ИМЕНА ОГНЯ

Дни в Химринге слились в бесконечную череду серых сумерек и ледяных рассветов. Гхаш вела себя тише тени в заброшенном склепе. Она не пыталась очаровывать братьев, не отдавала приказов страже и не выходила за пределы отведенных ей покоев без надобности. Она была хищником в засаде, чей расчет был прост и неумолим. Она просто ждала наступления темноты. Каждую ночь Маэдрос заходил в спальню, и тяжелые двери отсекали его от внешнего мира, от чести и от света звезд. Гхаш не требовала клятв в верности, не искала бесед о высоком. Она просто брала свое. С той же пугающей эффективностью, с какой она когда-то вела свои орды в бой, она забирала его силу, его время и его плоть. Маэдрос возвращался из-за этих дверей всё более бледным, всё более замкнутым, словно сама его сущность по каплям перетекала в это существо, ставшее его тенью. И вот, когда зима окончательно сковала северные отроги гор, тишина в Химринге стала еще более зловещей. Гхаш перестала затягивать свой стальной пояс. Она сидела в кресле у камина, наблюдая за тем, как Маэдрос разбирает донесения. Её кожа, казалось, стала плотнее, а взгляд — еще более сытым и глубоким. Под простой кожаной туникой отчетливо обозначился округлившийся живот. Она больше не нападала — она хранила. Она стала сосудом для того, чего так жаждал Моргот и чего так боялся весь Белерианд. — Оно растет, — произнесла она однажды вечером, когда Маэдрос замер у окна. Это не было вопросом. Это была констатация факта. — Оно сильное. Я чувствую, как в нем бьется твоя ярость, эльф. И моя тоже. Маэдрос не обернулся. Он смотрел на свои пальцы, которыми он сжимал подоконник. Весть о беременности Гхаш разлетелась по Химрингу мгновенно. Воины нолдор отводили глаза, когда Маэдрос проходил мимо. Келегорм и вовсе перестал появляться в крепости, проводя всё время на охоте, словно пытаясь смыть с себя этот позор в ледяных ручьях. * * * В Химринге раздался крик, не похожий ни на один другой. Это не был вопль боли или ярости, к которым привыкли эти стены. Это был первый плач тех, кто по всем законам мироздания не должен был существовать. Гхаш, всегда знавшая цену плоти и крови, лежала на ложе, тяжело дыша. Она, матриарх, привыкшая к суровым законам выживания, была ошеломлена не меньше эльфийских целителей. Она ждала одного наследника — инструмент власти, залог Камня. Маэдрос и Гхаш не знали — орки о таком обычно не ведают, а среди эльдар это случалось столь редко, что никто и не догадывался, что именно на самом деле зреет в ее чреве. Но Моргот наделил своих рабов темной плодовитостью, чтобы их легионы не иссякали, да и в роду Финвэ были... прецеденты, когда жизнь расцветала с удвоенной силой. В главном зале Химринга воцарилась тишина, когда тяжелые двери родильных покоев распахнулись. Гхаш вышла сама. Она пошатывалась от смертельной усталости, ее лицо было серым от перенесенного напряжения, но она шла твердо, не принимая помощи, предъявляя мужу итог своего долгого ожидания. Она несла двоих младенцев, завернутых в шелковые эльфийские пеленки. Гхаш подошла к колыбели, искусно вырезанной гномами по заказу Маэдроса, и осторожно положила туда детей. Маэдрос замер, долго всматриваясь в них. Оба младенца были рыжими, как закатное пламя самого Майтимо. Их кожа была почти прозрачной, эльфийской, а когда один из новорожденных открыл глаза, на присутствующих взглянуло само серое небо Химринга — глаза Маэдроса, ясные и пронзительные. Но когда второй ребенок зашевелился и зевнул, в свете факелов отчетливо блеснули крошечные, острые, как иглы, клыки. В зале повисла мертвая тишина. Братья-феаноринги замерли, не зная, обнажать мечи или падать на колени. И тут тишину разорвал смех. Маэдрос, бледный, изможденный месяцами добровольного плена в собственной спальне, начал хохотать. Это был не смех безумца, это был триумф игрока, который сорвал банк, поставив на кон собственную душу. Он хохотал так громко и неистово, что стража на стенах вздрогнула. Вся тяжесть последних месяцев, весь холод и стыд испарились в одно мгновение. Его лицо сияло таким светом, какого не видели со времен Тириона. Маэдрос рванулся вперед, подхватил Гхаш — тяжелую, измученную, пропахшую солью и сталью — на руки, словно она была легкой как пушинка эльфийской девой, и закружил по залу под ошеломленными взглядами братьев. — Ты понимаешь?! — торжествующе выкрикнул он, смеясь так громко, что своды дрожали. — Ты понимаешь, что ты сделала?! Он бережно поставил ее на ноги, но не выпустил из объятий, оборачиваясь к братьям и указывая на колыбель. Его глаза сияли безумным восторгом. — Была дана нерушимая Клятва! — его голос гремел под сводами. — Клятва именем Эру и Пустоты, которую Моргот произнес в своем безумном злорадстве! В клятве Врага ясно сказано: Сильмарилл он положит в руки ребенка как дар. Один камень — в одни руки. Он ждал моего наследника, как заложника, оставляя последний Камень себе! Маэдрос резко обернулся к окну, в сторону Ангбанда. — Сколько их осталось у Врага в короне? Два! А сколько детей родилось сегодня здесь, в Химринге? Двое! Моргот поклялся! Он не сказал «первенцу», он сказал «ребенку от этого союза»! Теперь ему придется отдать оба! Он хотел превратить нас в посмешище! Он хотел выжечь нашу гордость! А в итоге он сам, принужденный собственной Клятвой, вынет оставшиеся камни из своей короны и отдаст их моим сыновьям! У него не останется ничего! Ни одного Сильмарилла! Клятва Моргота сожрет его самого, если он не отдаст их сейчас же! Маэдрос снова захохотал, прижимая к себе Гхаш. — Наша Клятва будет исполнена! В Ангбанде в этот момент наступила такая тишина, что было слышно, как осыпается ржавчина с железного трона. Моргот смотрел на свою корону, в которой еще сияли два камня, и чувствовал, как пугающая, неодолимая сила его собственной Клятвы начинает медленно, но верно сжимать его горло.