Цепи Фестиваля

Я сидел на земле, прижав колени к груди, и слёзы всё ещё катились по щекам, смешиваясь с пылью от фестивальной площадки. Шум толпы доносился приглушённо, как эхо из другого мира, а эти трое — Гамо, Йоши и Сакура — стояли передо мной, опустив головы. Их лица, обычно полные той уверенной, игривой энергии, теперь казались растерянными, почти виноватыми. Но я не мог простить. Не сразу. Ярость жгла внутри, как открытая рана, и слова вырывались сами собой, грубые и острые, словно ножи. "Извиняетесь? Ха! Как будто это что-то меняет!" — заорал я, вскакивая на ноги, но ноги подкосились, и я снова шатнулся. "Вы меня унизили перед всей школой! Таскали на поводке, как какую-то собаку! Гамо, ты всегда такая — думаешь, что твоя сила даёт право издеваться? Ты просто хулиганка с ухмылкой! А вы, Йоши и Сакура, просто поддакиваете, как слепые! Йоши, ты молчишь, но твоё молчание — это соучастие! Ты видела, как я краснею от стыда, и ничего не сказала! А Сакура — ты с твоими фальшивыми улыбками, 'мы тебя защитим', да? Это была защита? Вы все — монстры! Я вас ненавижу! Ненавижу каждую секунду этого фестиваля из-за вас!" Мои слова сыпались градом, я тыкал пальцем в их сторону, не давая им вставить ни слова. Гамо попыталась что-то сказать — "Семпай, подожди..." — но я перебил: "Заткнись! Не смей меня называть 'семпай'! Вы все одинаковые — Нагаторо, вы, вся эта школа! Думаете, что можете играть со мной, как с игрушкой, а потом 'прости'? Нет! Я ухожу! И больше никогда не подойду к вам близко!" Я оттолкнул протянутую руку Сакуры, которая всё ещё держала платок, и, шатаясь, побрёл прочь от их уголка. Шея горела от следа ошейника, слёзы слепили глаза, но я не оглядывался. Фестивальные огни мелькали вокруг — яркие фонарики, смех, запах жареных такояки, — но всё это казалось далёким, чужим. Я просто шёл, бормоча под нос: "Никогда больше... Никогда..." Я дошёл до края площади, где толпа редела, и прислонился к дереву, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, а в голове крутились воспоминания: их смех, поводок, аплодисменты одноклассников. Но потом... потом что-то кольнуло. Я вспомнил их лица в том полумраке — не насмешливые, как раньше, а... другие. Гамо не ухмылялась, её глаза были влажными, как будто она сама на грани слёз. Йоши, всегда такая спокойная, кусала губу, её руки дрожали. Сакура шептала "бедный семпай", и в её голосе не было фальши — только искреннее беспокойство. "Они... правда жалеют?" — подумал я, вытирая лицо рукавом. Может, это была не просто шутка, вышедшая из-под контроля? Может, под всей этой игривостью скрывались настоящие чувства? Те шёпоты, которые я не расслышал... "Люблю его, семпая". Нет, это не могло быть правдой. Или могло? Я замер, глядя на фестивальную суету. Они изменились — я видел это в их глазах. Не те самоуверенные девчонки, которые всегда дразнили, а... уязвимые. Гамо, которая обычно прятала эмоции за агрессией, теперь выглядела потерянной. Йоши, тихая и сильная, казалась хрупкой. Сакура, с её лёгкостью, — искренней, без масок. "Если я уйду вот так, то потеряю... что? Дружбу? Или больше?" — подумал я, и ноги сами понесли меня обратно. Сердце стучало, но теперь не от страха, а от странного тепла. Я вернулся к тому уголку за палатками, и они всё ещё были там — сидели на земле, тихо переговариваясь, с опущенными плечами. "Семпай?" — Гамо вскочила первой, её глаза расширились от удивления. "Ты... вернулся?" Я кивнул, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. "Я... я не знаю. Просто... ваши лица. Вы правда жалеете. Я видел. И... может, я перегнул с грубостью. Но это было ужасно." Они не дали мне договорить. Гамо шагнула вперёд, её обычная сила сменилась мягкостью — она просто обняла меня, крепко, прижимая к себе, как будто боялась, что я снова уйду. "Прости, семпай. Мы идиотки. Не хотели тебя ранить по-настоящему." Её голос дрогнул, и я почувствовал, как она уткнулась лицом в моё плечо — теплое, настоящее объятие, без поддразнивания. Йоши подошла следом, её руки обвили меня с другой стороны, тихие и надёжные. "Мы изменились, семпай. Обещаю. Больше никаких шуток, которые ранят." Она не говорила много, но её объятие было крепким, успокаивающим, как якорь в шторме. Сакура присоединилась последней, хихикнув сквозь слёзы: "Ты такой милый, когда злишься... Но seriously, прости нас!" Она обняла нас всех, её лёгкость вернулась, но теперь с теплотой — не фальшивой, а искренней. Мы стояли так, втроём (или вчетвером?), крепко сцепившись, и слёзы мои высохли. Это было странно — после всего унижения, — но в их объятиях я почувствовал... безопасность. Они изменились, и я тоже. Гамо отстранилась первой, вытирая глаза: "Давай забудем это. Пойдём на фестиваль? Вместе. Без поводков и шуток." Я улыбнулся — впервые за вечер. "Да. Пойдём." Мы вышли из укрытия, и фестиваль ожил вокруг нас. Гамо взяла меня под руку — не грубо, а легко, как подруга. Йоши шла рядом, иногда касаясь моего плеча, чтобы убедиться, что я в порядке. Сакура болтала без умолку: "Смотри, там эстафета! Или лучше такояки? Ой, а фонарики! Семпай, что хочешь?" Мы ели жареные шарики, сидя на скамейке, и смеялись над дурацкими аттракционами — Гамо пыталась выиграть плюшевого медведя в тире, промахиваясь с комичным видом, Йоши тихо подшучивала над ней, а Сакура кормила меня кусочками, хихикая. Толпа гудела, огни мерцали, музыка играла, и на этот раз я не чувствовал себя жертвой — я был с ними, равный, в тепле их компании. Фестиваль, который начался как кошмар, кончился как... начало чего-то нового. Шепот Гамо на ухо, когда никто не слышал: "Спасибо, что вернулся, семпай." И я знал — цепи сорваны навсегда.