье. Маэдрос коснулся её лица — впервые не как должник, но как соратник. Он увидел в её глазах ту же бездну, что была в его собственной душе, но в её бездне не было отчаяния — только победа. — Твоя Клятва… — выдохнул он. Осознание прошило Маэдроса насквозь. Он увидел в Гхаш то, чего не было ни в его отце, ни в нем самом, ни в его братьях. Они, принцы Нолдор, давали свою Клятву в сиянии факелов Тириона, окруженные восторженной толпой. Они призывали в свидетели самого Эру Илуватара, Тьму и Манвэ, ища опору в великих силах, надеясь на то, что само мироздание зафиксирует их волю. Их Клятва была криком гордыни, подбитым страхом и жаждой мести, облеченным в торжественные слова древних наречий. Гхаш дала свою клятву в тишине. В удушливой вони ям, захлебываясь кровью, когда над ней не было ни бога, ни свидетеля, кроме равнодушных стен Ангбанда. Она не призывала Эру — она знала, что Эру не смотрит в навозные кучи. Она не взывала к Пустоте — она сама была частью этой Пустоты. Она дала клятву Самой Себе. Маэдрос понял: её воля была чище и страшнее. Ей не нужны были свидетели, чтобы держать слово. Ей не нужно было проклятие Валар, чтобы идти вперед. Она была единственным мерилом своей правды. Пока он и его братья искали оправдание своим злодеяниям в «священном долге» перед отцом и Богом, Гхаш просто исполняла волю маленькой девочки, решившей выжить и победить. Это была клятва без пафоса, без свидетелей, без надежды на искупление. Клятва, рожденная из чистого отрицания смерти. Маэдрос коснулся своей пустой руки, а затем — стальной перчатки Гхаш. Он почувствовал себя слабым. Вся их высокая трагедия Нолдор, все их песни и плачи показались ему детским лепетом по сравнению с этим безмолвным, гранитным упрямством существа, которое создало себя из ничего. — Мы звали Эру, чтобы он нас услышал, — прошептал Маэдрос, не отрывая взгляда от её лица. — А ты... ты сама стала своим богом в ту ночь в ямах. Ты страшнее моего отца, Гхаш. Потому что ты не боишься быть забытой Небом. Ты уже там была. В этот момент его любовь к ней — та странная, дикая любовь, рожденная в Химринге — наконец открылась ему в его собственном сердце. Он понял, что пойдет за ней в Валинор не потому, что это его дом, а потому, что он хочет быть свидетелем того, как эта Клятва, данная в грязи, заставит богов склонить головы. Он склонился и поцеловал её ладонь — ту самую, которой она когда-то рвала мясо в ямах. — Прикажи строить корабли, — повторил он её слова, и на его губах заиграла улыбка, от которой вздрогнул бы сам Феанор. Он засмеялся, и в его смехе была странная, дикая легкость. — Ты права, королева, — произнес он, выпрямляясь. — Если уж мы перевернули этот мир, то не стоит останавливаться на полпути. Мы пойдем туда вместе. Мы пойдем за море. Я надену на тебя корону Нолдор, и пусть Аман содрогнется. Ты заслужила эту землю больше, чем те, кто никогда не знал, что такое настоящий голод и настоящая тьма. И если Валар захотят судить нас, пусть сначала попробуют забрать камни у моих сыновей. Маэдрос долго смотрел на нее. Он представил берега Валинора, сияние Древ, которое когда-то потерял, и лицо своей матери. А потом он представил, как Гхаш, в вороненой стали, ступает на белый песок Альквалондэ, ведя за собой двоих рыжих клыкастых принцев, в чьих руках горит Истинный Свет Эа.