Цепи Фестиваля

Фестиваль затихал, огни фонариков тускнели, а мы, уставшие, но довольные, шли по вечерним улицам. Гамо, Йоши и Сакура не хотели отпускать меня одного — "После всего этого? Ни за что!" — засмеялась Гамо, и мы все вместе направились ко мне домой. Мои родители были в отъезде, так что дом пустовал, и идея показалась естественной. По пути я молчал, переваривая вечер: унижение сменилось теплом, их объятия всё ещё ощущались на коже. Но в глубине души шевельнулось что-то странное — воспоминание об ошейнике, поводке, их заботливых касаниях. Это было унизительно, да, но... возбуждающе? Нет, я отогнал мысль. Или не отогнал? Мы вошли в мою комнату — скромную, с постерами манги на стенах и беспорядком на столе. Девчонки расселись на футоне, Сакура сразу схватила пульт от телевизора, а Йоши налила всем чая из кухни. Гамо села рядом со мной, её плечо коснулось моего, и она подмигнула: "Ну что, семпай, вечер удался?" Я кивнул, но внутри всё кипело. Наконец, не выдержав, я выпалил неожиданно, даже для себя: "Слушайте... я подумал. То, что было на фестивале... мне... даже понравилось. Быть вашим... питомцем. Носить ошейник. Только не публично, ладно? Дома, с вами. Если вы не против." Повисла тишина. Они уставились на меня — Гамо с открытым ртом, Йоши замерла с чашкой в руках, Сакура пискнула: "Эээ... ты реально извращенец?!" Шок в их глазах был таким искренним, что я покраснел до корней волос. "Я не извращенец! Просто... это было... близко. Вы заботились обо мне, даже в той шутке. И я... доверяю вам теперь." Гамо первой опомнилась, её губы растянулись в ухмылке — той самой, фирменной, но теперь с искрой возбуждения. "Хорошо, извращенец Семпай ," — произнесла она твёрдым, игривым тоном, который заставил моё сердце подпрыгнуть. "На колени. Если хочешь быть нашим питомцем, то давай по правилам." Я опустился на колени перед ними, чувствуя прилив адреналина — смесь стыда и удовольствия. Они переглянулись, и в их глазах мелькнуло что-то новое: не насмешка, а нежность, смешанная с властью. Гамо встала, подошла ближе и, не говоря ни слова, взяла ленту от ошейника — ту самую, с фестиваля, которую Сакура прихватила "на память". Она надела её на мою шею, туго, , пристегнув колокольчик. "Хороший мальчик," — прошептала она, проводя пальцами по моей щеке. Йоши и Сакура присоединились, сидя по бокам. Их игра началась медленно, интимно — без грубости, только с их теплом. Гамо взяла импровизированный поводок — просто верёвку от штор, — и слегка потянула, заставляя меня ползти по ковру к футону. "Покажи, как ты рад быть нашим," её голос низкий, вибрирующий. Я пополз, колокольчик звенел тихо, и это звук отозвался во мне волной — я чувствовал себя уязвимым, но в безопасности. Сакура хихикнула, поглаживая мои волосы: "Милый пёсик! Смотри, он краснеет!" Она наклонилась и поцеловала меня в лоб, легко, но её пальцы скользнули по моей спине, вызывая мурашки. Йоши, всегда тихая, взяла мою руку и положила на своё колено: "Не бойся, семпай. " Она гладила мою ладонь, её прикосновения были медленными, успокаивающими, пока Гамо тянула поводок, заставляя меня подползти ближе к ней. "Поцелуй мою руку, питомец," — сказала Гамо, и я подчинился, чувствуя вкус её кожи — солоноватый от фестиваля. Она засмеялась, но мягко прижала мою голову к своему бедру, обнимая. Игра набирала обороты: они по очереди гладили меня, шептали команды — "Сидеть!", "Лежать!" — но всё это было ласково, с поцелуями в щёки, шею, даже лёгкими касаниями губ к губам. Сакура кормила меня печеньем из рук, Йоши массировала плечи, а Гамо... Гамо держала поводок, её глаза горели, и она иногда прижималась ближе, позволяя мне почувствовать тепло её тела. Это длилось минут двадцать — не слишком долго, но достаточно, чтобы я задрожал от смеси возбуждения и близости. Никакого насилия, только их забота, обернутая в игру, где я был центром их внимания. Наконец, Гамо сняла ошейник, поцеловав след на шее: "Хватит на сегодня, извращенец. Ты был хорошим." Мы все рассмеялись, напряжение спало, и они помогли мне встать. "Теперь спать," — зевнула Сакура. Мы устроились на футоне — тесно, все вместе: я в центре, они вокруг. Но перед сном они переглянулись, как по какому-то заговору, и по очереди склонились ко мне. Сначала Гамо, её губы прижались к моим — твёрдый, страстный поцелуй. "Я люблю тебя, семпай," — прошептала она, её дыхание горячее. Затем Йоши, нежно, почти робко: "И я люблю тебя. Ты особенный." Её поцелуй был мягким, как шёпот. Сакура закончила — игриво, но искренне: "Люблю, люблю! Не уходи от нас." Её губы коснулись моих с лёгким смехом, и она прижалась щекой. Я лежал, ошеломлённый, чувствуя их тепло вокруг. Впервые за долгое время — после всех дразнилок, унижений, одиночества — я был счастлив. По-настоящему. Их признания эхом звучали в голове, пока сон не накрыл нас всех, сплетённых в одно теплое .