Цепи Фестиваля

Я, Наото Хатидзё, всегда думал, что фестиваль школы будет просто ещё одним днём, полным шума, еды и тех дурацких аттракционов, где все притворяются, что им весело. Но этот день обернулся кошмаром. Всё началось так внезапно, что до сих пор кажется сном — или, скорее, дурным сном, из которого я не могу проснуться. Я чувствовал себя полной развалиной: сердце колотилось, как барабан, руки дрожали, а в голове крутилась только одна мысль — "За что мне это?" Это было после той безумной победы на конкурсе. Я даже не сразу понял, что произошло. Гамо Йоши и Сакура — только что разнесли всех на том соревновании по борьбе, где они представляли наш класс. Толпа , хлопала, а они сияли, как героини манги. Но потом... потом они повернулись ко мне. "Эй, семпай!" — крикнула Гамо с этой своей фирменной ухмылкой, которая всегда заставляла меня нервничать. Прежде чем я успел отреагировать, они окружили меня, схватили за руки и... пленили? Слово кажется глупым, но именно так это и выглядело. Йоши, с её тихой силой, просто подхватила меня под локоть, Сакура хихикнула и взяла за другую руку, а Гамо, как всегда в центре, накинула на мою шею этот дурацкий ошейник — дешёвый, фестивальный, из яркой ленты с колокольчиком, но он сидел так туго, что я едва мог дышать. "Ты теперь наш трофей, семпай!" — засмеялась Гамо, подмигивая. Они пытались быть милыми — ну, по-своему. Йоши погладила меня по плечу, бормоча что-то вроде "Не бойся, это шутка", а Сакура добавила: "Мы тебя защитим!" Но для меня это было унижением. Я дёргался, пытался вырваться, но толпа вокруг аплодировала, думая, что это часть шоу. А потом они... вызвали её. Нагаторо. "Эй, ты! Хочешь своего семпая обратно? Докажи на конкурсе!" — выкрикнула Гамо, и вот уже Нагаторо, с пылающими щеками и кулаками, согласилась. Конкурс был яростным — перетягивание каната, какие-то эстафеты, — но Гамо, Йоши и Сакура были неудержимы. Они победили. Легко, как будто это было предрешено. Нагаторо стояла там, тяжело дыша, с поражённым видом, а я... я просто висел на этом ошейнике, чувствуя себя полной ничтожностью. После победы они повели меня — буквально. Гамо взяла поводок, сделанный из той же ленты, и потащила через фестивальную площадь. "Пошли, наш маленький пёсик!" — поддразнила она, но в голосе сквозила странная нежность, не слишком навязчивая. Йоши шла рядом, иногда поправляя ошейник, чтобы он не натирал, а Сакура несла мои вещи, болтая о чём-то лёгком, вроде "Смотри, какие фонарики красивые!". Они старались быть милыми — не грубыми, как Нагаторо иногда, а скорее игривыми, с лёгким касанием, улыбками, которые должны были меня успокоить. Но для меня это было пыткой. Шею жгло, ноги подкашивались, а в груди нарастала такая тоска, что слёзы уже жгли глаза. Я чувствовал себя собакой на поводке — жалкой, беспомощной, выставленной на посмешище перед всей школой. "Пожалуйста, отпустите..." — пробормотал я, но они только засмеялись, думая, что я шучу. Мы отошли в тихий уголок за палатками, где шум фестиваля стал глуше. Там, в полумраке, они остановились, и я услышал шёпот. Гамо наклонилась к Йоши и Сакуре, её голос был таким тихим, что я не разобрал слов, но интонация... она была тёплой, почти признанием. "Я... люблю его, семпая," — прошептала она, и Йоши кивнула, добавив что-то вроде "Я тоже, он такой милый". Сакура хихикнула: "И я! Но тихо, он не должен знать". Я не услышал — слёзы уже катились по щекам, заглушая всё. Я упал на колени, всхлипывая: "Отпустите меня! Пожалуйста, это ужасно! Я не собака, я... я ничего не сделал! Вы меня унижаете, как она!" Мои слова хлынули потоком — я грубил, не сдерживаясь: "Вы все сумасшедшие! Гамо, ты всегда такая агрессивная, Йоши, ты просто молчишь и смотришь, как меня мучают, а Сакура — ты притворяешься милой, но это фальшь! Отпустите, или я... я закричу!" Слёзы лились, я дёргал ошейник, царапая кожу, чувствуя себя полным идиотом и жертвой одновременно. Ужас накрывал волнами: одиночество, стыд, страх, что это никогда не кончится. Сакура первой отреагировала. Она наклонилась ко мне, её глаза расширились от удивления, и шёпотом сказала подругам: "Ну и зачем мы его пленили? Смотрите, он плачет по-настоящему. Это же не шутка больше". Йоши кивнула, её обычно спокойное лицо сморщилось в беспокойстве: "Да, согласна. Отпустим. Бедный семпай". Гамо вздохнула, но не спорила. Они быстро расстегнули ошейник — лента соскользнула, оставив красный след на шее. "Извини, семпай," — пробормотала Гамо, её голос потерял игривость. "Мы не хотели... ну, так вышло. Шутка вышла из-под контроля". Йоши добавила тихо: "Прости нас. Мы не думали, что тебе так плохо". Сакура протянула мне платок: "Вот, вытри слёзы. Мы просто... рады были победить". Но я не слушал. Слёзы жгли, ярость кипела. "Извиняетесь? Серьёзно? Вы меня как собаку таскали по всему фестивалю! Все видели! Я вам не трофей, не игрушка! Уходите, оставьте меня в покое!" — кричал я, отмахиваясь от их рук, грубя ещё сильнее: "Вы все одинаковые — думаете, что можете издеваться и потом 'прости'? Нет! Я вас ненавижу за это!" Они стояли, опустив глаза, а я сидел на земле, дрожа от рыданий, чувствуя, как весь мир рушится. Фестиваль гремел вдали, но для меня он кончился в тот миг — в цепях унижения, которые они только что сняли, но след от которых жёг душу.