Правила игры

Следующие две недели стали адом, в котором Минхо не мог признаться даже самому себе. На площадке всё осталось по-прежнему. Они всё так же спорили по поводу каждой тактики, всё так же мешали друг другу на тренировках, всё так же боролись за внимание тренера.  Минхо перехватывал мячи, предназначенные Джисону. Джисон блокировал его броски с особым цинизмом, ухмыляясь при этом. Они не подавали друг другу руки после матчей, не обменивались ни единым словом, кроме ругани. Но теперь эта вражда обрела новую форму. Они встречались ночью. В комнате Джисона, в тишине спортивного общежития, когда весь мир засыпал. Первые разы были спонтанными, грубыми, почти жестокими. Они не разговаривали, не смотрели друг другу в глаза. Только тела, только хватка, только попытка утвердить превосходство. Но постепенно что-то изменилось. Не примирение, нет. Скорее, осознание. Они оба поняли, что это не закончится, что теперь они связаны этой тайной, этой зависимостью, этой войной, которая велась иначе. Минхо начал приходить раньше. Не потому что скучал, он отрицал это даже в мыслях. Просто хотелось видеть, как Джисон жуёт ручку, разбирая тактику. Как ходит из угла в угол перед важными матчами. Как смеётся с младшекурсниками, громко, непринуждённо, совсем не так, как с ним. Они начали разговаривать. Осторожно, между поцелуями, между прикосновениями. Минхо узнал, что Джисон мечтает о профессиональной карьере, но боится не справиться. Что переживает за младшего брата-астматика. Что пишет песни по ночам, но никому не показывает. Джисон узнал, что Минхо мечтает о тренерской работе в национальной сборной. Что звонит отцу в Пусан каждое воскресенье. Что коллекционирует винтажные баскетбольные карточки, у него даже есть редкая карточка Майкла Джордана, которую он бережёт как зеницу ока. Но эти разговоры не смягчали вражду. Они лишь добавляли сложности. Теперь Минхо знал, что за вспыльчивостью Джисона скрывается страх. Теперь Джисон знал, что за холодностью Минхо – одиночество. Они узнавали друг друга, чтобы лучше знать, где уязвить. Чтобы понимать, как вести эту войну. И всё же, когда Минхо лежал ночью в кровати Джисона, слушая его дыхание, он чувствовал что-то опасное. Что-то, что было сильнее ненависти. Что-то, что он не мог назвать, потому что боялся потерять контроль. Он не был влюблён. Это было бы слабостью. Это было бы поражением. Но он не мог перестать приходить. Не мог перестать желать. Не мог перестать сражаться, и с Джисоном, и с собой.

***

Спустя пару дней, когда луна освещала пустой спортзал сквозь высокие окна, они оба нашли причины задержаться после тренировки, Минхо «отрабатывал штрафные», Джисон «разбирал тактику». На самом деле они ждали. Ждали, пока все уйдут. Ждали, пока двери закроются. Ждали друг друга. — Ты сегодня был неплох, — произнёс Джисон, подходя к линии штрафного броска. — Для  человека, который не умеет пасовать. Минхо обернулся. Джисон был слишком близко, вызывающе близко. Его волосы всё ещё были мокрыми от пота, майка прилипала к телу, обрисовывая мышечный рельеф. — А ты был посредственным, — ответил Минхо, и в его голосе не было комплимента. — Тот пас на Чанбина… чистое везение. — Везение? — Джисон усмехнулся, делая шаг вперёд. Теперь между ними оставались считанные сантиметры. — Я просто читал твою защиту. Ты предсказуем, Минхо. Слишком предсказуем. — Иди к чёрту. — Ты первый начал. Они смотрели друг на друга в полумраке. Лунный свет рисовал серебряные полосы на паркете, и в этой нереальности, где не существовало команды, тренера, правил, осталось только они двое и их война. Минхо сделал шаг. Затем ещё один. Они стояли вплотную, и он чувствовал тепло тела Джисона, слышал его дыхание, видел, как дрожат ресницы. — Ты не выиграешь, — прошептал Минхо, и это прозвучало как обещание, как угроза, как вызов. — Посмотрим, — Джисон не отступил. Его глаза горели в лунном свете вызовом, желанием, ненавистью. — Время покажет. Их губы встретились с силой столкновения, горячо, жестоко, без нежности. Руки Минхо сжали бёдра Джисона, тянули ближе, требовали подчинения. Джисон вцепился в его волосы, притягивал, кусал нижнюю губу до боли. — Здесь нельзя, — выдохнул Минхо, но его руки продолжали исследовать, требовать, завоёвывать. — Тогда пойдём, — Джисон оторвался, его дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Если ты не боишься проиграть. — Я никогда не проигрываю. — Тогда докажи это. Они собрали вещи за секунды, не говоря ни слова. Сердца колотились в унисон, адреналин бурлил в крови, разум затуманивался желанием сражаться и обладать. В комнате Джисона дверь захлопнулась, и они сцепились друг с другом с новой силой. Одежда рвалась, летела в стороны, майки, шорты, нижнее бельё – всё смешалось в хаосе на полу. Они падали на кровать вместе, переплетаясь руками и ногами, целуя каждый дюйм обнажённой кожи, кусая, царапая, оставляя следы. Минхо перекатил Джисона на спину и навис сверху, его руки сжимали запястья, прижимая к матрасу. — Сдаёшься? — прошептал он у самых губ, чувствуя, как дрожит тело под ним. — Никогда, — выдохнул Джисон, и его глаза горели вызовом. — Тебе придётся заставить меня. Минхо усмехнулся, жестко, без юмора. Он целовал шею Джисона, его ключицы, опускался ниже, к соскам, к животу, к тому, что уже требовало внимания. Джисон содрогался под каждым прикосновением, его пальцы впивались в плечи Минхо, оставляя следы ногтей, но он не кричал, только тяжело дышал, прикусывал губу и тянул ближе. — Минхо… — выдохнул он, когда Минхо взял его в рот. — Чёрт… Минхо двигался медленно, расчётливо, с той же точностью, с какой бросал трёхочковые. Он знал, где нажать, где остановиться, где ускориться. Он контролировал каждую секунду, каждое движение, каждую реакцию. Джисон изгибался под ним, его дыхание превращалось в прерывистые стоны, но он не сдавался, его руки пытались освободиться, пытались перехватить инициативу. Джисон собрал волю в кулак, напряг мышцы и перекатил их, быстро, неожиданно, с силой, которую Минхо не ожидал. Теперь он лежал на спине, а Джисон навис над ним, глядя сверху вниз с победной ухмылкой, прижимая его запястья к подушке. — Моя очередь, — прошептал он, и в его голосе не было подчинения, это был триумф, обещание доказать своё превосходство. — Ты мухлюешь, — прошипел Минхо, но его тело предавало его, реагируя на каждое прикосновение. — Я выигрываю, — поправил Джисон, и его руки скользили по телу Минхо с такой же расчётливой точностью, с какой он вёл мяч в ключевой момент матча. — И я заставлю тебя признать это. Он вошёл в Минхо медленно, осторожно, но без колебаний – следя за каждой реакцией, изучая, запоминая, используя. Минхо вцепился в его плечи, его ногти оставляли следы на коже. — Признай, что я лучше, — прошептал Джисон у самого уха, двигаясь внутри него с ритмом, который сводил с ума. — Никогда, — выдохнул Минхо, но его голос дрожал, и это звучало как поражение. Они двигались вместе, находя ритм, который был только их. Джисон целовал его шею, шёпотом произносил его имя, и Минхо чувствовал, как теряет контроль, как сдаётся, как падает. Но даже в падении он боролся, его руки скользили по спине Джисона, сжимали его бёдра, требовали, чтобы тот тоже потерял себя. Когда оба кончили, Джисон упал рядом, тяжело дыша. Победа и поражение смешались в их переплетённых телах, в общем дыхании, в тишине, которая не нуждалась в словах. — Ничья, — пробормотал Минхо, и в его голосе не было признания поражения. — Временная. Джисон усмехнулся устало, но с тем же вызовом. — Завтра на площадке я тебя уничтожу. — Увидим. Они лежали в тишине, и Минхо почувствовал, как Джисон берёт его за руку, осторожно, словно проверяя, не отдёрнёт ли он. Минхо не отдёрнул. Он сжал её в ответ, и в этом жесте не было нежности, только перемирие перед следующей битвой. Они заснули вместе, рука в руке, тела прижатые друг к другу, но разумы всё ещё ведущие войну, которую нельзя было выиграть, и которую невозможно было проиграть.